Эй, пидор!

Я действительно не видел его. Как и обещал, он не попадался мне на глаза. И сначала я думал о нем именно в таком ключе — как хорошо, что он исчез. В первые две недели я ощущал даже некоторое умиротворение, спокойствие. Микки больше нет и он не вернется. Заебись же, ну. Дни шли своим чередом: работа, учеба, вечера с Джошуа за просмотром сериалов. Это та жизнь, к которой я привык, которую я сам для себя выстроил. В первые две недели я вспоминал о нем вскользь. Секундная мысль, которая тут же забывалась. "Хоть бы его там не было" или "никогда бы рожу его больше не видеть", — что-то вроде этого. Но к концу третей все изменилось. Мы смотрели сериал с Джошуа в его комнате, завалившись с ноутбуком на кровать. Время перевалило за полночь и малыш начал тяжело посапывать, что намекало мне на его глубокий сон. Вообще он лежал за моей спиной и пыхтел мне в самое ухо, но мне жутко захотелось посмотреть на его сонную мордашку, и я повернулся лицом к нему. Сладенький. Ладошка под щечкой, от чего губки бантиком. Кожа нежная, бронзовая. Я бездумно касаюсь его лица пальцами и веду невесомо по спинке носа, очерчиваю брови, касаюсь мягкой щеки. Ладонь резко одергивается, когда перед глазами вспыхивает лицо Милковича. Бледное, безжизненное. В его крови. В моей сперме. Как я могу бояться дарить собственную нежность одному и не бояться раздавать щедрые удары другому. Пускай он и мразь, но человек же, да? И если не брать в расчет его моральные качества, то нужно трезво оценить свои. Я разбил ему лицо, выебал в рот и бросил валяться в переулке, ни разу не обернувшись назад. В следующую встречу я нагнул его и трахнул, к херам разрывая его тощее тело. Вот такой ты человек, восставший из пепла Йен Галлагер. Та похуй, ублюдок получил ровно то, что заслужил. Да же? Той же ночью, выходя из душа уже в своей квартире, я не задумываясь рисую решетку на запотевшем зеркале. И вспоминаю под пальцами борозды его шрамов. Кажется, жизнь Микки не плохо ему мстила за меня. И вот так случайные мысли о нем перестали быть секундными. Иногда я останавливал то, чем был занят, что бы подумать о Микки минуту или две. О его тощем теле. О выпирающих лопатках. О шрамах на худых ногах. Я стал чаще выходить на перекуры во время смен. Не потому что знал, что Микки там не будет и это безопасно. А потому что я хотел его там встретить. Мне хотелось знать насколько сильно я его порвал, насколько сильно навредил ему. Не для него я это. Ебать, нет. Для себя. Чтоб продолжать себя чувствовать и считать хорошим парнем, который прошел много дерьма, но остался порядочным человеком. К концу четвертой недели это стало манией. Уже третью ночь я не могу смотреть порно, потому что это стало бессмысленно. Я кончаю только видя перед глазами тощее тело этого придурка. Его покорность. Его скулеж и слезы. Я кончаю, вспоминая то, какую власть я имел над ним. И как он брал всё, что я готов был ему дать. Не просил больше, не просил остановиться. Он принимал меня всего. Мне нужно было увидеть Микки. Какого хуя он таскался за мной сутками, а теперь, когда я хочу его видеть, его, сука, нигде нет. Кажется, я стал ненавидеть его еще больше, хотя не думал, что это вообще возможно. Я начинаю отдаляться от Джошуа. Он не замечает, а я чувствую эту стену между нами, которую строю сам. Он все такой же милый и застенчивый птенчик, а я больше не думаю, что имею право прикасаться к нему. Я боюсь сломать его, опорочить. Теперь я знаю, что способен это сделать. Теперь я знаю, что это то, что мне нужно. Поэтому мне нужен Микки. Микки не жалко, Микки всё стерпит. А мне просто нужно скинуть это напряжение. Это словно зуд под кожей. Под черепной коробкой. Эта мысль чешется в мозгу, а до неё не достать ни пальцами, ни ногтями. Проблема была в том, что я даже не представлял где его искать. Я встречал его только на своем маршруте и это никогда не выглядело так, будто ему именно там и нужно было быть. Он просто таскался за мной, за мной. За всей этой жаждой, за этим голодом я и обнаружил себя однажды ночью бродящим по Южной стороне, пытающимся высмотреть в случайных прохожих тощую бледную фигуру мальчика-подростка, который на самом деле старше меня на год. И нашёл. На самом деле я знал, где жил мой школьный обидчик Микки Милкович. Потому что именно эту улицу я старался обходить стороной. И, честно говоря, я и сегодня боялся обнаружить его именно там. Потому что вот этот детский страх перед его семьей, его отцом, никуда не делся. Микки сидел на ступеньках крыльца, опустив голову между ног и держа в безвольно повиснувшей руке бутылку чего-то дешевого и алкогольного. Я зашел в калитку, поднялся на две ступени и встал ровно над ним. — Эй, — сказал я громко, смотря сверху вниз на его скрюченную в три погибели фигуру, чтоб обозначить свое присутствие. — Что ты тут забыл, Галлагер? — сказал он, не отрывая лица от своих коленей. Это что-то новенькое... Он всегда говорил "пидор", чтоб привлечь мое внимание, и пару раз говорил "Йен", не часто, но все же. Он никогда не называл меня по фамилии, будто я чужой, будто незнакомый, будто не было всей той боли, что он мне причинил. Что нас связывала. Это как-то неожиданно кольнуло под ребрами. Поэтому я достал руку из кармана, протянул её вниз, схватил его за волосы и дернул на себя. — Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю. И он посмотрел. Правая скула стесана до крови, под носом запеклась кровь, под глазом уже пожелтела старая гематома, но было видно, что скоро она снова расцветет полным цветом. Его лицо снова было разбито. Не мной. Это заставило меня кипеть внутри. Он мне должен, только я могу с него спрашивать. Какого хуя кто-то трогал то, что принадлежит мне?! — Ты дома один? — спросил я, уже сверля взглядом входную дверь и сканируя окна на наличие света внутри. — Да. Я опустил руку с его затылка на воротник сзади и дернул вверх, заставляя подняться на ноги. Господи, в нем хоть 40 килограмм есть? От неожиданного движения бутылка из его руки выпала и покатилась вниз по ступенькам. Я заметил, каким жалостливым взглядом он провожал ее траекторию. — Забудь, — сказал я. — Сегодня ты больше пить не будешь. — Какого хуя, Галлагер, ты здесь забыл? — сказал он, беспорядочно размахивая руками и пытаясь сбить мои руки с хватки на своей куртке. Мне уже порядком надоела эта возня, я встряхнул его и заставил смотреть себе в глаза. — Называй меня по имени, сука! И живо в дом! Он отпихнул мои руки от себя и зашагал в сторону входной двери, я не отставал ни на сантиметр. Пока он возился в коридоре, пытаясь с пьяной кординацей стянуть с себя куртку и расшнуровать ботинки, я в обуви прошел вглубь дома, попутно включая везде свет. Мне нужно было найти туалет, где могла бы находиться какая-никакая аптечка. Найдя искомую комнату и уже во всю шаря в подвесном шкафу, я услышал то, что заставил меня замереть, а потом ринуться на источник звука. — Эй, пидор, выметайся нахуй из моего дома. Я налетел на него с силой, о которой даже не знал, тут же впечатывая собой в стену и хватая рукой за горло. Несколько долгих секунд я удерживал хватку, пока мне не начало казаться, что он вот-вот потеряет сознание. — Как я велел тебе меня называть?! Меня зовут Йен, дерьма ты кусок, — напомнил я, несильно, но ощутимо прикладывая его затылком о стену. Страх в его глазах — это то, что мне понравилось видеть. То, зачем я пришел. То, о чем я думал весь этот долгий месяц без присутствия Микки в моей жизни. — Я звал, но ты не отзывался... — сказал он виновато и попытался сглотнуть, когда моя рука на его шее практически расслабилась. — Это потому что по твоей вине я глухой на одно ухо, — прорычал я, тут же отдергивая от него руки и делая шаг назад. — Аптечки нет? — Нет, — сказал он, потупив взгляд в пол и больше не сопротивляясь моему намерению вести хоть какой-то диалог. Я схватил его руку и повел за собой на диван. Там, усевшись рядом друг с другом, я выудил из кармана пачку влажных салфеток и протянул одну из них к его лицу. Он дернулся прочь. — Нахуя это? — спросил он, презрительно уставившись на мою руку. Я схватил его за подбородок и подтянул его лицо к себе ближе, тут же прикладывая салфетку к правой скуле, стирая с нее кровь и грязь. — Потому что я не буду трахать тебя, пока ты похож на жертву домашнего насилия. — А собираешься? — Да. Хочешь попытаться возразить? — Нет, — сказал он, все так же излучая неверие в происходящее и взглядом и выражением лица. Я очищал его раны и ссадины, попутно рассматривая и запоминая зачем-то все черты и шрамы на его лице. Он мог бы быть красивым, в нем есть что-то, что могло бы меня зацепить. В другой жизни. В той, в которой я не ненавижу лицо Микки Милковича так сильно. — Коленями на диван, руки на изголовье. И посмей хоть раз ослушаться. Он утвердительно кивнул, и с послушанием воспитанного щенка кинулся выполнять приказ. Я стянул с себя джинсовку и достал из кармана бутылочку смазки. Подойдя к Микки сзади, я опустился одним коленом на диван рядом с его ногами. Я больше не собираюсь рвать его. Мне нравится причинять Микки боль, но кровь — это не то, что меня заводит. А он разве что хвостом не вилял, так сильно хотел, чтоб я отымел его здесь и сейчас. Услышав звук открывающегося колпачка смазки, он насторожился и замер. — Что это? — Смазка, буду растягивать тебя. — Зачем это? Не надо. — Заткнись, Микки, запомни, я буду трахать тебя так, как я этого хочу. Всегда, — и тут же вошел в него пальцем до основания и... Сука, этот ублюдок уже был растянут. — Что за хуйня, Милкович?! С кем ты трахался? Давно? — У меня месяц не было. А этот... этот час назад, наверное, — сквозь стоны скулил он, самостоятельно насаживаясь на палец, потому что рука моя замерла на месте. — И какой букет ты решил притащить мне в своей заднице? — ревел я, тут же добавляя второй палец. — Никакой, — он уже всхлипывал. — Он был в презике и он.. он... он не кончил. — Ты так плохо подставлялся, маленькая шлюшка, что даже левый гандон не смог кончить в твою тощую задницу? Отвечай!! — я уже рычал. Это неконтролируемое собственичество вытягивало наружу зверя, которого я так усердно прятал все время и которого мог видеть только Милкович. — Он... он не успел. У меня... меня не встал и я... я отпихнул его. А потом он... ох, бля... он меня начал бить. Я вытащил пальцы, схватил Микки за плечо и развернул к себе лицом. Он начал хныкать от потери, но мне нужно было знать все, мне нужно было. — Ты врешь мне, Микки?! Он со страхом в глазах начал отрицательно мотать головой, но я все еще не верил ему. Я бросил его спиной на диван и навис сверху, хватая одной рукой за горло. — Почему у тебя не встал, если у тебя месяц никого не было? Он снова это делает. Он снова рассматривает мое лицо. Мы так близко сейчас друг к другу. Он смотрит, но молчит. Сука такая! — Отвечай!!! — рычал я, усиливая хватку на горле до предела разумного. — Потому что он — не ты. Он швырял мне в лицо то, что могло бы все объяснить, но я был слишком зол, глуп и слеп. Эгоистичен. Я всё осозна́ю, когда станет слишком поздно.