Эй, пидор!

Я старался не думать о нем все то время. Сначала я не понимал за что, потом злился, потом начал ненавидеть пуще прежнего. Но в какой-то момент я понял, что это забирает слишком много сил и я не намерен был больше тратить нервы на мысли о Микки Милковиче. Следующие три месяца я провел в коме, так что тело успело немного восстановиться, а раны затянулись к тому моменту, когда я продрал глаза в больничной палате. Проснувшись в абсолютной тишине и полном одиночестве, я сначала даже не понял что там забыл. Пока не увидел загипсованную ногу, поднятую выше уровня глаз стяжками. Через минуту зашла медсестра и, увидев мои распахнутые газа, тут же умчалась за врачом. Он то мне и объяснил про сломанный нос и ребра, про внутрисуставный перелом коленной чашечки и сильное сотрясение. Когда я попросил врача говорить громче, это повлекло за собой еще ряд немедленных анализов. А я мало того, что не слышал нихера, так и понимать что-либо перестал. Неужели им не хватило трех месяцев моей отключки, чтоб всем этим заняться? А потом мне в карту добавилась нейросенсорная тугоухость и группа инвалидности. Я счастливчик, правда? Когда все диагнозы были поставлены и подкреплены анализами, меня спустили из интенсивной терапии на этаж ниже — в стационар, где я провел следующие 9 месяцев, восстанавливая способность ходить и приспосабливаясь к слуховому аппарату, компенсирующему 70% потери слуха левым ухом. Чем лучше я себе чувствовал, тем реже меня навещали родные. Я понимаю, правда, я понимаю. От того, что я здесь на себе зациклен, мир не перестал вращаться: Фионе нужно продолжать оплачивать счета, Лип теперь покрывает и мою долю взноса в Беличий фонд, а дети есть дети. Но чем реже я их вижу, тем меньше скучаю. Вдруг осозналось, что мне вообще никто не нужен. Мне самому спокойней как-то, когда я лишь за себя в ответе, когда я не несу на плечах ответственность за кого-то еще. Эгоистично? Да. Во мне это все много отвратных качеств открыло, видимо, таились внутри до поры до времени. Я стал холодным, расчётливым, менее эмоциональным, чем раньше. Может мне слишком сильно мозг всколыхнули, а может отсеялось лишнее. Теперь у меня есть только я и моя жизнь. И я сам за нее в ответе и только за нее. Днем я ходил на процедуры и усиленно занимался физиотерапией. Да так втянулся, что иногда тягал гантели даже в палату. Ногу не напрягал, но грудь и руки можно ведь и лежа прокачивать. Ночи я тратил на учебу. А чем еще, блять, там заниматься? Заучивал учебник за выпускной класс, хоть и отучился два семестра из четырех, начал с самого начала. Мало ли что из мозга вытрусилось. Через девять месяцев я вышел из больницы с пособием по инвалидности на руках. Возвращаться домой у меня и мысли не было — то место больше не было домом для меня, я сам себе дом. Поэтому я спустил все пособие на месячную оплату номера в самом дешевом отеле. Найду работу, там и квартиру сниму. Через год я уже держал в руках аттестат об окончании школы и памятку абитуриента общественного колледжа Чикаго. Последние полгода я работал официантом в крутом ресторане в северной стороне города и чаще размер чаевых превышал мою суточную ставку. Спасибо крепкой заднице, очаровательной улыбке и ярким волосам. Хотя, это мне спасибо. Я сам себя сделал. Правда, пришлось отказаться от слухового аппарата. Хоть сейчас и проповедуют политику терпимости, но видеть эти соболезнующие взгляды и слышать подчеркнуто-громкие заказы мне не хватало терпения. Будто я ущербный какой-то. Зато я неплохо научился читать по губам, что не единожды выручало, когда в шумном потоке звуков какого-нибудь корпоратива я действительно не мог расслышать слова клиента. Постоянная работа позволила мне наконец снять квартиру на стыке северной и южной стороны. Не хоромы, но и не клоповник. Я доволен. А еще был секс, много секса. В том же ресторане всегда можно было кого-то найти. Я цеплял или меня цепляли — без разницы. Яйца были пусты, в карманах всегда водилась какая-никакая наличность и была крыша над головой. Меня устраивала моя жизнь. В колледже, где я слезливым сочинением выбил себе место стипендиата, я смог поступить на курс английского языка, только там на вступительных предполагалось эссе. Я это знал, поэтому и не упустил свою удачу. А уже на втором курсе перевелся на бизнес-администрирования. Литература — это, конечно, прекрасно, но в будущем я хочу жрать что-то кроме хлеба и тушенки. Через четыре с половиной года после тех событий я встретил Джошуа. Я уже был закоренелым второкурсником, уверенно сменившим специальность, а это чудо, только поступившее в стены альма-матер, спросило дорогу до 412 аудитории. И я пропал. Он был таким маленьким, прям крошечным. У нас разница в год, а он едва макушкой выше моего плеча. И такой кудрявенький, волосы каштановые, с отливом, губки бантиком. Сама невинность. Мне захотелось сделать его своим. Беречь его. Я сам много говна прошел, а такую чистоту непорочную нужно беречь от всего этого и я с радостью решил, что готов этим заняться. Сначала я наблюдал за ним издалека. Потом подстраивал случайные встречи и заводил необязующие разговоры. Следующим шагом стали совместные обеды и случайные касания. Я, блять, без лишней скромности могу заявить, что я топ А-класса, а тут это все так будоражит, что я сам иногда в ахуе от всех испытываемых эмоций. И вот я уже месяц провожаю его до комнаты в общежитии после пар, получаю невинный чмок в щеку и смущенную улыбку, а потом несусь на смену в ресторане. Мне нравилась моя жизнь. Серьезно, я был доволен тем, как все складывалось. Пока в один случайный день все не изменилось одним случайным окриком. Я уже отработал смену и курил в переулке перед тем, как отправиться домой, пожелать Джошуа сладких снов смс-сообщением и отрубиться мертвым сном. Но тут из другого конца переулка я услышал его. — Эй, пидор. Помнишь меня? Я не думал о нем все эти пять лет, но я бы никогда не смог его забыть.