Катана и тюльпан

Остаток дня Эмили провела в постели. Пуховые перины, роскошные по сравнению с жесткими футонами, на которых ей в последнее время приходилось спать, должны были дарить блаженный отдых, но каждая мышца оставалась напряженной как натянутая тетива. А в голове, не давая покоя, теснились мысли. Эмили твердо решила — развод. Эдвард и его папаша должны исчезнуть из ее жизни навсегда. Но сколько времени на это уйдет? Месяцы? Годы? И что потом? Признает ли Голландия брак с японцем? Возможно ли это вообще? Но, в конечном счете, ей было на это плевать. Главное — сбросить оковы. И пусть им с Сайто придется жить во грехе, вне закона и церковных благословений — это в тысячу раз лучше, чем оставаться пленницей фальшивых уз. И даже если их никогда не объявят мужем и женой перед алтарем, не выдадут свидетельство о браке — ей не нужны эти пустые формальности. Дышать с ним одним воздухом, ощущать тепло его рук, тонуть в глубине его глаз — вот что было для нее действительно важно. Погруженная в водоворот этих мыслей, Эмили задремала. Она не заметила, как наступил вечер, и только скрип двери выдернул ее на границу яви и сна. Это был Эдвард. Она мгновенно зажмурилась, притворяясь спящей, не желая ни разговоров, ни, упаси Господь, чего-либо еще. Под его тяжестью прогнулся матрас, и по телу прокатилась волна отвращения. Сердце застучало быстрее, но Эмили заставила себя замереть. Муж задержался, сидя рядом с ней. Эмили слышала его тяжелое дыхание, всем нутром ощущала его пристальный взгляд. Внутри все сжималось от страха — она с трепетом ждала, что он попытается предъявить на нее свои «права». Минуты тянулись бесконечно, но Эдвард не двигался. Наконец он тяжело вздохнул и задул свечу. В темноте Эмили почувствовала, как он улегся рядом, но сделал попытки придвинуться. Она безмолвно поблагодарила небеса за то, что муж не потребовал исполнения супружеского долга. Сама мысль о том, что кто-то, кроме Сайто, прикоснется к ней, вызывала тошноту. Этот брак для нее давно умер, и сейчас, лежа в темноте рядом с человеком, ставшим чужим, она ощущала это особенно остро. На следующий день около полудня слуга доложил о посетительнице. Спустившись в гостиную, Эмили замерла, увидев Юрико. Та стояла посреди комнаты, изящная и спокойная, в темно-синем кимоно с узором из заснеженных сосновых ветвей. Последний раз они виделись перед побегом и расстались не на лучшей ноте. Но сейчас в глазах Юрико светилась теплота, которую Эмили так отчаянно ждала. — Спасибо, что пришла, мама, — она жестом пригласила мать присесть на диван. — Могу я предложить тебе чай? — Нет, дитя мое, — мягко отказалась Юрико. — У меня не так много времени. Заметив, как она осторожно извлекает из-за пазухи сверток документов, Эмили затаила дыхание. — Это… то, о чем я думаю? — пробормотала она. Юрико протянула бумаги. Эмили схватила их с такой поспешностью, что едва не порвала. Ее пальцы дрожали, развертывая свиток, усеянный столбцами иероглифов. К нему прилагались страницы с голландским переводом. Она узнала почерк, которым был написан перевод. — Сайто... — Эмили подняла взгляд на мать. — Он приходил к тебе? Юрико мягко кивнула. — Вчера. И все мне рассказал. О вас, о ваших чувствах... — Она помедлила. — О твоем решении разорвать этот брак. Эмили напряглась, невольно готовясь к осуждению и нравоучениям о приличиях и долге. — Я понимаю тебя, Эми-тян, — с неожиданной нежностью продолжила Юрико. — Разлука с любимым... Она высушивает душу изнутри год за годом, день за днем. Я не желаю этого для тебя. Никогда. Слезы покатились из глаз, и Эмили даже не пыталась их сдержать. — Спасибо, мама… — вытирая щеки, прошептала она. Юрико на мгновение прикрыла веки, словно сдерживая собственные слезы. Ее пальцы чуть заметно дрогнули на шелковом рукаве кимоно. Немного успокоившись, Эмили вернулась к документам, медленно вчитываясь в перевод. За чопорными, канцелярскими фразами скрывалась постыдная истина — детально расписанное соглашение между «достопочтенным господином Эдвардом Миддлвейком и госпожой Юрико, хозяйкой «Дома Лунной тени», на предоставление особых услуг исключительного качества девушкой по имени Чио». Сумма, стоявшая в конце документа, заставила Эмили горько усмехнуться. — Поверить не могу, что японские жены оплачивают любовниц своих мужей...  — Она покачала головой. — Это же просто абсурд! — У нас говорят: мужчине дарованы четыре наслаждения: меч, чтобы защищать; кисть, чтобы творить; вино, чтобы видеть истину; и женщины, чтобы познавать красоту мира, — спокойно ответила Юрико. — Жена, что пытается удержать мужчину от этих удовольствий, подобна той, что подрезает крылья птице, а потом удивляется, почему та не летает над ее садом, а с тоской смотрит в небо. Эмили издала возмущенный звук — нечто среднее между фырканьем и горьким смешком. Мать внимательно посмотрела на нее и мягко добавила: — Но знай, Эми-тян, Сайто-доно не из тех мужчин, что ищут лишь праздных удовольствий. Я видела многих самураев за свою жизнь... Тех, кто разбрасывается обещаниями, и тех, кто верен своему слову до последнего вздоха. Сайто принадлежит ко вторым. Она коснулась руки Эмили легким, почти невесомым жестом. — В его сердце живет долг, преданность избранному пути. То, что отличает истинного воина от простого носителя мечей. — Ее глаза потеплели. — Теперь этот долг — ты. Он никогда не предаст своей клятвы, даже если небо обрушится на землю. Тебе не о чем беспокоиться, доченька. Эти слова омыли душу Эмили как теплый весенний дождь. Что-то светлое расцвело в груди, разгоняя последние тени сомнений. Она благодарно сжала руку Юрико, а затем снова взяла документы. Эти бумаги — ключ к ее свободе, шанс начать новую жизнь. — Не знаю, как тебя благодарить, мама, — тихо сказала она. Юрико грациозно встала с дивана, шурша кимоно. — Мне не нужна благодарность. Мне нужно лишь знать, что ты счастлива, Эми-тян. Протянув руку, она дотронулась до щеки Эмили — легкое, эфемерное прикосновение, от которого перехватило дыхание. Эмили порывисто поднялась и заключила мать в объятия. Та вздрогнула от неожиданности, а затем расслабилась, принимая это несвойственное японцам проявление чувств. — Спасибо, мама. Без тебя я бы не справилась, — прошептала Эмили в шелковистые волосы матери, пахнущие цветами. — Ты справишься со всем. — Юрико мягко отстранилась и заглянула в ее глаза. — Просто будь честна перед собой. Это единственное, что имеет значение. Она задержалась на пороге, отвесив неглубокий поклон, и ушла. Эмили осталась одна в комнате, наполненной солнечным светом и новой, расцветающей надеждой. Теперь она была готова сделать решительный шаг. Когда Эдвард и Норберт вернулись из конторы, Эмили ждала их в гостиной. Она сидела за столом, выпрямив спину, хотя внутри все сжималось от страха. Но отступать было поздно. — Нам нужно поговорить, — сказала она, едва они переступили порог. Эдвард настороженно нахмурился, а на лице Норберта расползлась язвительная усмешка. — Что за официальность, дорогуша? — протянул он. — Неужели ты припомнила какие-то... хм... пикантные подробности твоего... скажем так, «похищения», и хочешь поведать их нам? Он вальяжно опустился на стул и откинулся на спинку — хозяин положения, снисходительно дающий слово непутевой невестке. — Я хочу развестись, — отчеканила Эмили, вонзая взгляд прямо в его самодовольное лицо. Ухмылка Норберта тут же погасла как задутая ветром свеча. А Эдвард окаменел с выражением такой нелепой растерянности, что в других обстоятельствах это бы показалось комичным. Он беззвучно открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. — Что ты... что ты сказала? — наконец выдавил он голосом, похожим на скрип несмазанной двери. Эмили с твердой решимостью встретила его ошеломленный взгляд. — Я. Хочу. Развестись, — медленно повторила она. — Этот брак с самого начала был ошибкой. Я больше не могу так жить. И не буду. — Если это какая-то уловка, чтобы вытрясти из моего недалекого отпрыска побольше денег, то можешь сразу об этом забыть, — процедил Норберт. Эмили глубоко вдохнула, чтобы подавить волну горечи, поднимавшуюся изнутри. — Мне не нужны ваши деньги, — твердо ответила она. — Только свобода. Эдвард, наконец очнувшийся от оцепенения, побагровел. — Это просто блажь! — брызжа слюной, заорал он. — Глупость! Дурацкая женская истерика! Ты не получишь никакого развода! Я не позволю! Церковный суд не даст развод без веских причин! Он вскочил на ноги, с грохотом опрокинув стул. Эмили тоже поднялась — медленно, с достоинством. Ее рука дрогнула, но затем она решительно достала из складок платья бумаги и швырнула их на стол перед мужем. — Вот твои причины, — холодно сказала она. Эдвард схватил документы. С каждой прочитанной строкой его и без того красное лицо наливалось все более густым багрянцем, пока не стало напоминать перезрелый помидор. — Откуда... у тебя… это? — еле слышно пробормотал он Бумаги выскользнули из его пальцев и с шорохом рассыпались по столу. На мгновение в комнате воцарилась такая тяжелая тишина, что Эмили почти физически ощущала, как она давит на плечи. Норберт небрежно поднял документы и с любопытством взглянул на них сквозь пенсне. Его губы искривились в ехидной ухмылке. — Вот же болван! — бросил он. — Даже со шлюхой не смог поразвлечься чтобы себя не подставить. Эдвард с шумом выпустил воздух из ноздрей, но не нашел слов, чтобы ответить отцу. Эмили вздернула подбородок, чувствуя, как страх превращается в решимость. — С этими доказательствами нас разведут, — сказала она. — И я больше не буду твоей женой. Ни секунды. — Ничего у тебя не выйдет! — ощерился Эдвард. — Все мужья изменяют своим женам! Никто не разводится из-за такой ерунды! — Я не «все», Эдвард. И не стану это терпеть. Лицо мужа исказилось гримасой злости. — Да что с тобой такое? — почти взвыл он. — Ты всегда была ко мне холодна! Ты никогда... никогда не отвечала... — его голос предательски задрожал. — Неудивительно, что я искал утешения на стороне! — Я холодна? А ты? Ты женился на мне только чтобы досадить своему отцу! Чтобы избежать другой свадьбы! — Не смей! — он подался вперед. — Ты понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти! — О, я прекрасно знаю! Ты женился на мне, чтобы доказать папочке, что вырос из пеленок! А я слишком поздно поняла, что стала всего лишь пешкой в вашей семейной игре. Но теперь я сама делаю ход. И я требую развода! — Я не позволю тебе опозорить меня разводом! — муж с грохотом обрушил кулак на стол. — Никогда! Слышишь? Я буду бороться до последнего! Я затяну это дело на годы! Десятилетия! Ты никогда не будешь свободна! — Делай что хочешь, — отрезала Эмили. — Мне плевать, сколько времени это займет. Месяц, год, десять лет — ты не удержишь меня в этой клетке! Никогда! — Ни гульдена! — голос Эдварда сорвался до хрипоты. — Ни единого гульдена от меня не получишь! — И не возьму! Ни одной твоей проклятой монеты! Они застыли друг напротив друга, пылая от ярости, как хищники перед смертельной схваткой. Воздух между ними, казалось, потрескивал от напряжения, готового разразиться грозой. Внезапно Норберт, с явным удовольствием наблюдавший за перепалкой, властно поднял руку. — Довольно! — приказал он. Эдвард, все еще багровый и задыхающийся от гнева, с недоумением уставился на отца. Однако Норберт обратился к Эмили: — Должен признать, дорогуша, ты ставишь меня в тупик. Все это время я считал тебя обычной охотницей за состоянием. Очередной вертихвосткой, мечтающей вцепиться коготками в наш семейный пирог. Но, похоже, я ошибался. Ты вышла замуж вовсе не ради нашего состояния. Эмили недоверчиво взглянула на него, пытаясь разгадать, какая новая игра началась на этой шахматной доске. — Есть другой способ, — продолжил свекор. — Способ, который избавит вас обоих от унизительного бракоразводного процесса, от сплетен и судебных издержек. Мы можем просто, — он щелкнул пальцами, — сделать вид, что этого брака никогда не существовало. Эдвард ошеломленно уставился на отца. — Что ты... что ты такое несешь? — выдавил он. Норберт растянул губы в циничной усмешке: — На днях я имел чрезвычайно увлекательную беседу с нашим пастором Якобом. Он, знаешь ли, оказался человеком на редкость земным и практичным, несмотря на его вечные разглагольствования о небесном. Так вот, за вполне разумную сумму он готов… подкорректировать церковные записи… Вымарать оттуда ваши имена. — Что?! — Эдвард поперхнулся воздухом. — Ты хочешь сказать... пастор на это согласился? Неужели для него нет ничего святого?! — Святого, мой наивный мальчик, в этом мире нет ничего, кроме денег, — холодно отрезал Норберт. — Это единственный способ закончить все тихо, быстро и, что самое главное, безболезненно. Особенно для твоей хрупкой репутации, сынок. — Но... но ведь мы еще и в консульстве регистрировали брак! — воскликнул Эдвард. Норберт откинулся на стуле, сложив руки на животе. — Консул де Вит проявил исключительную дипломатическую смекалку, — с нескрываемым удовольствием произнес он. — Представь себе, он до сих пор не отправил записи о вашем скоропалительном браке ни в Батавию, ни в Министерство колоний. — Что? Почему? — Эдвард непонимающе уставился на отца. — Потому что он, в отличие от некоторых… — Норберт смерил его убийственным взглядом, — обладает даром предусмотрительности. Наш уважаемый консул счел разумным сперва дождаться моего прибытия, чтобы поинтересоваться мнением о браке моего единственного сына с... — он выразительно посмотрел на Эмили, — ...скажем так, особой экзотического происхождения. Эдвард побледнел так стремительно, словно из него выкачали всю кровь. Его губы, еще минуту назад изрыгавшие угрозы, превратились в бескровную линию. — И что... теперь? — севшим голосом спросил он. — А теперь, — Норберт подался вперед, словно кобра перед броском, — наш добрейший консул не только не отправит никаких документов в Европу, но и... уничтожит эту неприятную запись в архиве консульства. Как будто ее никогда не существовало. — Ты сошел с ума! — воскликнул Эдвард. — Он не может этого сделать! Это... это вопиющее нарушение закона! — «Нарушение закона»? — Норберт рассмеялся. — Ох, мой бедный, наивный мальчик. Неужели ты все еще веришь в эти сказки? Закон, сын мой, пишут люди из плоти и крови, такие же грешные, как ты и я. И те же самые люди решают, как этот закон применять. Наш уважаемый де Вит — человек исключительно практического склада ума. Он прекрасно понимает, что заручиться благосклонностью семьи Миддлвейков куда важнее, чем соблюсти формальности ради какого-то... мезальянса. — Но… но как же свидетели? — пробормотал Эдвард. — Гости на свадьбе? Люди, которые видели церемонию собственными глазами? Нельзя же просто взять и стереть воспоминания у десятков человек! — «Десятки»? — Норберт презрительно хмыкнул. — На вашей убогой церемонии присутствовала в лучшем случае дюжина гостей. Кроме того, ты ведь не намереваешься вечно прозябать в этой дыре? Когда ты вернешься в Европу — а ты вернешься, мой мальчик — там не будет ни одного свидетеля вашего маленького... недоразумения. Эдвард хотел что-то возразить, но отец остановил его властным движением руки. — Единственным по-настоящему серьезным препятствием, было бы, — он перевел взгляд на Эмили, — если бы твоя супруга начала впоследствии настаивать на том, что вы все еще состоите в законном браке. Но, насколько я понимаю, она сама страстно желает освободиться от этих уз? Я прав? Вопрос повис в воздухе, и Эмили, секунду помедлив, кивнула. — Вуаля! — Норберт торжествующе развел руки, словно фокусник, успешно завершивший трюк. — В таком случае, не вижу никаких преград. Мой план гораздо элегантнее, чем ваши дикие вопли о разводе и унизительные церковные суды. Только представьте: годы сплетен, пересудов, полосканий грязного белья. И все это время имя Миддлвейков будет у каждой кумушки на языке. Он покачал головой, словно отгоняя это видение. — О нет, мое решение несравненно изящнее: никакого брака не было. Никогда. И точка. Эмили не верила своим ушам. Неужели все может решиться так легко? И не надо будет годами томиться в ожидании суда, сражаться с бюрократией, доказывать свою правоту? Просто сделать вид, будто этого брака никогда не существовало… — Вы чудовище, — протянула она, глядя свекру прямо в глаза. Тот самодовольно ухмыльнулся, словно получил особенно изысканный комплимент. — Я ведь сразу сказал, что найду способ покончить с этим фарсом, — смакуя каждое слово, протянул он. — И вот, сдержал обещание. Вопрос лишь в том, моя дорогая невестка... или, пожалуй, уже не невестка... готова ли ты принять такое решение? Или предпочитаешь годами сражаться с ветряными мельницами? Эмили ощутила, как в душе поднимается буря сомнений. Стереть брак, словно его никогда не было? Пойти против Божьих законов, растоптать клятвы, данные перед алтарем? И все же... Долгие судебные разбирательства, изматывающее ожидание, сопротивление Эдварда... Эта перспектива заставила ее содрогнуться. На весах ее совести качались два зла, и меньшим из них казался план Норберта. А еще где-то внутри пробивалось пьянящее чувство свободы — оно манило и соблазняло, как шепот ветра за тюремным окном. Эмили подняла глаза. Глубоко вдохнув, словно перед прыжком в холодную воду, она кивнула: — Да. Я согласна. Эдвард подскочил как ужаленный. — Это безумие! — взорвался он. — Я не позволю вычеркнуть наш брак! — Он резко развернулся к отцу. — Даже не вздумай, слышишь? Даже не мечтай, что теперь сможешь притащить меня к алтарю с той жирной гусыней! Лучше уж сразу в могилу, чем с ней под венец! Он стремительно повернулся к Эмили, и в его лихорадочно блестящих глазах читалось такое отчаяние, что она невольно отшатнулась. — А ты? — почти прошептал он. — Как ты можешь так просто все перечеркнуть? Исчезнуть из моей жизни... после всего, что я для тебя сделал? В его голосе звучало что-то такое — беспомощное, почти детское — что на мгновение кольнуло ее сердце. Но лишь на мгновение. — Сядь уже, не позорься, — презрительно бросил Норберт. — Твои истерики никому не интересны. Особенно мне. Эдвард застыл, словно внезапно окаменел, его рот все еще был приоткрыт для следующего возражения. Несколько бесконечных секунд он так и стоял. А затем безвольно рухнул на стул и закрыл руками лицо. Эмили ощутила, как рушатся невидимые стены ее тюрьмы, освобождая от удушающих оков. Воздух вдруг показался свежим и сладким, будто после грозы. С каждым вдохом становилось все легче, словно невидимые цепи, опутывавшие ее душу, распадались одна за другой. Будущее пугало неопределенностью, но перед ней распахнулась дверь в новую жизнь. И она была готова шагнуть через порог. ***

Несколько недель спустя

Раннее утро окутало бухту мягким туманом. Небо над морем светлело, обещая погожий день. Эмили стояла на палубе парохода, чувствуя, как свежий соленый ветер обдувает лицо. Гребные винты с мерным плеском вспарывали воду, оставляя за кормой пенистый след. Пронзительные крики чаек смешивались с гулом паровой машины и поскрипыванием снастей. Эмили закрыла глаза, впитывая этот момент. Нагасаки... город, разрушивший ее прежнюю жизнь и создавший новую. Пристань медленно таяла в дымке, и провожающие превратились в размытые силуэты. Ангелика в сиреневом платье — экзотический цветок посреди серости утра; темные мужские фигуры — доктор ван Меередерворт, Томас Гловер и консул де Вит; изящная, как статуэтка, Юрико в бордовом кимоно. Эмили помахала им на прощание, чувствуя, как сердце сжимается от нежности и грусти. Затем перевела взгляд на противоположный берег залива, где на склоне холма расположилось маленькое иностранное кладбище. «Прощай, папа, — мысленно прошептала она, чувствуя, как горло перехватывает от непролитых слез. — Я оставляю тебя здесь, под этим чужим небом, которое ты так полюбил. Надеюсь, ты бы понял мой выбор... и, быть может, даже одобрил бы его». Порыв ветра бросил в лицо соленые брызги, заставив придержать шляпку. С каждым мгновением берег все отдалялся, пока пристань окончательно не пропала из виду. Глубоко вздохнув, Эмили отвернулась от поручней и двинулась по палубе, ощущая под ногами вибрацию работающих машин. Она осторожно лавировала между пассажирами, выискивая в пестрой толпе синие матросские куртки. Эмили всматривалась в каждого моряка — одни крепили какие-то канаты, другие управлялись с механизмами, третьи отдавали команды. В этом людском море, среди множества лиц она искала лишь одного человека. Его. Сердце колотилось быстрее, тревога натянутой струной звенела внутри. Он должен быть здесь. Томас обещал, что все получится. Но где же он? Протиснувшись между группой оживленно беседующих пассажиров, она едва не задела матроса, старательно закрепляющего брезентовый чехол. Он поднял голову, их взгляды встретились — всего на одно мгновение, короткое как удар сердца, но достаточное для того, чтобы Эмили узнала его. Это был Сайто. Форма английского моряка — темно-синяя куртка, бескозырка и расклешенные парусиновые штаны — смотрелась на нем одновременно чужеродно и удивительно органично. Вчерашний самурай, сегодня он был просто одним из многих — безликим матросом в море одинаковых синих курток. Этот смелый план предложил Томас Гловер. Единственный способ для Сайто незаметно покинуть Японию — отказаться от мечей, облачиться в чужую одежду и спрятать самурайскую гордость под личиной простого моряка. Только так они могли обрести свободу вдвоем. Эмили помнила тот вечер. Комната в резиденции Ямаширо, трепещущие тени на бумажных перегородках, тусклый свет фонаря. Сайто опустился на татами, его лицо было спокойным, но в глазах пылала решимость. — Это необходимо, — просто сказал он, протягивая ей короткий нож с костяной рукоятью. Она помнила, как предательски дрожали руки, принимая клинок. Сайто повернулся спиной, и она увидела стянутый шнуром пучок волос — символ самурайского сословия, знак его положения и чести. Горло перехватило от волнения, но Эмили осторожно приложила нож к основанию пучка. Она пилила жесткие волосы несколько долгих мгновений, чувствуя, как лезвие с усилием прорезает плотно стянутые пряди. Ощутила, как напряглись его плечи, а затем медленно, почти неохотно расслабились, когда тяжесть пучка наконец отделилась от его головы. Сайто неторопливо достал из шкатулки ножницы и протянул их Эмили. — Теперь остальное, — произнес он. В его голосе, привычно размеренном и глубоком, Эмили уловила облегчение, которого не было прежде — будто Сайто наконец позволил себе свободно вздохнуть. С каждым щелчком ножниц черные пряди ложились на татами, и в этот момент Эмили вдруг поняла, что они оба обретают головокружительную, опьяняющую свободу — свободу выбирать свой собственный путь. Когда она закончила, и его волосы коротко обрамляли лицо, делая черты острее и четче, он медленно поднял руку к затылку, словно проверяя незнакомую легкость своего существа. Затем аккуратно завернул отрезанный пучок в шелковую ткань и спрятал в шкатулку. — Часть меня навсегда останется самураем, — сказал он тогда. — Но теперь я прежде всего человек. Твой человек. Сейчас, на палубе корабля, уносящего их от берегов Японии, он стоял перед ней в своем новом обличье — в морской форме, чуждой ему, как черепаший панцирь для льва. Но глаза... глаза остались прежними. В них светилась та самая глубина души, в которую Эмили однажды заглянула и пропала навсегда. Она улыбнулась ему, и на душе стало так легко, словно за спиной расправились крылья. Будущее — туманное, как зыбкая линия горизонта, где море сливается с небом — больше не пугало ее. Впереди их ждало долгое, полное опасностей путешествие, но теперь Эмили была абсолютно уверена — они преодолеют все. В сердце переплетались радость и светлая грусть, словно прощание с чем-то родным, но не навсегда. Эмили знала: однажды они с Сайто вернутся в Японию. Вернутся в страну, которая, переродится, наполнится новой, сияющей надеждой. Они будут строить эту страну, воплощая мечту о свободной и счастливой земле. Земле, где люди будут жить, смеяться и любить, не скованные цепями традиций и предрассудков. Корабль набирал ход, его мощные лопасти рассекали воду, оставляя за кормой широкий пенистый след. Судно уверенно шло к выходу из бухты, за которой простирался бескрайний океан — величественный и непокорный, как их любовь, преодолевшая все преграды. Утренний туман таял в воздухе, и над Японией, заливая холмы и морскую гладь ослепительным золотистым сиянием, восходило солнце. КОНЕЦ