Эй, пидор!

И я это сделал. Я ринулся с головой в тот водоворот, что давала мне близость с Микки. Я тонул в нем. И никогда, никогда не хотел бы быть спасенным. Но я выпил, осушил этот океан до дна, до последней капли, оставив после себя засуху и руины. Абсолютно нечем дышать. Тьма поглощала меня. Я слышал звон в левом ухе и пульсирующую боль в колене. Все тело огнем горело, а я давился в нем дымом, не имея возможности вдохнуть. Я снова в том переулке, лежу на земле, прикрыв голову руками, и принимаю каждый удар, отпущенный моему телу. Я мысленно прошу прощения у Фионы и целую Лиама в лоб. Я готов, я действительно был готов умереть в ту ночь. Из оков страха и смирения меня вырывает тяжелый хрип подо мной и я распахиваю глаза. Сон, это был сон. Воспоминание. Но все это в прошлом. Я выжил, восстал против воли божьей сдохнуть тогда на сырой земле, я возродился. Я вижу тело Микки под собой. Белое, бледное, больше, чем обычно. Я душу его. Моя хватка тверда, железна, как мое намерение убить его. А он... он даже не пытается ослабить мою руку, не удерживает мое запястье. Он смотрит на меня смиренно, согласно. Он снова принимает все, что я ему даю, но впервые я не хочу вселять в него страх. Здесь себя только я сам боюсь. Осознав происходящее, проснувшись наконец, очнувшись, я убираю руку от его горла и падаю сверху, утыкаясь лицом в его покрасневшую шею. У меня нет сил говорить, я не знаю, что говорить... Глупые, глупые слезы текут по моему лицу и я позволяю им стекать в яремную ямку Микки и собираться в ней соленым озером моей личной боли. Я целую на его шее красный отпечаток собственной ладони и пытаюсь не забывать в перерывах хватать ртом воздух, от нехватки которого горят легкие. Я, блять, не понимаю что происходит. Я больше себя не понимаю. Мой мозг решил напомнить мне кто такой Микки и сколько боли он нам принес, но я на физическом уровне чувствую свою потребность в нем, свою зависимость. Я, блять, его ненавижу, но я не чувствую возможным жить теперь без его тупого и раздражающего присутствия в моей жизни. Я, сука, нуждаюсь в нем. Я вбираю глубоко в легкие запах его яремной вены и чувствую, как каждая альвеола в них раскрывается ему навстречу. Будто кислород — это хуйня собачья, и только в этом запахе начинается моя жизнь. Я плачу и плачу, плачу и рыдаю, выпуская наружу всю свою обиду, всю свою боль, переставая наконец строить из себя сильного и холодного. А Микки... Микки одной рукой приобнимает меня за плечи, а второй гладит по макушке, приговаривая сокрушительное "прости, прости, прости...". И он тоже плачет. Я это понимаю по его подпрыгивающему кадыку и дрожащим плечам. Это то, что мне нужно было тогда, 5 лет назад. Мне нужно было, чтоб Фиона гладила меня по волосам, а Лип извинялся, что не уберег младшего брата. Чтоб Дебби и Карл плакали у больничной койки, а Лиам позволял плакать ему в его маленькую шею и просто принимал бы мою слабость. Это то, что мне нужно было, но вся эта невыпущенная боль и жалость к себе копились во мне, настаивались, концентрировались в этот комок, который Микки сейчас принял на себя. И мне плевать, что было до. Плевать на то, что он сделал со мной, плевать на то, что я этого не заслуживал. Микки — единственный, кто принял меня, ущербного, измученного нехваткой тепла, принял мою боль, перенял. Это затмевает прошлое, плевать, я пережил те события, выжил, но глухое, больное, болезненное "после" нуждалось именно в нем... — Маленький... — шепчу я хриплым от всех пролитых слез голосом и отрываюсь от его шеи, чтоб нависнуть сверху и посмотреть в его глаза. В эти голубые глаза. — Йен... — вторит он мне, стирая холодной ладонью непрекращающиеся слезы с моих щек. — Войди в меня. Не "трахни меня", войди. И это не про секс. Это больше всего, что было между нами. Это приглашение. Принятие. Он впускает меня, больного и измученного, он готов принять меня в себе со всеми моими ранами, душевными и физическим, он разрешает мне излить в него всю свою боль. Я все еще лежу на нем сверху и от его запаха мой член полутверд, но этого мало и Микки это понимает. Он всегда все понимает. Меня понимает. Принимает меня всегда. Он облизывает свою ладонь, пока я снова пытаюсь заполнить свои легкие у его шеи, и спускается ею к моему члену, втискивая свою руку между нашими телами. Маленькая и уже теплая ладошка едва ощутимо обхватывает член и я непроизвольно задерживаю дыхание. Он так осторожен, так бережен. Я не был таким, когда нагибал его, трахал, рвал. Сейчас это трепетно для нас обоих. Я чувствую его страх, страх сделать что-то не так, поэтому отрываюсь от его шеи и начинаю поцелуями прокладывать себе путь к его губам. Поцелуй в ключицу. В шею. Немного пососал кадык, поднялся к линии подбородка, к уголку губ и, наконец, к губам. Микки сразу же открывает рот, чуть крепче сжимая ладонью мой уже твердый член. Будто он... он волнуется до сих пор, хотя мы целовались прежде. А он все еще волнуется... Медленные, тягучие поцелуи, легкие касания губ к губам, вдохи у самой кожи. Всхлипы, мои или его — плевать. Я просто, просто хочу быть внутри него сейчас. И как только я перенимаю из его рук свой член, он тут же раздвигает ноги, позволяя мне беспрепятственно проникнуть внутрь. Мы трахались всего пару часов назад, но он уже немного узковат и я переживаю, не причину ли я ему боль. — Йен, пожалуйста, ты нужен мне внутри... Будто не один я здесь тону, будто он тоже вот-вот погибнет, если мы сию же секунду не растворимся друг в друге. И я проникаю в его узкий вход, мучительно медленно для нас обоих, но это вынужденная мера. Я о нем забочусь, я его берегу. Там, внутри, узко, жарко и сухо. И хоть у меня абсолютно не было сил, я все же тянусь за смазкой, спрятанной под подушкой. Вылив немного в ладонь, я тяну свою руку между нашими телами вниз и, не до конца выходя из него, размазываю гель по члену и по краям его наполненного мной же входа. Сначала он отпускает свои ладони на мои плечи, медленно ведет ими по шее и, в заключении, обрамляет ими мое лицо. Он снова это делает. Как и в каждую нашу встречу. Рассматривает меня. Взгляд вверх — волосы, потом на глаза, на переносицу, где веснушки немного темнее, и на губы. Я начинаю проникать в него немного интенсивнее, я все еще слаб, но я будто черпаю силы в той точке прикосновения, где наши тела сливаются воедино. В моих руках его лицо, в его — моё. Толчок, толчок, толчок... Я хочу поцеловать его, хочу снова прильнуть к его губам и отрешиться от всего вне, но не могу. Кажется, если мы сейчас разорвем зрительный контакт, то все исчезнет, вся эта реальность окажется нереальной, все рухнет, а я не могу... не смогу жить, если все вот это окажется неправдой. Поэтому мы просто смотрим друг на друга, пока я продолжаю размеренно, но глубоко входить в него. В какой-то момент я снова задеваю его простату и он зажмуривается, выгибает грудь дугой, примыкая к моей, и обхватывает меня руками за плечи. Будто ему этот близкий контакт так остро необходим, я необходим. И он не сучка, сучка здесь только я, ведь это я так сильно нуждался в этом. Быть настолько необходимым. Отпустить его сейчас было подобно смерти. И я бы упивался собственной значимостью, если бы не тонул сейчас в этой поглощающей, обезоруживающей нежности. Нежности к Микки Милковичу. Я был так близок к тому, чтоб кончить, я не хотел кончать никогда. Сейчас, этот конкретный момент, — самое дорогое, что когда-либо случалось со мной. Всё — прах, всё тлен, есть только Микки, дрожащий в моих руках, кончающий на собственный живот и шепчущий "прости, прости, прости..." своими бледными, сухими губами. И я кончил. И кончился. Я скатился с Микки на край кровати, лег на бок и притянул его к себе, тут же заключая в клетку своих рук. И я не уверен, что смогу отпустить его в ближайшем будущем, отпустить когда-либо...

***********

Из сна меня вырвал раздражающей звон и копошение подо мной. — Ты куда? — спросил я, когда понял, что Микки пытается отстранится от моих объятий, а трезвонил на фоне его будильник. — Мне на работу нужно, оставайся, если хочешь, поспи еще немного. И вроде слова правильные, но такая чушь... — Останься, Мик, останься здесь. Со мной. Я вижу, что он сдается, что он всем естеством тянется обратно, в мои руки, в мои объятия. Он тоже не хочет уходить. Так же сильно, как я не хочу его отпускать. Но он все же пытается встать. — Маленький... — Мне нужно позвонить начальнику, предупредить, просто дай мне минутку, — говорит он, разворачивается ко мне, кладет руку на мое лицо и улыбается. И, Господи, какой же он красивый. С этим гнездом на голове, следом подушки на щеке, сухими губами и едва ли открытыми глазами. Просто он весь такой... мой? Вот такой, как есть. Весь.

**********

Мы еще около часа пролежали в тишине. Просто дыша рядом друг с другом, друг другом. Я гладил его тело бездумно, инстинктивно. Проводил пальцами по его шее, ладонью по его ребрам, приобнимал за плечи. И если бы Микки сейчас о чем-то болтал, то я бы попросил его заткнуться, потому что вот так вот хорошо, не надо ничего больше. А он снова будто слышал мою немую потребность, молчал. — Подай мне телефон, Мик, — сказал я лениво, чувствуя его вес на своем предплечье, на котором он лежал. Но он такой маленький, такой легкий, даже кровоток не затекает. — Тебе пора? — потянувшись к тумбочке за мобильным, спросил он едва уловимо грустно. — Не-а, выходной и на работе, и в универе. Закажу нам завтрак, — сказал я, ощущая себя как sugar daddy. Будто я в дорогой гостиничный номер заказываю омаров, а не кидаю сейчас в корзину сайта доставки четыре бургера и две порции картошки фри. Желудок Микки заурчал, паля с потрохами своего голодного хозяина, заставляя его краснеть до кончиков ушей, и я засмеялся. Простое упоминание еды заставило его в итоге смутиться. Прелестный.

***********

Пока я возился с сайтом и пытался отметить дом Микки как адрес доставки, тот успел сходить в душ. Жаль, я хотел, чтоб мы приняли его вместе. После того, как душ принял и я, доставили еду. Микки, следящий за каждым моим движением, опустил глаза в тот момент, когда я передавал деньги доставщику. Снова смутился. Маленький мой... Я принял бумажный пакет из чужих рук, закрыл дверь на замок и двинулся в сторону дивана. — Мик, захвати пиво и иди ко мне, — сказал я, перетаскивая маленький журнальный столик ближе к дивану, усаживаясь и включая пультом телек. — Там будем есть? — спросил он, замерев у входа с початой упаковкой пива в руке. — Тебе нужен сервированный стол, чтоб съесть сраный бургер? — спросил я без злобы, лишь слегка подтрунивая и получая в награду очередной румянец на его щеках. Он подошел ближе, поставил пиво на пол и сел рядом со мной на диван. Он бросил короткий взгляд на бургер и тут же отвернулся, сосредотачиваясь на экране телевизора. Все еще зажатый, все еще смущенный. От вида еды... Господи, я его обожаю. Я приобнимаю его за одно плечо и тяну ближе к себе, другой рукой забрасывая в рот картофель. — Мик, если тебе нужно особое приглашение, то: пожалуйста, поешь со мной. Мы съели каждый по бургеру, оставляя остальное на обед, и развалились на диване, смотря какую-то викторину по телеку, где из четырех картинок нужно было угадать название фильма. Я полусидел полулежал, Микки прислонился спиной к моей груди, и большую часть времени я находился в лёгкой дреме, вдыхая носом запах его волос на макушке. Микки периодически подскакивал, крича в телевизор что-то типа "хороший, плохой, злой", придурки" и тут же снова облокачивался на меня. Мы выпили по банке пива, но вся эта атмосфера ленивого дня меня разнежила. Я так давно не отдыхал. Не отдыхал от заучивания терминов менеджмента и этики гостиничного бизнеса, от этих бесконечных "молодой человек, мясо суховато". А с Микки я не просто отдыхаю, я набираюсь сил. Он все реже вскакивает, все глубже зарываясь своими худыми лопатками в мою грудь. Но даже если он встанет на нее двумя ногами, я едва ли замечу его вес. Такой он маленький. Я обнял его двумя руками, сцепив пальцы в замок в районе его живота. Мне хорошо. Я не строю из себя никого больше, чем я есть, моей маленькой щедрости хватило на то, чтоб кто-то смотрел на меня с широко-открытыми, а потом смущенными глазами, кто-то позволял мне касаться себя и чем больше мне было позволено, тем нежнее я был. Мой зверь мурлыкал довольно от вседозволенности. Я хотел говорить. Я хотел слушать его. Я хотел знать о нем все. Потому что теперь он мой, хотел он этого или нет. — Мик? — М? — раздалось сонное на моей груди. — А где ты работаешь? — В магазине на соседней улице, сижу за кассой. — И тебе доверяют работу с деньгами? — спросил я с усмешкой, еще помня как Микки тащил все, что не приколочено. Но Микки это задело, он иронию не оценил. — Да, а что? — спросил он строгим голосом и я грудью почувствовал, как напряглась его спина. Утренний секс, неторопливый душ, сытный завтрак, банка пива и теплые объятия... Легкость былого настроения была утеряна и я не знал как вернуть ее обратно. Все, что я знал, мне нужно вернуть ее обратно. Мне нужно вернуть расположение Микки к себе. Мы переключили телек на фильм "Стажер" и оба немного расслабились. У меня было два папаши, один ебанутее другого, и в край ёбнутая мать, но у меня никогда не было дедушки, вернее, я о таком не знал. И я бы хотел, чтоб он был как персонаж фильм, которого играет Роберт Де Ниро. С ума сойти, он когда-то был самым горячим мужчиной Голливуда, а я хочу видеть его в роли своего деда... Теперь мы лежали облокотившись спинами на противоположные концы дивана, но это не значит, что мы отдалились, мы все еще тянулись друг к другу, наши ноги были переплетены. И меня устраивала эта поза, потому что я изредка мог поглядывать на Милковича, а чаще ловить его взгляды на себе. Мы решили выпить по еще одной банке пива, как раз потягивая его, что немного развязывало мой язык. А ведь сейчас едва перевалило за полдень. — Мик? — Оу? — Ты ж гей? — Это что за вопрос?! — Вопрос как вопрос, что такого? — задал я вопрос на вопрос, обороняясь от его такого же защищающегося тона. — Чувак, ты утром кончил в меня, и вчера ночью, и позавчера, и месяц назад... — Да, Мик, я был там, я помню, — ответил я саркастично. — Просто, знаешь, ты вроде как бы принимаешь себя, но... Я не знаю откуда взялась эта робость, я будто... не знаю, чем больше я погружался в него, тем больше боялся причинить ему лишнюю, ненужную боль. — ... но. Почему "пидор"? — Чего, блять? — переспросил он, действительно не понимая к чему я веду. — Ты всегда... Ты всегда говорил мне "эй, пидор". Почему, если ты был точно таким же пидором? — спросил я несерьезно, я не ожидал развернутого ответа, просто в моем хмельном мозгу родился этот вопрос и я его так запросто выпалил. Микки вдруг как-то приосанился, сел на диване и подобрал ноги под себя, снова становясь тем стеснительным воробушком, которого я знал. — Эм, да, знаешь, я не сразу осознал, что не все такие ебанутые как я. И точно не как вся моя семейка. Я потом понял, когда в тюрьме сидел. Я просто... В моей голове это никогда не звучало как оскорбление, веришь, нет? Я тоже сел в позу лотоса и стал внимательнее считывать эмоции с его лица, не пропуская мимо ушей ни одного слова. — Я просто... Блять, я такой дебил. В моей семье не было хуже клейма, чем быть геем, даже педофилы были на втором месте, не было ничего хуже и страшнее быть педиком. И я прятался. Не признавал себя сначала, а потом прятался. И все здесь были такими, на Южной стороне. Но не ты. Не ты, Йен. Ты всегда был другим. Для меня уж точно. Ты как-то так ровно признал перед всей школой, что ты гей, а потом ходил весь такой из себя, будто это нормально, и у тебя разве что радуга из жопы не светила, вот такой ты был — гей с Южной стороны. — Так я поэтому пидор? — Нет, Йен, ты не понимаешь... Блять, — Микки устало проводит рукой по лицу, будто он уже превысил лимит произнесенных вслух слов и теперь каждое отдается болью в горле. — Для меня "пидор" было... не оскорблением, понимаешь? Типа как "бунтарь" что ль. Ты знал, что такое Южная сторона, ты знал, что тебе могут дать пиздов просто за то, что ты такой, какой есть. А тебе будто похуй было, ты признавал себя геем и ебись они все с конем. Сука, да я восхищался тобой. Твоей смелостью. И каждое мое "эй, пидор" было как... как приподнять шляпу в знак уважения... Не слушай меня, я хуйню несу. Это всë Де Ниро, — сказал он, тут же снова скрываясь в своем панцире. Я знал, как оказалось, не всë. Лишь свою часть истории. И мне было достаточно. Я мог бы жить с этим дальше. Серьезно, мог бы. Но когда я узнáю правду — она уничтожит меня, а до этого я сам уничтожу всë.