Неискушённый

Прошла коронация, но не как в прошлый раз. Это событие оказалось поистине радостным, и шикарный бал люди забудут ещё не скоро. Дворец вернул себе прежнее очарование: в стенах его вновь стало тепло и светло, не стихали голоса и смех, а в оранжерее зацвели растения. Снова стало зелено и свежо, и аромат цветов разносился по коридорам, не стесняясь заглядывать и в покои. Словом, находиться во Дворце Дезрозье было приятно. Сюда хотелось возвращаться раз за разом. Всем, кроме Элейн. Она это место больше домом не считала и всё спешила уйти, обрести новое пристанище, где каждый угол не будет служить напоминанием о страшных событиях. Свою семью Элейн потеряла и намеревалась создать новую. Её ничто не держало больше. И Антал старался как можно быстрее решить вопрос с их новым домом. А сейчас они с Рамоном сидели в гостевой комнате у камина и беседовали. — Почему бы вам не остаться в Домне? Ведь у тебя там есть дом. Антал покачал головой: — Нет. Я хочу место более уединённое. Это пойдёт на пользу как Элейн, так и мне. Я присмотрел дом в горах… Рамон вскинул брови: — В горах?! Не слишком ли далеко? — У нас будет тихо. Только ветряной колокольчик повесим на крыльце. — Как мало нужно для счастья! Я мог бы выделить вам землю. Мог бы приказать построить особняк. В конце концов, когда-нибудь у вас появятся дети. Им потребуется много места. Антал усмехнулся, закатив глаза: — Рамон! Перестань. Мы уже всё решили. Но если потребуется твоя помощь, то сразу сообщим. — Только попросите, и я всё сделаю! Антал протянул руку и сжал плечо Рамона: — С тобой не пропадём, это точно. — Ну ещё бы! — вскинул голову король. — Я ведь вас люблю всё-таки. — А мы любим тебя! Но теперь расскажи-ка лучше, как тебе в роли монарха? Рамон серьёзно задумался и, закинув ногу на ногу, уставился в огонь. Ответил он не сразу. — Раз судьба так распорядилась, то я, видимо, был для этого рождён. Он взглянул на Антала с горящими глазами и улыбкой: — Мне легко, Антал. Конечно, я осознаю ответственность. Но столь огромная власть мне не в тягость. Я изо дня в день планирую будущее и продумываю каждый свой шаг. Я уже знаю, какое наследие желаю оставить потомкам. Для этого придётся много работать, но как иначе? Я готов к трудностям. И всё преодолею. Теперь, когда скверны больше нет, только и остаётся радоваться каждому наступившему утру. Кажется, я и горы свернуть способен! Антал хихикнул: — Да уж, в тебе-то я не сомневаюсь! Ни одна гора перед тобой не устоит. И кстати о скверне… Расскажешь о своём походе в театр? Рамон вздохнул, вцепившись в подлокотники кресла. Этот разговор не давался ему легко. Бартоломью был похоронен ещё до коронации, но эта боль, по всей видимости, с Рамоном останется на всю жизнь. Тот единственный изъян в его будущем. Наверное, со многим он мог смириться, но именно Бартоломью ему всегда будет не хватать. Просто есть незаменимые люди, вот и всё. И, к сожалению, иногда они уходят навсегда. — Я расскажу, — согласился король. — Но в первый и последний раз.

***

Когда вернулся Сальваторе, и благословение его начало восстанавливаться, Рамон решил действовать. Ждать он больше не хотел и, как только смог встать на ноги, отправился к богу за советом. Или, вернее, за разрешением. Отыскал его в оранжерее и, склонившись, попросил: — Позвольте мне самостоятельно упокоить Бартоломью. Это всё, о чём я прошу, мой бог. Для меня это очень важно. Сальваторе выслушал, но сразу ответа не дал. Он прекрасно знал, как близки они были с принцем. Наблюдал за их дружбой, начиная с самого детства. Потому он вовсе не удивился, что именно Рамон выразил отчаянное желание разобраться с проклятым в одиночку. — Ты всё ещё слаб, — ответил Сальваторе с грустью. — А принц сейчас силён как никогда. И опасен. Опаснее, наверное, только сама Тенебрис! — У меня хватит сил его одолеть. — Рамон, мы не можем потерять ещё и тебя. Одумайся! Я могу сам упокоить Бартоломью. Рамон не повысил голос, как поступил бы обычно, ведь понимал, кто перед ним. И всё же ему страшно хотелось поспорить, отстоять своё решение. Он подумал даже, что готов подорвать доверие к себе и утратить уважение, лишь бы сделать по-своему. В конце концов, он ничего дурного не задумал! Не на преступление шёл! — Это важно для меня, — повторил Рамон настойчивее. — Я хочу сделать это сам. Всё-таки в первую очередь он — наш Бартоломью, принц! А уже потом проклятый. Ему полагается уйти со всеми почестями, как и любому благословлённому. — Не спорю, но всё же я упокою его сам. Рисковать тебе не позволю. Думаешь, мне не больно, Рамон? Вы росли на моих глазах. Считаешь, меня не беспокоит тот факт, что, вернувшись, я застал развалившиеся семьи, которые оставлял в добром здравии и благополучии? Ваша жизнь для меня слишком дорога и ценна. А если и ты там погибнешь? Ты и так практически из мёртвых восстал! — Бартоломью меня не тронет, — тихо произнёс Рамон, закусив губу до боли. — Он не причинит мне вреда. Мне кажется, он меня узнает. Антал рассказывал, что я должен был погибнуть тогда в лесу, но этого не случилось. — Невозможно, чтобы он узнал тебя, Рамон. — Сальваторе отвернулся с тяжёлым вздохом. — «Посмертное проклятие» меняет до неузнаваемости, тебе ведь это известно. Что бы ни спасло тебя тогда, это точно не было по воле Бартоломью. — Хорошо, тогда позвольте Анталу сопровождать меня. Пусть он снимет с Бартоломью проклятие, а я просто буду рядом. Хочу поговорить с принцем в последний раз. Пусть он меня не услышит, пусть не поймёт… Это неважно. Мне это нужно. Сальваторе задумался. Понимал ли он, что Рамон безбожно лгал? Неизвестно. Зато он наверняка знал одно: Рамону отказ разобьёт сердце. А оно у благословлённых нынче и без того всё в трещинах и сколах. — Что ж, если Антал пойдёт с тобой, то так и быть. Рамон торопливо поклонился: — Спасибо, мой бог! И тут же убежал, чтобы Сальваторе не успел передумать. Конечно, Рамон взял с собой Антала, ведь у театра караулило Павшее войско. Но внутрь он его не пустил. Попросил стоять снаружи и не вмешиваться. Тогда же на тот момент ещё прескверный снял проклятие с проклятых воинов. Но Рамон этого уже не видел. Он вошёл в театр решительно, захлопнув двери. В вестибюле — никого. Только смрад проклятых свечей стоял. А из зрительного зала доносились оркестровая музыка и овации. Ворвавшись в зал, Рамон сразу же направился к сцене, на которой неустанно выступал Бартоломью. Зрители, одурманенные свечами, и не заметили нарушителя, намеревающегося сорвать выступление артистов. Они, исхудавшие и истощённые, смотрели только на Нуто, восхищаясь его игрой. Люди с замиранием сердца ждали каждую его реплику и восхищённо вздыхали, стоило только стихам закончиться. Принц кружил по сцене, волоча за собой свой плащ в виде языков пламени. Костюм его давно испортился: тут и там виднелись дыры и грязные пятна. И движения стали ещё более неуклюжими, ломанными. Он то падал, спотыкаясь, то вставал вновь, качаясь из стороны в сторону. Бартоломью взмахивал руками, произнося с жаром заученные строки собственной пьесы, но периодически отвлекался из-за того, что воротник уже не мог удержать его голову на сломанной шее. Она то и дело заваливалась набок. Рамон минул партер и остановился прямо перед сценой, глядя на принца снизу вверх. Тот остановился, ощутив на себе чей-то взгляд — не одурманенный, а осознанный! — и утробно зарычал. Казалось, его разозлила неслыханная наглость нарушителя. Кто посмел срывать выступление?! Бартоломью медленно опустил глаза и отыскал Рамона, а потом указал на него пальцем и громко объявил: — Дьярви! Дух горных ветров явился сразиться со мной! И на сей раз не самозванец, а истинный, достойный моего внимания! Зрители активно выражали эмоции, крича то ли от восторга, то ли от ужаса. А Рамон тем временем поднялся на сцену. В руке он сжимал рукоять своего тяжеленного меча. Только на сей раз поднять его всё никак не получалось. Безоружный Бартоломью затанцевал вокруг, стараясь в каждое движение вложить столько грации, сколько в нём, вероятно, не было даже при жизни! И всё равно получалось плохо. Даже отвратительно. Однако никто не протестовал и не требовал прекратить выступление. Напротив — зрители поддерживали аплодисментами, а оркестр в оркестровой яме заиграл лишь громче и активнее. — Живу я ради разрушения! Мечтаю мир дотла спалить! Не обуздать моё стремление Людей несчастных покорить! Бартоломью начал напевать свои реплики, но Рамон тут же перебил его, вклинив свои: — Услышь меня, Дух разрушений, Сполна ты погубил людей! Довольно всех этих мучений, Пойди же прочь, гнусный злодей! Принц замер и возмущённо сверкнул глазами, ведь это было не по сценарию. Неправильно! В пьесе было не так! Но Рамон продолжил ещё громче и тоже принялся театрально расхаживать по сцене, играя искренне, без всякой издёвки: — Тебя сражу своим мечом, Низвергну в ледяную лужу, Я буду твоим палачом! И уничтожу твою душу! Но тут на обезображенном страшным гримом лице Бартоломью появилась зловещая улыбка. Он указал на Рамона и пропел: — Ты — Дьярви, Дух порывов ветра! Бесчинства мои прекратишь? А Рамон отвечал: — И песня твоя будет спета! Тебя, увы, я не прощу! Бартоломью пробежал через всю сцену, протягивая руки к шее Рамона, но остановился, превратив нападение в очередной танец. — Я смерть несу и жажду пепла! — хохоча, пел Нуто, кружа вокруг Дьярви. — Я боли и страдания отец! Вы не найдёте ослепительнее света, чем тот, что я несу — огня жестокого творец! Он остановился под звуки аплодисментов, заглянув Рамону в глаза, и произнёс низким, нечеловеческим голосом: — А коли так опасен я, коли не будет мне прощения… Ты победи скорее меня! Мне подари своё спасение… В душе моей лишь скверны смрад! И в сердце чёрном — пустота. Здесь умереть я буду рад. Закрою наконец глаза. Рамон внимательно слушал, но всё никак не мог поднять свой меч. Он поражался тому, что даже в таком состоянии Бартоломью экспромтом сочинял новые стихи. И как сгубить столь яркую душу? Как найти силы на убийство поэта? — Ты, Дьярви, вовсе мне не враг. И никогда им не был, знаешь? Явился ты рассеять мрак, В котором сам же утопаешь… Я на тебя зла не держу, Я тебя ждал, признаюсь честно! Я всё ещё с тобой дружу, В душе ты занимаешь место. Но час пришёл прощаться нам. Ты ухватись за меч покрепче… Бартоломью коснулся ледяными пальцами руки Рамона, заставляя занести-таки оружие над его головой. — Я тяготею к небесам, И только там мне станет легче. Проклятый принц посмотрел Рамону в глаза с мольбой. Зал стих. Напряжение нарастало. И даже оркестр смолк, наблюдая из оркестровой ямы за происходящим. Рамон в свою очередь так и замер, он и подумать не мог, что битвы не будет. Ему казалось, что с Бартоломью придётся сражаться, причём яростно, но тот предпочёл уйти со сцены красиво — достойно доиграв свою роль. — Ты слышишь меня, Бартоломью? — дрожащим голосом спросил благословлённый. — Понимаешь? Тот не ответил. Глаза его бешеные бегали, и шея подёргивалась из-за какого-то кошмарного тика. Но Рамон всё равно продолжил говорить, глотая слёзы: — Не знаю, есть ли что-то в этом изувеченном теле от тебя прежнего, но я всё равно хочу сказать… напомнить, как много ты значил для всех нас. И мы тебя не забудем никогда! Ты жив будешь, Бартоломью. В своих стихах, в наших сердцах и памяти. Я многим тебе обязан. Заиграла скрипка. Протяжно и до одури печально. — А даже если передо мной только Нуто, то знай: ты никогда не сжигал своим пламенем. Ты согревал и светил. И без тебя… Рамон проморгался, утирая слёзы рукой. — И без тебя теперь только холод и мрак. Ты навсегда останешься моим первым и единственным другом, Бартоломью. Моим братом. О, Пресвятой Сальваторе, просто невыносимо видеть тебя таким!.. Бартоломью вдруг тихо спросил: — Мы закончили пьесу? Конец? Рамон всхлипнул, набрав в лёгкие воздух: — Да. Да, мы закончили. Ты отыграл великолепно. Незабываемо! А теперь… Спи спокойно, принц. Спи спокойно, Нуто. Вокруг Рамона засияла аура благословения. Обеими руками он обхватил рукоять неприподъёмного меча, а потом пронзил им грудь Бартоломью. Зрители ахнули. Кто-то даже закрыл глаза от шока и ужаса. А Бартоломью пошатнулся и, кашляя кровью, медленно осел на пол. Тело его дёргалось, освобождаясь от проклятия. Рамон опустился на колени перед ним. Принц уходил. Угасали его глаза. Но рука вдруг из последних сил поднялась и опустилась на плечо благословлённому. — Спасибо… Рамон. — произнёс он хрипло. А потом закрыл глаза и угас. Совсем. Навсегда. Рамон не поверил своим ушам! Неужели?! Неужели напоследок он в самом деле его узнал? Назвал по имени! И захотелось вопить, захотелось в бессилии рухнуть рядом и тоже умереть. Но вместо этого Рамон прошептал: — Свидимся с тобой. Прощай. Скрипка замолчала. Зал тут же поднялся со своих мест и наградил артистов бурными аплодисментами. Женщины плакали, мужчины выкрикивали «Браво!». Словно какая-то злая насмешка! Людям было и невдомёк, что трагедия на сцене разыгралась реальная. Но они, одурманенные проклятыми свечами, продолжали восхищаться зрелищем. Рамон не смотрел на них. Он шептал молитву для упокоения души. И плакал, плакал, плакал…

***

Антал выслушал рассказ и в очередной раз убедился в том, насколько Рамон силён. Анталу множество раз доводилось убивать, но не тех, кого он любил. Он понятия не имел, как смог бы с этим жить. А вот Рамону как-то придётся. — Поэтому после того, как ты вышел из театра, не пожелал разговаривать. Рамон кивнул: — Да. Я и впредь не хочу больше. Ты расскажи всё Элейн сам. Потому что я не могу. И смотреть на её слёзы тоже не могу. Он скривился как от боли: — Если мне так больно терять названого брата, то каково ей лишиться своего близнеца? Представить страшно. Но давай больше не будем об этом. Незачем тревожить усопших слезами. Пусть Бартоломью, Нерон, моя мама, господин Гишар… и милая Евадне Реверди — девушка с восхитительным смехом — спят спокойно. Ты, вроде, хотел меня о чём-то попросить? Антал улыбнулся: — Можешь сделать так, чтобы сегодня в оранжерее никого не было? Рамон переменился в лице и тоже улыбнулся: — Это для Элейн? — Да. — Конечно, Антал. Это меньшее, что я могу сделать. — Договорились. Когда стемнело, Антал попросил Элейн ждать его в оранжерее. Сам он немного опаздывал, так как тщательно готовился. Крутился у зеркала, точно девица, желая выглядеть идеально. Он аккуратно уложил волосы, надел красивый костюм и до блеска начистил сапоги, а потом, выдохнув, поспешил на назначенную встречу. Элейн стояла у окна в окружении цветов. Но, честно говоря, рядом с ней они беспощадно меркли и терялись. Это первое, о чём подумал Антал, когда вошёл. Он бросил взгляд на стройную спину госпожи Дезрозье, едва не забыв всё то, что хотел сказать. А потом, набрав в лёгкие воздух и дрожа от волнения, тихо подошёл, встав рядом. — Ты хотел о чём-то рассказать, — заговорила Элейн. — Да. Маленькая забавная история. Видишь все эти звёзды на небе? Такая история с ними приключилась, ты не представляешь! Элейн улыбнулась, внимательно слушая. — Я всё никак не мог оторвать от них глаз. Вот как от тебя сейчас. А потом подумал: почему бы не достать одну из них? Он окинул взглядом небосвод. — Их там тысячи… Миллионы! Они и не заметят, если одно светло вдруг пропадёт. Поэтому я пошёл на воровство, Элейн. И достал звезду. Антал вытащил из-за пазухи маленькую роскошную коробочку с орнаментом и протянул Элейн. Глаза её засияли. Она засмеялась: — Ты всё-таки решил сделать мне серьги, из-за которых я пригласила тебя во дворец? — Я обязательно сделаю тебе те самые серьги. Сколько захочешь. Но здесь не они. Элейн приблизилась. Лица их оказались очень близко. Губы почти соприкасались. — Тогда открой и покажи мне, что там, — произнесла она томно. Антал поднял крышечку коробочки. В ней, зарывшись в бархат, лежало кольцо с бриллиантом. И впрямь камень этот сиял, как самая настоящая звезда. Антал понял это по тому, как перехватило дыхание у Элейн. Он вытащил кольцо и надел его на её палец. — Я хочу связать наши души. И пусть бог будет нам свидетель. Элейн дрожала, рассматривая невероятной красоты украшение. — Молю, не отвергай меня, — промолвил Антал тихо. — Ты хочешь… священный брак? — Я не врал, когда говорил, что хочу с тобой состариться. И быть с тобой даже после смерти. — Я хочу того же, — ответила Элейн уверенно, посмотрев ему в глаза. — И я согласна. Губы их сплелись в долгом и нежном поцелуе. А цветы вокруг стали тому свидетелями. Как и звёзды, сияющие сегодня ярче, чем обычно.

***

Церемонию сочетания душ было решено провести в маленьком храме в Домне. В свидетелях будет Рамон, как представитель монархии, выдающий даму королевского происхождения, будет господин Меро в лице священника, узаконивающего отношения, и, конечно, Сальваторе, который и проведёт обряд сплетения душ. На церемонию пригласили мало народу, среди которых лишь самые приближённые к короне семьи. Торжество не обещало быть большим и ярким. Хотелось просто побыть в кругу близких, выпить и потанцевать, а потом уйти домой. К себе домой. Антал не видел Элейн с самого утра — она, несомненно, готовилась. Антал же был готов давно и теперь сидел в своём старом доме в гостиной, растерянно глядя на приглашение, которое так и не решился отправить. Из мастерской его вальяжно вышел Рамон, по старой привычке примерив новые кольца. — Ну красота! Руки у тебя волшебные, Антал. Каждый раз поражаюсь, как ты такую прелесть делаешь! Он заметил вдруг напряжённое состояние Антала и поинтересовался: — Предсвадебный мандраж? — Это ведь даже не совсем свадьба. — Конечно. Это нечто большее. Нечто масштабнее. Но если серьёзно, в чём всё-таки дело? Антал показал приглашение, которое крутил в руках, и вздохнул: — Я не решился его отправить. Теперь вот думаю, как сильно об этом пожалею. Рамон взял приглашение и прочитал на нём имена родителей Антала. — А почему не отправил? Он пожал плечами: — Подумал… Нет, я был уверен, что они всё равно не придут! И тогда мне опять будет больно. А сейчас думаю, что, может, стоило… Всё-таки это важный день для меня. Судьбоносный. И я теперь не прескверный, а человек. Это же должно на что-то влиять? Рамон сел рядом, всё ещё не сняв новенькие кольца, и заговорил: — Их отсутствие сильно омрачит сегодняшний день? — Кого? Моих только что сделанный колец? Нет, можешь забрать их все. — Антал! Я говорил о твоих родителях! Антал в свою очередь посмеялся, но как-то совсем не весело, а нервно. — Не знаю, Рамон. Я вообще не понимаю, что чувствую в отношении родителей! Мне хочется думать, что они моя семья. Не безродный же я! Они кормили, поили, одевали, дали образование… Они сделали из меня — меня. Но странно осознавать, что теперь я будто более достоин их общества. — Ну, по крайней мере, теперь им незачем бояться твоей смерти. Теперь они сумеют открыть свои сердца. Но только тебе решать, как к этому относиться. Рамон глянул на часы, стоящие в углу: — Нам пора. Должен сказать, выглядишь ты превосходно! Он поправил Анталу воротник и разгладил складочки на плечах. — А я как выгляжу? Антал ответил: — Как и всегда — прекрасно. С иголочки, я бы сказал. Рамон хитро улыбнулся и замялся: — А как считаешь, с твоими кольцами я выглядел бы ещё лучше? Антал закатил глаза, выходя из дома, и ответил: — О какой же ты поганец меркантильный! Забирай все, сказал же! Для тебя не жалко! Рамон, радостно выбегая следом, щебетал: — Я тебя озолочу! Спасибо, спасибо! Вдвоём они направились к храму, у которого уже собралась небольшая толпа красиво разодетых господ. Они мёрзли, но не жаловались, отвлечённые беседами друг с другом и сплетнями. Когда увидели Рамона, принялись кланяться. Антала по старой привычке будто не замечали, но его это не беспокоило. Он вошёл в храм и сразу направился к алтарю, у которого ждали господин Меро и Сальваторе. Антал поклонился им, приветствуя. Он подметил также, как радостно улыбался Рамиель, держа в руках молитвенник. Священник осмотрел Антала с головы до ног и удовлетворённо кивнул самому себе. — Я поистине счастлив быть здесь, Антал, — произнёс Сальваторе с улыбкой. — О да, мой бог! — поддержал господин Меро. — Подумать только! Кажется, ещё совсем недавно ты пришёл ко мне совершенно потерянный и попросил научить молитвам. А теперь стоишь здесь, такой взрослый, возмужавший… И улыбка не угасает! Я искренне поздравляю тебя! Антал снова поклонился: — Благодарю. Заиграл оркестр. На пороге храма появился Рамон, которого Элейн держала под руку. Гости стихли и встали со своих мест. Рамон повёл Элейн к алтарю. Он — с гордо вскинутой головой и таким видом, будто делал что-то очень важное, а она — самая красивая на свете, с горящими глазами и пылающим сердцем. И как только они поравнялись с Анталом, началась церемония. Гости сели. Сальваторе заговорил, светясь ещё ярче, чем обычно: — Сегодня в священный брак вступают две души, встретившие друг друга по велению судьбы. Я присутствую лично, потому что выдаю замуж благословлённую госпожу Дезрозье за человека, совершившего невозможное. Этот день поистине важен для меня. Я навсегда его запомню и буду хранить в сердце даже спустя столетия. Но перед началом обряда попрошу обе души принести друг другу клятвы. Антал и Элейн посмотрели друг на друга, взявшись за руки. Оба они ужасно волновались, но отчаянно боролись с дрожью в голосах. Антал выразил желание поклясться первым. — Ты стоишь передо мной, и я с трудом в это верю. Ты смотришь на меня открыто, не отводишь взгляд. И я благодарен судьбе за то, что она подарила мне тебя. Настоящую, нежную, сильную… самую драгоценную тебя. Я не могу мечтать о большем. Ведь всё, что мне нужно, уже здесь, рядом. И я клянусь перед богом, что никогда не оставлю тебя. Клянусь перед богом, что сердцем и душою я только твой. Клянусь, что даже после смерти отыщу тебя где-то там, на бескрайних просторах вселенной, и уже никогда не отпущу. Элейн сморгнула слезинку. Гости, растроганные речью, заохали и теперь тоже утирали слёзы. Настала очередь Элейн приносить клятву: — Я счастлива. Счастлива, потому что знаю, с кем именно собираюсь связать не только жизнь, но и душу. Передо мной — ты, невероятный человек, так много сделавший для меня и для всего королевства. Ты, показавший мне, как сильно можно любить. Ты, прогнавший страхи и беды. Забравший боль и подаривший мир. Антал не удержался и прослезился. Он продолжал улыбаться, но по щекам его катились слёзы. Элейн поймала одну большим пальцем и продолжила: — И я клянусь перед богом, что никогда не отвернусь от тебя. Клянусь, что плакать мы отныне будем вместе и только от счастья. Клянусь, что в жизни моей есть и будешь лишь ты один. Со стороны гостей раздался до боли знакомый голос: — Он плачет?.. Ашеал, посмотри! Он в самом деле плачет! Антал вздрогнул и принялся искать взглядом знакомые лица. И нашёл. Родители его вместе с младшим братом сидели среди гостей. Мама плакала, утыкаясь в грудь отцу. А Ардель радостно помахал рукой. Антал прошептал, задрожав: — Откуда они здесь? Элейн призналась: — Я пригласила их. Видела, что ты не отправил приглашение. Всё-таки не стоило? Антал так и не отрывал взгляда от своей семьи: — Н-нет… Всё хорошо. Спасибо. Сальваторе объявил: — Клятвы принесены! А теперь положите свои руки на мою ладонь. Антал и Элейн послушались. — Я скрепляю ваши души сегодня и навсегда. На то ваша и моя воля. Рамиель Меро неустанно молился. Рамон, улыбаясь во все тридцать два зуба прошептал: — Будьте счастливы. О большем не прошу. Гости встали и похлопали. Оркестр продолжил играть. Официальная часть была окончена, а теперь по плану — торжество. Не успел Антал отойти от алтаря, как к нему подбежал Ардель. По привычке он поклонился Элейн и вручил ей роскошный букет роз, а потом уже накинулся на Антала и крепко обнял, радостно хохоча. — Я так рад, братец! Ты просто великолепен! Взгляни на себя! Выглядишь шикарно. Я так тобой горжусь, ты не представляешь! Антал тоже смеялся, отвечая: — Спасибо. Спасибо, что вы здесь сегодня. Ардель шепнул: — Мама так плачет! Она тоже рада за тебя, Антал. И папа, конечно. Ты не обижайся на них. Они просто… ну, ты знаешь. Ашеал и Ливьен Болье держались в стороне. Среди аристократов у них осталось не так много знакомых, чтобы присоединиться вдруг к какой-нибудь беседе. Потому они просто наблюдали со стороны и боялись подойти к собственному сыну. Наверное, сейчас им было даже страшнее, чем когда Антал являлся прескверным. Страшились они провалиться в пропасть, которая разверзлась между ними и росла все эти долгие годы. Поэтому Антал подошёл сам, переступив через собственную гордость. Ведь если есть шанс что-то изменить, он должен был попытаться. Мама заплакала лишь сильнее, а отец замер. Они, кажется, не ожидали, что Антал обратит на них внимание. — Здравствуйте, мама и папа. Я… искренне рад вас видеть. Мама, утирая платочком слёзы, промолвила: — Неужели это правда, Антал? Неужели?.. Но как такое возможно? — Это правда, — ответил он. — В двух словах не расскажешь. Но если захотите послушать… Ашеал вдруг оторвался от жены и прижал к себе старшего сына, уткнувшись ему в плечо. Антал застыл, широко распахнув глаза. Он попросту не знал, как себя вести. Знал, как бороться с проклятыми, как победить Вогана и Тенебрис, но вот что делать с родителями — понятия не имел. По этой причине и говорил с ними неловко, ведь простых житейских диалогов между ними было мало. Только скандалы да ругань. — О Пресвятой Сальваторе! Мы молились об этом с момента твоего рождения! –произнёс растроганный отец. — Двадцать четыре года умоляли! И свершилось! — Нам о многом нужно поговорить, — сказала мама. — Антал, прошу, если захочешь… Если появится желание… Ты приходи к нам. С Элейн, конечно же! Твоя комната осталась прежней. Вам всегда найдётся место… Антал мягко прервал объятия с отцом и ответил, прочистив горло: — Да, хорошо. Как будет время, мы обязательно заглянем. А теперь мне пора. Увидимся! И он ушёл, махнув на прощание. Что ж, фундамент заложен. Жизнь определённо налаживается. — Итак, торжество будет во дворце, — командовал Рамон, обращаясь к гостям. — Поторопитесь! Там столы от еды валятся. И все направились во дворец. Торжество длилось два дня. Не счесть, сколько напитков было выпито, закусок съедено, и композиций сыграно. Рамон даже играл на фортепиано сам, пока Антал и Элейн кружили в очередном танце, а гости смотрели на них с восхищением. Никто так и не понял, как-то самое «небольшое торжество» превратилось в масштабную гулянку, говорить о которой люди будут ещё долго. Но никто не жаловался. Антал и Элейн наслаждались праздником, не расставаясь друг с другом ни на миг. Они много пили и смеялись. Почти не спали. Они знали, что скоро Рамон надолго покинет их — отправится в длительное плаванье. И, к сожалению, праздники имеют свойство кончаться. И наступил-таки день, когда пришлось прощаться.

***

Антал и Элейн стояли на пристани, наблюдая за тем, как готовили огромный корабль к отплытию. С ними рядом находился Рамон, воодушевлённый как никогда. — Может, стоило дождаться тепла? — обеспокоенно предположила Элейн. — Не могу больше ждать. Уверяю тебя, всё будет хорошо, — ответил Рамон, дыша полной грудью. — Я отправляюсь в путешествие не просто так, а чтобы расширять границы королевства. У меня множество планов, я ведь говорил! Многие из них когда-то хотел воплотить Бартоломью. Теперь это сделаю я. Антал обнял его: — Ты главное береги себя. Знай: тебя здесь ждут. Поэтому сильно не задерживайся. — Когда вернусь, сразу явлюсь в гости, — решил Рамон. А потом он хихикнул: — Кто знает, быть может, вас уже будет больше, чем двое. — О боже, — простонала Элейн и демонстративно закатила глаза. — Да! Нас будет трое: я, Антал и наше неугомонное дитя Рамон Беланже. Втроём они посмеялись и ещё раз обнялись. Корабль был готов к отплытию. Рамон, поднимаясь на борт, махнул рукой и крикнул: — Вы там проверяйте моего дядю! Всё-таки первый раз делами государственными заниматься будет! — Обязательно! — ответила Элейн. — Оставляю его на вас. Берегите его на время моего отсутствия! — До скорой встречи, Рамон! Мы уже скучаем! — крикнул Антал. Вдвоём с Элейн они ещё долго стояли на пристани, провожая печальными взглядами корабль короля. Элейн даже прослезилась, читая ему в напутствие молитвы. А потом ветер стал уж больно колючим. И они медленно побрели в горы, держась за руки. Шли к себе домой.

Конец.