Эй, пидор!

Оказывается, до тебя я и не жил вовсе. И после тебя не стал... Два ебучих месяца. Нервное истощение и психический срыв заперли меня в палате интенсивной терапии на два ебучих месяца. Все эти бессмысленные разговоры обо мне и моей жизни, все эти ёбанные "бе" и "ме", не несущие под собой абсолютно никакой действительной заботы — механические ответы на механические вопросы. А что действительно помогало, так это забористый рецепт колес и массаж. Ебать, да, массаж. Не знаю по какой траектории, но этот ебучий комок тревоги из грудины стрельнул мне в плечо, которое поднялось на уровень чуть ли не уха и без того вжатой в шею головы. Так и ходил перекошенным. Я никому не рассказывал о Микки. Не рассказывал о том, что я из себя представляю и как я таким стал. Всех устраивала версия о том, что это просто сильный стресс. Ну, знаете, учеба на стипендии, смены в ресторане, подработка с рефератами. И норм, и ок. Всех все устроило. Изначально я должен был отбыть там две месяца, один из которых на колесах, а потом покой и пиздеж с терапевтом. Вот только когда мне оставалась неделя, случилось то, чего никто не ждал. Как сейчас помню. Ночь. Одиночная палата. Холод. Его "эй, пидор" заставляет меня проснуться, вырваться из покойного сна. Я уже не сплю, но всё слышу и слышу его. Голос становится все громче и громче в моей голове, пока не начинает набатом бить по ушным перепонкам и я даже чувствую, как они дрожат, но звук поступает не извне, он в моей голове, но стремится наружу — хочет быть услышанным кем-то еще. Тяжелою жабой тревога садится мне на грудь и придавливает к матрасу — ни шелохнуться, ни вдохнуть. Мне хочется плакать от беспомощности, но легкие мои пусты, а рот словно у рыбы безмолвной открывается, но не черпает, не захватывает воздух. Тело горит, в агонии ли, но мне хочется сорвать с себя кожу, содрать с себя пластами, чтоб остыть, охладить этот ебучий жар бегущей по венам крови. Я ногтями врезаюсь в тонкую кожу на внутренней стороне запястья, но они оставляют лишь красные борозды, не раня, не калеча. А мне мало, я должен страдать, я должен убить себя. Сил совсем не осталось, чтоб держать глаза открытыми. И я лишь надеюсь, что все это скоро закончится. Не надо меня спасать, место моё больше здесь... Микки. Мой маленький. Мой маленький хороший мальчик. Просто забери меня, прошу. Я вымолю, выстрадаю твое прощение, только забери... И когда ж, блять, удачи птица была на моей стороне? Спасибо ебучему санитару, что он не сука ленивая и пошел таки на ночной обход. И вот так мне приписали еще два месяца терапии. Но я не выдал тебя, слышишь? Никто не знает о тебе, потому что ты только мой. Только мое сердце станет тебе вечным хранилищем.

*****

Всё, что я вынес из этой главы своей жизни — Саманта. Женщина-парамедик, которую я принял тогда за ангела. Она напоминает мне Монику, но стоит десяти таких, как она. Ей под пятьдесят, но она в этом никогда не признается, всегда подчеркивая, что выглядит моложе своих 41(!). Она бойкая, упрямая, сексуальная (я гей, а не слепой), придерживается собственных принципов и суждений и хуй ты их поколебёшь. Всегда зовет меня деткой. У нее потрясающая фигура, крепкая задница, пшеничного цвета волосы, достигающие линии плеч. Она любит красную помаду и высокие шпильки, если она не на смене. Она любит разговаривать и ей не всегда нужен собеседник для полноценного диалога — сама и спросит, и ответит. Она приносит мне персиковые пироги из Петтс, и нагло врет, что пекла сама. Она кормит меня с ложки, когда я играю в овощ на первых препаратах второго срыва, и рассказывает о своей технике минета, заставляя меня поклясться, что я открою ей все секреты успешной работы ртом, ведь я был по обе стороны действа и знаю, что нам, мужчинам, нравится. Она подбивает больничное одеяло мне под ноги, рассказывая о том, что сегодня ее обблевала роженица, и обтирает мое лицо влажным полотенцем, когда вспоминает, как лишилась девственности в 15. Вот такая она, моя Саманта. Мама, которой у меня никогда не было. Мама с южной стороны Чикаго. Я бы хотел познакомить тебя с ней. Ее любви хватило бы на нас двоих.

*****

— Блять, я похудел. — Детка, ты великолепен, но если тебе этого недостаточно, мы достанем тебе абонемент в спортзал, — говорит она, пакуя мои вещи из больничной тумбочки в дорожную сумку. — Сэм, хотел сказать тебе... Давно хотел, на самом деле. Без тебя бы я не... — Захлопни фонтан, сладкий. Ты знаешь, я не из тех женщин, что любят эту сопливую чушь. — Знаю. Поэтому я так сильно тебя... — А вот это можно погромче и я не против цветов и оплаченных ужинов.

*****

В квартире все осталось таким, как я помню, но абсолютно другим. Или это я другой и смотрю на все другими глазами. Я жалею, что мы никогда не были здесь вместе, не трахались, не спали в одной кровати, не ели бургеры перед телевизором. Вон мои учебники на столе остались, на пробковой доске планер на неделю с расписанной сдачей заказов, которые я просрочил на четыре месяца, жилет с фирменной нашивкой ресторана и тут же белая рубашка. Все мое, но чужое. Это место больше не чувствуется домом, своим углом, защищенной обителью. Ты мой дом, Микки. Который я облил бензином и поджег. Прости...

*****

Боль, знаете, такая штука, имеет свойство затаиться на время, срастись с волокнами мышечной ткани. Ты настолько привыкаешь быть постоянно в ее объятиях, что просто продолжаешь жить свою жизнь с этим чувством внутри. Будто бы так и надо, будто все живут с этой дырой внутри. Ходишь на учебу, на работу, улыбаешься всем и вся. Ведешь какие-то дежурные диалоги, безосновательно интересуясь "как ты" у собеседника, не слушая ответ, так же отвечаешь "и я в норме". И я действительно в норме, просто норма моя отличается от общепринятой. Если я засыпаю с чувством тоски в сердце и желанием вздернуться — это норма. А вот если я подолгу разглядываю лезвие ножа, когда ужин готовлю, то это уже звоночек. В целом, я в норме. Дни сменяются неделями, проходят месяцы. Год, второй. Человек, сука такая, может приспособиться ко всему. Продолжит жить механически, даже не имея цели и стремлений. Главное здесь — рутину наладить. Вот только рутина однажды даст брешь, сойдет пелена с твоих глаз и ты осознаешь, что увяз. По самые уши. Или яйца. Ты буксуешь. Стоишь на месте. Жизнь твоя бессмысленна. Ты бессмысленен. И нахуя вообще вот это всё? Зачем притворяться, строить что-то из себя, прикидываться живым функционирующим человеком, когда внутри черно и пусто?

*****

Вот как-то так я закончил колледж и понял, что диплом этот мне "но вагина, но рета кахорта". Ну, не мое это. Не такой я. Бизнес-администрирование. Бизнес? Администрирование? Хах. Свою бы жизнь в порядок привести... Джошуа? Все закончилось тихо. Слава небу! Я перестал приходить в общагу, а его звонки сошли на нет. Птенчик упорхнул и, честно говоря, пусть и нахуй идет. Ни разу в больницу ко мне не пришел, всё перелеты да курорты. Он парень-то неплохой, не мой просто, просто не мой. Работа в ресторане? Это было прикольно, когда я был студентом. Подработка, способ выжить. Сейчас же жалкие остатки амбиций мне вопят, что я достоин большего. Только ж для этого нужно жопу поднять и начать что-то делать, а я не могу. Так и числюсь официантом, пусть и с дипломом. Так и барахтаюсь на отмели, боясь океана, который тут же поглотит, хотя всей душой хочу утонуть наконец в его пучине. Помог случай. Я, честно говоря, в моменты крайнего отчаяния ходил к дому Микки. Не знаю зачем. Это то чувство внутри, которое тянет тебя вернуться домой, только дом мой не бездушная коробка, из цементных блоков и дерева, а дом мой ты, Микки, и только здесь я могу вздохнуть, только здесь я могу ухватиться за ускользающие воспоминания, что ты был в моей жизни, что я тебя себе не придумал. Любил ли ты меня? А я тебя? Блять, Микки, ёб твою суть, вернись и давай поговорим нормально! Ааааа!!! Я никогда не заходил внутрь. Считал, что не имел права оскорблять больше своим присутствием то место, что ты считал своим домом. Ты должен был чувствовать там безопасность. Тем более после всего, что с тобой случилось. И может так и было, пока не пришел я и не снес к ебеням твою зону комфорта. И вот так однажды судьба меня пнула, когда я в очередной раз сидел на крыльце твоего дома и курил. Много, долго, поглядывая на небо и обращаясь к тебе, Микки. По плану за мной должна приехать Сэм где-то через час, она знает, если я не дома и не на работе, и если не отвечаю на звонки — я здесь. Она знает о тебе. Ну, не всю историю, знает, что я все еще люблю тебя и знает, что ты больше не со мной. И вот в эту ночь я едва ли успел прикурить вторую сигарету, как вдруг внутри твоего дома загорелся свет. Ебать, Микки, клянусь, меня чуть Святой Кондратий не приобнял. Бояться ли мне, радоваться ли или таки обосраться — я не знал. Наверное, так и не решил бы окончательно, если бы входная дверь вдруг не открылась, являя мне не неуспокоенную твою душу, как хотелось бы, а живого человека. — Ты что еще за хуй? — сказал неизвестный ранее парень, смотря на меня сквозь прищур и грозно сплевывая сквозь сжатые зубы. — Йен, — ответил я, не имея ни малейшего представления о том, правильным ли был мой ответ на вопрос. Парень вышел на крыльцо и плотно закрыл за собой дверь, напоминая мне, что я на этой территории чужой. Только вот для меня роднее места в мире не было. Он подошел к верхней ступеньке, на которой я сидел, и с кряхтением присел рядом. — Сиги есть? — спросил он. Я протянул ему пачку, не находя даже что я мог бы сейчас сказать. Но это и не нужно было, потому что он продолжил. — Я Игги. Милкович. Будем знакомы, — и парень протянул ладонь для рукопожатия. Я принял этот жест автоматически, все еще не понимая, как вести себя, что говорить, как объяснить свое присутствие здесь. Наше молчание затянулось примерно на три затяжки, а потом парень начал говорить так много и так быстро, что я едва поспевал хмыкать и поддакивать в нужных местах. — Ток откинулся, семёра за разбой, прикинь, могли десятку дать, я ж Милкович, еще и третья ходка. Рецидивист же, хули. Там короче ваще забавная история была... И "бла, бла, бла", а у меня в голове шум моря, потому что вот этот дом и вот этот парень — единственная моя связь с тобой, Микки, а я не знаю, во благо это мне, или мой якорь на дно. — ... и короче этот дроч мне говорит... Микки, ты никогда не был таким. Ты же тоже сидел, ты тоже Милкович, почему ты не болтал так много, почему не мог быть со мной таким открытым, может я бы раньше всё... — ... а я как въебу ему, прям как Хэмсворт в том фильме, клянусь... Мне так невыносимо плохо без тебя. Ты, блять, сломал меня. Маленький мой, как ты мог пройти сквозь свою жизнь и остаться таким невинным? И как ты мог оставить меня здесь одного? Хотя, я знаю как, твое письмо все объяснило. Но почему ты не смог сказать мне всё это в лицо... или пустить мне пулю в лоб? — ... и тут он как заорет... Микки, я могу жить без тебя, видишь, могу. Как и раньше мог. Бесцельно, безвольно, бессмысленно. Вот только я не хочу. Без тебя не хочу. Ты весь для меня был, а теперь я будто и не цельный весь, будто часть меня от меня оторвали. Да ту часть, без которой все дальше не имеет смысла. — ... а судья, сука дырявая, говорит... Монолог парня прервал паркующийся у дома мини купер красного цвета и выходящая из него Сэм. — Ляяя, шо за цыпа, — присвистнул парень, проходясь по фигуре Саманты голодным взглядом. Та не спеша обогнула машину и направилась к нам. На ней были джинсы скини и белая прозрачная блузка. Все достоинства вроде и не выставлены напоказ, но и не особо-то скрыты — длинные ноги и крепкая задница обтянуты джинсой, а под тонким шифоном видно кружевное белье. Сэм даже не обращает внимание на парня рядом со мной, хотя я могу разглядеть на ее лице промелькнувшее удивление — никогда у меня не было компании здесь, я всегда был один. — Детка, ты в порядке? — спрашивает она, нависая надо мной и проводя ладонью по моим волосам, на что я поднимаю голову и коротко киваю. — Краль, я не в порядке, помоги, — слащаво тянет Игги, отстреливая окурок далеко за ограждение дома. — Малыш, — говорит она ему, продолжая гладить мои волосы, но глядя теперь на него, — знай своё место. — Да цыпа у нас с характером, ты ля, — говорит он и сканирует вырез ее блузки, облизывая его самым похабным взглядом. — Сэм, это Игги, брат Микки... — Сэм? — перебивает он, но я продолжаю. — Игги, это Саманта, моя близкая подруга. — Ну, тебя, Фейрверк, я знаю, а про Саманту вот не слышал, но ебать как я рад познакомиться. — Откуда ты меня знаешь? — спрашиваю я, но парень не слышит, продолжая сканировать тело Сэм взглядом. — Девушка, вашей маме внуки не нужны? — спрашивает он её, когда она садится на крыльцо рядом со мной, приобнимая меня за плечи, потому что вечереет и уже довольно прохладно. — Мальчик, — говорит она ему с тяжелым вздохом, — просто ответь на вопрос. — Не мальчик, леди, а мужчина, и я могу хоть сейчас это доказать, если соизволите пройти со мной. И на какой там вопрос я должен ответить? — Откуда ты меня знаешь? — повторяю я. — Разве мы были раньше знакомы? — Не, чувак, я тебя не знал, хотя видел на районе твою башку красную, — он замолчал и я был почти успокоен ответом, пока он не продолжил. — Мне Мик про тебя рассказывал. Знаешь, маленький, наверное, по-другом уже не будет никогда: каждый раз, как я слышу твое имя, произнесенное вслух, мое сердце делает кульбит и застревает в глотке. — Микки? — говорю я хрипло, нервно сглатывая, а Сэм крепче прижимает меня к себе. Ты не мог говорить с ним обо мне. Не мог же? Ты ведь раскрылся ровно перед тем, как сесть. Или вы общались? Почему ты мне вообще ничего не рассказывал о себе? Он знает, что ты был влюблен в меня почти всю свою жизнь или что эта любовь ко мне тебя разрушила. Я тебя разрушил... А ты меня. — Мик, Мик, я так и сказал, Красный. — Когда... — кажется, я сейчас отъеду, картина мира в глазах сужается до одной мутной точки. — Когда он тебе... — Да на прошлой неделе. Я ж как откинулся, так сразу к нему. Две недели у него чилил, никогда так не бухал. А потом какого-то хуя решил домой вернуться, не знал зачем, а теперь вижу, — говорит болтливый парень и снова мажет взглядом по Сэм. — Он мне и сказал, что если увижу на районе рыжего, чтоб приглядывал одним глазом. — Как ты... где вы... — я не мог говорить, не мог воздух в легкие набрать, мне даже просто быть сейчас было больно. — Где вы с ним разговаривали? Когда? — пришла на помощь Сэм. — В Нью-Джерси, где ж еще. Я как раз сидел в тех краях, в Форт-Дикси, а Микки приехал меня забирать, так я у него и завис. Ты разве не знал, что он там? — говорит он мне. — Нет. — Пидора ответ, — и ржет как сука. Я Господа молил каждый день, чтоб это было возможно, но когда это случилось… я оказался абсолютно не готов.