Точка обзора

Они могли бы смотреть по очереди, они могли бы делиться, но они этого не делают. Как, впрочем, и всегда. Вместо этого они пригибаются, толкаясь плечами, пихая друг друга локтями в бока и шипя оскорбления. Борются за право смотреть в замочную скважину, жадно и широко распахнув глаза. Именно из-за этой постоянной войны между ними они улавливают лишь отдельные образы, лишь обрывки сцены, происходящей за дверью. То, как жестоко изгибаются в улыбке губы их матери. То, как дрожат ресницы Золушки над её опущенными глазами. То, с какой покорностью выношенная с годами юбка высоко натянута вокруг стройных бёдер. Анастасия и Дризелла смотрят, впиваясь ногтями в ладони, как нагибается Золушка. Она не носит нижнего белья с тех пор, как их мать запретила это несколько лет назад. Она заявила, что скромность не пристала столь неряшливой и испорченной девице, как Золушка, хотя Анастасия и Дризелла часто шептались друг с другом, поздно ночью и подальше от уха леди Тремейн, что это решение было принято скорее для удобства их матери. Лишь поэтому, да ещё потому, какой очаровательно взволнованной выглядела тогда Золушка: прелестные щеки разгорелись розовым, глаза сверкали так и не высказанными возражениями. Они по-прежнему обожают играть с ней, заставать Золушку врасплох и дёргать её за юбки, рискуя обнажить её и наслаждаясь её смущением. Разумеется, они не должны ни о чëм знать. Им не положено даже подозревать о тех играх, в которые мать играет с их сводной сестрой. Поэтому они стараются быть осторожными, тайком подсматривая за ними. Их спины уже привыкли к тому, как они приседают к замочной скважине. Они не знают, за что сегодня наказана Золушка. Дом огромен, Анастасия и Дризелла обожают устраивать беспорядок, а Золушка — единственная женщина, на которую возложена невыполнимая обязанность держать поместье в чистоте. Может, её наказывают из-за их разбросанных вещей или из-за следов когтей Люцифера на занавесках. А может, просто по прихоти их матери — малейшее оправдание звучит столь убедительно, когда его шепчут губы леди Тремейн. Руки Золушки опираются на край стола, её голова опущена, а профиль обращён к двери, к выжидающим взглядам Анастасии и Дризеллы. Это лучший из возможных видов, поскольку он позволяет им смотреть на изгиб ягодиц Золушки и длину её ног, всë время толкаясь, пока каждая из них борется за право глядеть в замочную скважину. И к тому же отсюда можно видеть, как поднимается рука их матери, её длинные пальцы, тонкая ладонь. Иногда их мать пользуется тонкой тростью, иногда — деревянной ложкой. Сегодня это всего лишь рука, а значит, Анастасия и Дризелла нетерпеливо ëрзают, потому что это кажется куда более интимным. Первый удар раздаётся так громко, даже сквозь толстую древесину двери. Ноги Золушки дрожат — именно так они понимают, какой силы был этот удар. Иногда их мать начинает медленно: отвешивает лёгкие, неглубокие шлепки и щипки, от которых кожа лишь розовеет, а не наливается багрянцем; неспешно разжигает пламя, пока дыхание Золушки не станет слышным даже из их укрытия. Но сегодня первый удар выходит сильным, как и второй, и третий. Пальцы Золушки царапают стол — она пытается устоять на ногах, невольно приподнимаясь на цыпочки от любого шлепка по её округлому заду. Каждый следующий удар идеально рассчитан так, чтобы поймать её как раз в тот момент, когда Золушка опускается на пятки. По другую сторону двери Анастасия и Дризелла щурятся, жадно вглядываются и потеют в своих платьях, то и дело толкая друг друга. Одна видит, как поднимается рука их матери — а вторая замечает лишь, как она падает, потому что ни одна из них не может уступить сестре даже секунды зрелища за замочной скважиной. Золушка вскрикивает слишком рано, словно больше не может сдерживаться. Ей не давали разрешения шуметь, и в наказание удары опускаются ещё ниже, запястье леди Тремейн с силой изгибается для каждого. Анастасия и Дризелла прижимают ладони к дереву двери, дыша громко и часто, дыша как одно целое, тесно пододвинувшись друг к другу. Всего один приказ, и Золушка раздвигает ноги шире. Её ступни скользят по полу, когда удары не прекращаются. Она дрожит так, словно утратила власть над собственным телом — и она вправду утратила, ибо леди Тремейн контролировала её слишком долго. Она всë не умолкает, издавая охрипшие стоны и бессвязные слова, которые Анастасия и Дризелла не могут расслышать, не могут различить. Тихие всхлипывания, высокие, дрожащие и полные отчаяния, прерываемые ударами ладони по округлой плоти. Они не комментируют, кто сломается первой, только не сейчас. Позже они будут использовать это как оружие против друг друга, но сейчас, склонившись к замочной скважине, они заключают негласное соглашение. Неизбежно, как закат, то, что одна из них не вытерпит; одна из них, не мигая, поднимет свои юбки и прижмëтся сбоку к своей сестре, или просто просунет руку между ног через ткань. Не пройдёт и мига, как другая повторит движения своей сестры, словно зеркало. А за дверью рука их матери впивается в волосы Золушки и тянет, пока та не выгибает шею, бессильная и пойманная в ловушку. Другая рука падает между бёдер Золушки, и измученный, жалкий вскрик их сводной сестры ясно доносится через дверь. Они видят, как шевелятся губы их матери, хоть и не слышат слов — в отличие от рыданий Золушки. Её бёдра отчаянно дëргаются, пальцы их матери глубоко проникают в неё, раскрывая её, разрушая её. Гладя себя, Анастасия и Дризелла смотрят, как их мать тянет Золушку к оргазму, вырывая из неё удовольствие, оглушительное, словно пощёчина. За столько лет ей так легко довести свою падчерицу до надломленных всхлипов и подгибающихся колен, пока она не падёт к ногам леди Тремейн, разрумянившаяся и дрожащая, тяжело дышащая всей грудью. А затем наступает момент затишья, когда всё останавливается, а сердце томительно замирает, миг неопределённости и настойчивой пульсации между их ног, миг, в который они не знают, что произойдёт дальше. Их мать может поднять свои собственные юбки, может потребовать рот Золушки. Она может вложить Золушке в рот свои пальцы и приказать ей очистить их от её собственной влаги. Она может решить ещё раз взять Золушку, чтобы посмотреть, сколько ещё удовольствия можно из неё выжать, прежде чем та расплачется от этого ощущения. Или она приподнимет бровь, глядя на свою дрожащую падчерицу, а затем повернëтся к двери. И тогда Анастасия и Дризелла, неудовлетворенные и жаждущие, бросятся прочь на едва стоящих ногах, спеша спрятаться, прежде чем их мать выйдет из комнаты, словно буря. Но сегодня их мать говорит, и Золушка кивает, — мелко и медленно, — и поднимает дрожащие руки, начиная раздеваться. Кажется, сегодня у них будет время и возможность полюбоваться телом их сводной сестры, хотя бы в те краткие мгновения, в которые они не сражаются за вид в замочной скважине. Сегодня у них есть время, но они всё равно спешат, быстро и грубо трутся друг о друга, пока та, которую они обе желают, та, которая никогда им не достанется, стоит обнажённая перед ними, спиной к двери — двери, которая будет между ними всегда, ибо Золушка принадлежит их матери, а им остаëтся лишь замочная скважина.