Эй, пидор!

Это, наверное, самое мерзкое, что я когда-либо делал в жизни. Я никогда не перестану чувствовать вину за это. Я никогда не перестану ненавидеть себя за это. Он начал меня преследовать. Серьезно. Я не надумал и не накрутил. Это не паранойя, это действительно был он. Впервые я заметил его на следующий день после того минета в переулке. Я сидел на лекции по маркетингу и от скуки бросил взгляд в окно, возле которого располагалась моя парта. Он сидел на скамье перед корпусом, курил и смотрел прямо перед собой, видимо, на входную дверь. Он, наверное, почувствовал мой взгляд, потому что тут же вскинул голову вверх и, посмотрев мне прямо в глаза, выпустил струйку густого дыма. Сначала его лицо не выражало эмоций, но потом он улыбнулся, высоко подняв брови. Это была не искренняя улыбка, но даже она возымела свой эффект. Я все вспомнил. Его волосы в крепкой хватке моего кулака и его лицо в крови и моей сперме. Свой оглушительный оргазм и свое презрение. "Ты такой ущербный, Микки Милкович". Какого хрена он тут забыл? После пары я забрал Джошуа этажом ниже и повел в столовую для легкого перекуса. Столовая была в другом корпусе и я немного переживал, как поведет себя Микки, когда мы выйдем с малышом наружу. Никак. Выходя из вращающеся двери корпуса, я закинул руку Джошуа на плечо и прижал к себе. — Ты чего, Йен? Люди же смотрят. Я не мог иначе. Это был инстинкт. Я должен был защитить своего малыша, если этот придурок вздумает к нам приблизиться. И я знал, что смогу, что это будет мне по силам. Но Микки бросил короткий взгляд на нас, отшвырнул бычок в противоположную от урны стороны, беспечно засоряя ухоженную клумбу кампуса, встал и двинулся в сторону выхода территории колледжа. Я посмотрел в спину удаляющейся фигуре. Микки действительно очень худой, в темноте переулка мне не показалось. Будто он не недоедает, а голодает. Сутулая спина, опущенные плечи. Издали он похож на подростка. — Ничего, малыш. Просто я сильно соскучился. Он больше не подходил так близко. Никогда больше не приходил на территорию колледжа. Но я видел его постоянно. То тут, то там. Я шел по улице, а он сворачивал в переулок на другой стороне. Я ждал заказ у столика клиента, а он курил за окном ресторана. Я заходил в свой подъезд, а в темноте на детской площадке рядом вспыхивал свет зажигалки, освещая его лицо. И после каждой смены я видел огонек его сигареты в том самом переулке. Поэтому я больше не ходил туда курить. Ни во время смены, ни после. Какого хуя ему надо? Он никогда не подходил, не заговаривал со мной. Ничего не просил, ничего не требовал. Но я всегда знал, что он где-то рядом. Я не думал о нем пять лет, а тут начал, и думал только о том, как сильно ненавижу его. Это был выходной день и Джошуа позволил мне прийти к нему в гости в общагу. Иногда мы так делали, если мой выходной в ресторане совпадал с выходными от учебы днями — просто зависали, тусовались в его комнате. Смотрели сериалы, добирали сна, не полученного за неделю, разговаривали. Вернее, я просто слушал, как щебечет мой птенчик. Он рассказывал истории из своих школьных будней, о путешествии с родителями по миру, о том, как ему нравится универ и что интересного было у него на парах. Мне нечего было рассказать. Моя жизнь была темной и никогда не веселой. Моими байками не делятся. Их стыдятся и кутают, и запихивают этот клубок в закоулки памяти. Но малыш был открытым и добрым, он с щедростью заполнял тишину за нас двоих. Провожая меня до двери, он снова подарил мне невесомы поцелуй в щеку, густо покраснел и пожелал безопасно добраться до дома. Такой светлый мальчик. Я выходил из общаги, когда на город уже опустилась ночь. Пройдя свет фонарных столбов, я понял, что вообще ничерта не вижу, тьма кромешная, а до своей квартиры мне еще и добираться самыми темными переулками. Но вот уголек его зажатой губами сигареты я увидел бы и из подземелья. Он затянулся, от чего сигарета вспыхнула ярче и едва уловимо осветил его лицо. И я так сильно испугался. Испугался того, что он видел Джошуа рядом со мной в универе, того, что он теперь знает где Джошуа живет. Я знал, что бы ни сделал Микки со мной, я выживу, восстану из пепла снова. Но я испытал неконтролируемы страх за своего малыша. Я не просто шел к Микки, я бежал, я летел, подгоняемый страхом. Когда я достиг цели и вытянулся перед ним, он улыбнулся, продолжая сжимать во рту сигарету зубами, и тогда эта улыбка показалась мне оскалом. — Эй, пидор, намиловался со своим хорьком? — сказал он и выплюнул сигарету в сторону. Его руки были глубоко зарыты в карманах джинс, улицу окутал холод ночи и неизвестно сколько Микки вообще здесь просидел. Упоминание Джошуа из его губ сорвало вообще все мыслимые барьеры, я положил руку на заднюю часть его шеи и с силой сжал. — Ну-ка, пойдем-ка со мной, — сказал я и потащил его к будке садовника, который хранит там инвентарь для уборки прилегающих к колледжу и общаге территорий. Я гнал Микки вперед, удерживая в крепкой хватке заднюю часть его шеи, будто тащил за собой беспризорного щенка. Так и было, наверное. Коморка оказалась маленькой и темной. Я впихнул Микки внутрь, зашел следом и дернул цепочку над своей головой, чтоб одна единственная лампочка смогла осветить маленькое помещение. Все было забито хламом: цапки, лопаты, ведра. И пахло сырость. А еще пахло дешевым табаком, но это уже от Микки. Я схватил его за плечо и толкнул податливое тело вправо, тут же припечатывая затылком к кирпичной стене рядом с дверью, которую я тут же закрыл на щеколду. — Какого хрена ты тут забыл? Зачем везде таскаешься за мной? — со злостью выплевывал я, сантиметр за сантиметр сокращая расстояние между нашими лицами. Он молчал, он снова так же изучающе рассматривал мое лицо, но не произносил ни звука. Это злило меня еще больше и я ударил ладонью по стене рядом с его лицом. Но он даже не моргнул. — Я ненавижу тебя, Милкович, всю свою жизнь ненавижу и я в шаге от того, чтоб убить тебя прямо сейчас. Я не знаю какая часть моего предложения задела его или напугала. Может и обе. Но вся бравада с его лица сошла вместе с краской. Он еще на секунду задержал взгляд на моих глазах, а потом незаметно кивнул каким-то мыслям в своей голове. — Трахни меня. — А? — я словно опешил от резкой смены темы. — Трахни меня и я уйду. Не появлюсь больше. И я не знаю, что тогда толкнуло меня на всё это. Правда не знаю. Ненависть к Микки Милковичу. Желание, чтоб он наконец отъебался и никогда больше не появлялся в моей жизни. Страх за Джошуа. Не знаю... Но я схватил его за рук, развернул лицом к стене и толкнул вперед. От удара об холодную поверхность у него даже стукнулись зубы друг о друга. — Ты растянут? — Нет. — Тебе будет больно. — Похуй. — Я не собраюсь тебя расстягивать. — Я и не просил, не барышню трахать будешь. И не хорька своего. При упоминании Джошуа я словно с цепи сорвался: спустил с себя спортивки и трусы и так же одним движением оголил задницу Микки. Худую, тощую, белую. Сначала я надавил ему рукой на поясницу, заставив максимально прогнуться, а потом положил руку на его затылок и придавил виском к стене. Взяв в руку собственный член, я пристроил его к тугому входу Микки и начал медленно проникать внутрь — не для его комфорта, для собственной безопасности, чтоб его узость мне член не передавила. Я остановился на середине и дал ему время привыкнуть, но Микки это не устроило. — Ты там перекурить решил или уже готов кончить? — Заткнись, Микки, не то будет больнее. Очевидно, что он не оценил мой щедрый жест и поддался бедрами назад, самостоятельно насаживаясь на член до основания. Ему было больно, я знаю, я это видел. Видел, как начало дрожать его тело, как он закусил губу, как крепко зажмурил глаза. Но он не дал себе и секунды привыкнуть, тут же двигая тощим задом взад-вперед, то снимаясь с члена, то насаживаясь обратно до сонования. Мне точно не нужно было давить на Джошуа, я и не собирался, а вот отказывался от случайных перепихов я зря, потому как долгое воздержание давало о себе знать. Дрочка не в счет. Я и забыл ощущение чужой теплой плоти вокруг своего члена и как же сильно я все таки люблю секс. И как сильно ненавижу Микки Милаковича. Я еще сильнее прижал его виском к стене, желая остановить эти жалкие попытки трахать себя моим членом и взял все в свои руки. Я никогда, никогда с таким остервенением не вдалбливался в чужое тело. Я вымещал всю злобу в этом половом акте и мне было плевать, какую сильную боль я причиняю телу под собой. Это же Микки Милкович. Он скулил и плакал, но ни разу не попросил меня остановиться, ни разу не зажался и не попытался отстраниться. Будто то, что я ему давал, было тем, что ему нужно. Хотя я интуитивно понимал, что вот это все не могло принести ему никакого удовольствия, но мне было откровенно похуй. Я просто имел чужую дырку, это не было полноценным сексом двух партнеров. Я. Трахал. Микки Милковича. От того более удивительным было осознание того факта, что после очередного глубокого толчка Микки кончил на стену напротив, даже ни разу не прикоснувшись к своему члену, и обмяк. Мне пришлось подхватить его одной рукой под грудью, чтоб он не рухну на пол, и дотрахать до собственной разрядки. Он такой тощий и маленький. И безжизненный. Серьезно. Я будто куклу резиновую трахал. Но мне хватило. Спустя несколько рванных толчков, я кончил глубоко в Микки и уперся лбом в его спину, чтоб перевести дух. Выпирающие лопатки давили на мой лоб и это не совсем то, что мне нравится. Мне нравятся округлые формы. Нежная, бронзовая кожа. Каштановые волосы с запахом яблок от дорогого шампуня. Мне нравится Джошуа. А это не он. Я отпустил Микки и отстранился. Едва не потеряв равновесие, ему пришлось упереть обе руки в стену, чтоб не сползти по ней лбом. Я сделал шаг назад и присел, чтоб натянуть на себя штаны, когда увидел то, что никогда больше не смогу развидеть. Тощие, худые, бледные ноги, немного согнутые в коленях, а по ним струйками стекает моя сперма и его собственная кровь. Я все таки его порвал. Я знал, что так будет. И все равно сделал то, что хотел. Взял то, что хотел. Я ненавидел Микки Милковича. Но я не знал, что он заставит меня ненавидеть самого себя. — Стой и не двигайся, — велел я и достал из внутреннего кармана джинсовки пачку влажных салфеток. Встав на колени перед его задницей, я начал обтирать его, ведя салфеткой от голени вверх к заднице. — Что за... — Заткнись, Микки, серьезно, не говори ни слова. Пробегая салфеткой по бедрам, я ощутил на них какие-то неровности. Я приблизил свое лицо и прищурился. В свете тусклой лампочки я увидел шрамы на бедрах Микки, кривые линии шли вдоль и поперек, будто кто-то решил сыграть в крестики-нолики на его теле, потому что там он точно не мог поранить себя сам. По четыре полосы на каждом бедре, решеткой. Пальцами другой руки я прикоснулся к ним и ощутил под ними глубокие борозды. — Ты что там делаешь? — спросил Микки и попытался отстранить от моих прикосновений. — Мик, что это? — спросил я, все еще бездумно порхая пальцами по уродливым шрамам на его теле. — Тебя это ебать не должно, — отрезал он и, отлипнув наконец от стены, нагнулся и подтянул свои штаны. Он уже собирался уходить, когда я схватил его за руку чуть выше локтя. Господи, я смог обернуть пальцы плотным кольцом вокруг его тощей руки. — Мик... — Ты сам назвал меня ущербным. Не понравилось видеть подтверждение? Я округлил глаза и попытался вспомнить. Тогда. Минет в переулке. Какой же ты ущербный, Микки Милкович. — Мик... — сказал я, и сам не поверил в те нотки сожаления в своем голосе. — Отпусти. Я сделаю так, как ты хочешь. Я больше не буду таскаться за тобой. Отпусти. И я разжал пальцы. Но не потому что я хотел, чтоб он в ту же секунду ушел. А потому что я вообще что-либо перестал соображать и просто сделал то, что мне велел его голос. И он действительно ушел. Я буду часто слышать в своей голове его "отпусти". Но именно это я не в силах буду сделать.