Эй, пидор!

Микки жив... В машине стояла громкая, зудящая тишина, от которой чесались перепонки. Я знал, что Саманта всеми силами сдерживает свой порыв спросить меня, расспросить меня, поговорить со мной. Но сам я не был готов к разговорам, не был готов к анализированию своих чувств и формулированию их в связанные предложения. Она молчала, я молчал. Пешей ходьбой я добирался до дома Микки минут за 25-30, на машине время сократилось вдвое. Но вот уже 30 минут сверху мы сидим в припаркованной у обочины машине и не двигаемся, не говорим. Наверное, Сэм думает, что мне нужно время. А я сам не знаю, что мне нужно. Не могу зацепиться ни за одну оскользающую мысль, все темно, черно, я не осознаю себя в своем теле, в своем уме. — Когда поедешь? Ее голос ножом режет вязкую тишину и мне хочется заставить ее заткнуться. Ее вопросы, любые ее слова заставят меня думать, а я не хочу, я боюсь, я хочу остаться в той тьме, где все было понятно и осязаемо, в отличие от будущего, сотни вероятностей которого заставляют мой желудок скручиваться в тугой узел. — Я не знаю, — отвечаю я, сдерживая свой порыв огрызнуться, ведь это же Саманта, моя Сэм. — В смысле? Ты не знаешь как упаковывать чемодан или как заказывать билеты онлайн? Я молчу. Я не хочу говорить с ней, меня тяготит чье-то присутствие рядом, я не хочу видеть ее сейчас, поэтому порываюсь уйти, но как только я поворачиваюсь лицом к двери и тянусь к ручке, она хватает меня за запястье. — Йен... Детка, поговори со мной. Но у меня не хватает сейчас моральных сил на то, чтоб просто открыть рот, я не могу сопротивляться даже ее хватке. — Разве это не твой Микки, о котором ты скорбишь все эти два года что я тебя знаю? — Он, — шепчу я, но звук царапает гортань и я тяжело сглатываю. — Так почему ты выглядишь так, словно не рад? — Мне нужно побыть одному, — говорю я и выхожу из машины, не бросая на прощанье даже взгляд.

*****

В квартире привычно тихо и пусто, но я не припомню когда с такой благодарностью принимал это одиночество замкнутого пространства. На кухне быстро находится бутылка дорого виски, наполненная чуть больше, чем на половину. Несколько месяцев назад мне отдали ее в качестве чаевых за обслуживание какого-то корпоратива. И в качестве извинения за то, что главный бухгалтер той фирмы постоянно пыталась потрогать мой член. Несколько больших глотков я отрываю прямо из горлышка. Вкус мне нравится тем, какую боль он мне причиняет. Обожжённая глотка огнем горит и все мысли концентрируются именно на этом, преграждая путь всему прочему. Но одна, самая пугающая, громче сейчас любой боли. Микки жив. Оседая тут же на пол и облокачиваясь спинной на кухонный шкаф, я делаю еще несколько глотков и закрываю глаза. И вижу его. Молочно-белую кожу, нежную под моими ладонями, россыпь округлых шрамов на груди, вкус которых помнит мой язык, сухие, искусанные мною же губы, сладость которых сейчас так мягко ложится на вкус виски. Его острые лопатки. Худые ноги, с исполосованными бедрами. Вздернутые в немом вопросе брови. Покорность голубых глаз. Его запах, такой тонкий у шеи и более интенсивные в паху. Его маленькую ладошку в моей руке. Его голос, зовущий меня. "Йен, Йен, Йен..." Я вспоминаю потеки крови на его бедрах, причиной которых я стал тогда, в домике садовника. Его щеку, пылающую красным после моей пощечины. Кровь из носа, после моего "приветствия" в первую встречу после долгой разлуки. Мне хочется заплакать хотя бы для того, чтоб снять с себя часть той боли, которая разрывает сейчас легкие, делая каждый вдох болезненным. Но я не могу. Не знаю почему, просто не плачется мне. Хотя последние два года эта психофизиологическая реакция меня ни разу не подводила, активируясь порой совсем не к месту и не вовремя. Желание опорожнить мочевой и умыться гонит меня в ванную и я с кряхтением старика встаю с пола, придерживаясь одной рукой за столешницу над своей головой. Уже умывшись, я поднимаю голову от раковины и пытаюсь разглядеть свое лицо в зеркале подвесного шкафа. Но не вижу себя. Я вижу лицо Микки, на котором сменяются все оттенки эмоций, которые я когда-либо видел на нем. Дерзость школьного хулигана, радость первой встречи, боль удара, гнев с примесью сердечной обиды за неоцененные старания, печаль, много печали, и возможно какое-то благоговение от первого поцелуя. А потом я вижу его лицо покрытое спермой и стекающую по нему слюну. Я чувствую слабость в теле, чувствую головокружение, чувствую тошноту. Почему самая желанная для меня новость пытается убить мое тело, а разум заставить сойти с ума? Зажмурившись и снова открыв глаза, я наконец вижу свое отражение. Но это больше не я. Тусклые, блеклые волосы торчат во все стороны в самом неряшливом беспорядке, губы сухие и бледные, впалые щеки, кожа оттеняет все оттенки зеленого, мешки и синяки под глазами. Ты бы не полюбил меня таким, Микки. Ты бы не посмотрел на меня дважды. Я хочу, чтоб ты увидел меня сейчас, то, каким я стал от тоски по тебе. Жалким. Ну, теперь ты будешь любить меня так же сильно, осознав дело рук своих?

*****

Спонтанное, но твердое решение ехать к Микки позволило моему мечущемуся разуму наконец успокоиться и впервые за долгое время я выспался. Оформив недельный отпуск в ресторане и отправив Саманте сообщением о том, что мой вылет состоится завтра около полудня, я направился к дому семьи Милкович. Нью-Джерси — огромный штат и только Игги может помочь мне найти в нем Микки. Сейчас я готов рыскать голодной собакой по каждой улице каждого долбанного города Штата Садов, но, подгоняемый собственным желанием снова сжать в своих руках тощее тело Микки, я порой впадаю в некоторое безумие. Мне едва ли удается себя тормозить. Громко и отрывисто постучав в дверь дома, я делаю шаг назад и жду. Владелец не заставляет себя долго ждать и сплошным комком похмелья вываливается наружу, плотно закрывая за собой дверь. — Чего тебе, рыжий? Мне хочется прикрыть нос, защитить обоняние от несвежести его дыхания, но я держу лицо, потому что мы с ним, блять, не друзья, а мне от него кое-что все таки нужно. — Привет, дружище, — говорю я и протягиваю руку для приветствия, которую он тут же жмет. — Покурим? — Ну, можно и покурить, — говорит он и присаживается на верхнюю ступень крыльца, жестом предлагая мне сделать то же самое. — Думаю, мои легкие обрадуются чему-то кроме травки. Я вытаскиваю одну, кладу в рот и передаю ему пачку. Он тоже кладет сигарету в рот, но пачку прячет в свой карман. — Я знаю, что тебе нужно, рыжий. — И? — отвечаю я, понимая, что так просто мне этот придурок ничего не расскажет. — Микки — мой младший братишка и... — Ближе к сути, Иг, давай сразу последнее предложение. — Устрой мне встречу со своей цыпой. — Она тебе не цыпа. — Черт, я знаю, знаю. Блять... Не могу перестать думать о ней. — Ты готов за одну встречу с ней продать своего брата? Даже заранее зная, что ничего у тебя не выгорит? — Ну, в конце концов, Микки не просил ничего тебе не говорить. Думал, наверное, что ты не спросишь. — И много ты знаешь? — спросил я, глубоко затягиваясь и невольно сжимая крепкий кулак свободной руки. Даже если он знает 10% того, что было между мной и Микки, будет иметь полное право разъебать мне лицо. — Не, чувак, он ничего не рассказывал. Я по твоей роже вчера понял, что ты будешь его искать. Я успел затянуться дважды и добить бычок, на самом деле даже не обдумывая единственный здесь вариант. — Я буду с ней в Алиби в 8. Можешь присоединиться. Надеюсь, ты понимаешь, что я не оставлю вас вдвоем, если она сама этого не захочет? — Я буду паинькой, — сказал Игги, улыбаясь во все зубы.

*****

— Сэм, милая, это не прощальная вечеринка, я не умираю, меня не будет всего 7 дней, — твержу ей я, рисуя пальцем узоры на запотевшем бокале холодного пива. — Я знаю, детка, но мне будет тебя не хватать. Я бы так хотела полететь с тобой, — печаль на ее лице делает меня немного счастливым. Разве кто-нибудь когда-нибудь тосковал так от предстоящей разлуки со мной? Может быть только Микки... — Ты — мой экстренный контакт. Если со мной что-то случится, ты первая об этом узнаешь. — Ха-ха, маленький засранец, — говорит она и наконец улыбается, делая глоток из своего бокала. Атмосфера уюта рассыпается, когда я вижу входящего в помещение старшего Милковича. Он выглядит свежим, свежее, чем утром. Он побрился и расчесал волосы. На нем приличный костюм, спортивный, но белые полосы "под адидас" действительно белые. Он принарядился? — О Господи, какая неожиданная встреча! — вопит тот, направляясь к нашему столику. Саманта закатывает глаза, а я прикрываю ладонью вырывающийся наружу смех. — Успокойся, Игги, она знала, что ты придешь. Я бы не стал ее так сливать. — О, так краля здесь по доброй воле? — говорит он, и подходит к ее стороне кабинки, намереваясь сесть рядом. Сэм не сдвигается ни на миллиметр. — Я уже говорила тебе, мальчик. — Что? — спрашивает он, почесывая свой затылок и не нависая больше над ней. — Знать свое место. Это мой выбор — быть здесь, но я делаю это ради своего друга, а не что ты там уже успел себе придумать. И я пробуду здесь ровно полчаса, в конце которого ты назовешь Йену нужный ему адрес. — Час! — 10 минут. — Давай хотя бы вернемся к 30. — У тебя есть 25 минут, чтоб меня впечатлить, — говорит она, отпивая свое пиво, и продолжая смотреть на него снизу вверх. Когда она отводит стакан от губ, на его кромке остается след ее красной помады и я вижу, как Игги тяжело сглатывает. Он подходит к другой стороне кабинки и опускается на сиденье, даже не дожидаясь, когда я подвинусь. Он не отводит глаза от Сэм, смотря пристально и голодно. Ее, кажется, это совсем не напрягает. Она все же красивая женщина, привыкшая к таким взглядам. — Ну? — говорит она, поднимая одну бровь и опуская свой бокал на столешницу. — Ты красивая. — Скажи мне то, чего я не знаю. — Потрясающая. — Ты снова меня не расслышал? Игги откровенно пялился, забывая даже моргать, а вот Сэм такое внимание абсолютно не тяготило, более того, оно было ей безразлично. Она изящно подцепила браслет часов на тонком запястье и всмотрелась в циферблат. — Малыш, твое время уходит. — Мне плевать, — ровно ответил тот, — оно моё и я не могу придумать времяпрепровождения лучше, чем просто смотреть в твои глаза. — Неожиданно, — хмыкнула Саманта, — закончились подкаты про внуков для моей мамы? — У меня ни одного шанса с тобой, так что я предпочту просто навсегда запомнить твое лицо, чем впустую сотрясать воздух. Я едва ли вслушивался в происходящее, не прекращая следить за секундной стрелкой часов, которая подводит меня все ближе к встрече с тобой, Микки. Тем ни менее, разговор за столом приобретает какие-то очертания. — Блиц-опрос! — говорит Сэм и хлопает негромко в ладони, чтоб прогнать дымку наваждения с глаз ее нежелательного поклонника. — Сколько тебе лет? — 34 полных, — отвечает Игги. — Я старше. — Знаю, — запросто отвечает парень, на что Сэм поднимает изящно подведенную бровь, но парень молчит, не пытаясь выудить из себя слащавое оправдание своей наблюдательности. — Где ты работаешь? — Нигде, я только откинулся, — запросто признается он. — И каков план? — Выпью пива и домой пойду. — А на жизнь? — Выпью пива и домой пойду. — Планируешь снова сесть? — говорит она без обиняков, сухо и сдержано спрашивая очевидное. — Скорее, чем возможно. — Что ты можешь мне дать? — Ничего абсолютно, — его голос даже не дрогнул. — Тогда зачем я здесь? — Сам не знаю, был шанс, я ухватился. — Шанс на что? — Увидеть тебя еще раз, — говорит он и наклоняется чуть ближе к середине стола, прищуривая глаза и бегая взглядом по всему ее лицу. Сэм тоже будто немного подается вперед, рассматривая его в ответ. Когда они были уже совсем близко, намереваясь, возможно, сделать что-то необратимое, я их прервал. "Время", — крикнул я, абсолютно не замечая лопнувший мыльный пузырь вокруг этих двоих, мне просто нужно было узнать где Микки, всего одного слово Игги отделяло меня от него. — Ньюарк, район Милитари-парка, — выпалил Игги, кидая пару скомканных купюр на стол и вставая со своего места, намереваясь покинуть бар. Он не пил пиво, купюрами он расплатился за напиток Сэм. — Малыш, — говорит Сэм тихо, кричать же необязательно, когда каждый звук с твоих губ так жадно ловят. — Надеюсь, твои ответы со временем станут более удовлетворительными, разберись в себе и своей жизни. — Не называй меня так, — хрипит он. — Перестану, когда станешь мужчиной. Найди меня, если это случится, — она тут же поворачивает свое лицо ко мне, давай понять, что разговор окончен. А я что? Я бронирую билет в Ньюарк. Микки, блять, жив. И он мой. Я заставлю его полюбить меня снова. У него, блять, нет выбора, никогда не было и не будет. Иначе я не знаю как дальше жить...

*****

В туалете аэропорта я принял ксанакс и запил маленькой бутылкой виски, которые обычно попадаются в мини-барах гостиничных номеров. Мне просто нужно ускорить это злоебучее время. Я не спал всю ночь, судорожно собирая вещи в свой единственный рюкзак, оставшийся со времен моей учебы в колледже. Я сдал в ломбард ноутбук, микроволновку, телевизор и часы, которые мне когда-то дарил Джошуа. Нахуй Джошуа, нахуй "на светлую память о нашей дружбе". Деньги мне понадобятся, чтоб снять номер в каком-нибудь отеле Ньюарка, пока я буду искать своего маленького. Игги дал только район, этот придурок даже не смог запомнить название улицы, потому что все время, что он там был, беспробудно бухал. Я увезу Микки с собой, чего бы мне это не стоило, без него я точно не вернусь, в конце концов там тоже есть мосты. Садясь в свое кресло в эконом-секторе самолета я задумываюсь, правильно ли я поступаю. Я маниакальный псих, я абьюзер, я садист. Микки мне ничего не должен. Он пожелал уйти и я должен просто его отпустить. В конце концов, нас ничего не связывало, кроме нескольких проведенных вместе ночей. У него была своя жизнь, полная боли, у меня своя. Возможно, жизнь свела нас просто на некоторое время, не подразумевая никаких последствий этой встречи. Я осознаю, что веду себя не совсем здраво. Совсем не здраво. Я не только о том времени с Микки, но и два года после. То, какой смысл я вкладываю в то, что мы с ним встретились спустя столько лет, то, как я стал им одержим, и как мои попытки сопротивляться этой одержимости отражались синяками на лице Милковича. С этими мыслями я вжимаюсь в кресло, потому что мы взлетаем, а когда набираем достаточную высоту, таблетки и виски наконец делают свое дело и я засыпаю... Микки зашел в дом первым и начал сразу же разуваться, не смея больше на меня поднимать глаза. Как только я закрыл за собой дверь и поставил пакет на пол, схватил рукой его предплечье и потянул на себя, отходя в сторону и припечатывая его лопатками к входной двери. Он уже было открыл рот, но я уткнулся зубами в его шею. Укус был грязным, голодным, как и я сам, как все мои мысли сейчас о нем. Я забираюсь руками под его свитер, жадно ощупывая его тело, знакомясь с ним заново. Пересчитываю ребра, щипаю соски, впиваюсь пальцами в острые лопатки. Отрываясь от его шеи, я хватаю край его свитера и тяну вверх, пока тот не отказывается на полу. — Раздевайся, — говорю я Микки, хватаясь руками уже за свою футболку. — Всё снимай, — говорю я, замечая, что Мик снял штаны, но оставил трусы. Я разуваюсь, снимаю штаны с боксерами и поднимаю глаза. Я вот вроде понимал, что это сон, но все было так реально. Знаете, будто ты переносишься в прошлое, но сегодняшний ты. Это тот самый день, когда мы ходили в магазин вместе, это последний наш секс, это последний раз, когда я видел Микки. Поэтому я останавливаю себя. Торможу свой порыв наброситься на него, взять его, пометить, наполнить, привязать к себе путами и никогда не отпускать от себя ни на шаг. Вот он голый стоит передо мной, облокачиваясь спиной на входную дверь. Его глаза опущены и прикрыты веером ресниц, его щеки немного алые, а руки пытаются прикрыть наготу. — Посмотри на меня, — шепчу я, кладя руку на свой полутвердый член и проводя подушечкой большего пальца по головке. Когда он поднимает глаза и замечает то, что я дрочу на его голое тело, то смущается еще больше и опускает взгляд, красные теперь не только щеки, но и кончики ушей. — Маленький мой... мой... мой, — я продолжаю хрипло шептать в такт движениям своей руки. — Посмотри на меня, Микки, увидь меня. Он поднимает свои глаза, эти невозможные голубые глаза, и, блять, я не могу в это поверить, он срывается первым. Он отталкивается от двери и налетает на меня, тут же кладя ладони на мое лицо, привстает на носочки и целует. Без языка, без зубов, это сухие касания к моим губам, будто он боится зайти дальше, ведь я не давал разрешения на самовольность. Поцелуи частые и их так много, что мне приходится его немного заземлить. Я кладу руки на его затылок и притягиваю ближе к себе. Мой стоящий член зажат между нами и вязкая смазка размазывается по нашим телам, когда мы стоим там близко друг к другу. Опуская ладонь с его затылка, веду ее вниз, тут же поднимая вторую и кладя туда же, на его лопатки. Я опускаю голову и оставляю поцелуи на его лице, такие же сухие и короткие, просто давая понять, что я чувствую все то же, то же, что и он. В висок, лоб, шрамик над бровью, скулы, щеки, нос, кончик носа. И наконец в губы. Опустив обе ладони ему на задницу, сминаю ее, а потом подхватываю под ней, поднимаю Микки, облокачивая спиной на дверь, а он скрещивает свои лодыжки у меня за спиной, обнимая обеими руками за шею. Мне нравится так. Его шея на уровне моего лица и я впиваюсь в нее жадным укусом, проезжаясь членом по его расщелине. Я кусаю и сосу, тут же целуя и зализывая, его руки теряются в моих волосах, пока он пытается прижать меня к себе еще ближе. — Войди, войди, войди... — шепчет он, царапая ногтями кожу головы, зачесывая мои волосы от висков к затылку. Пока он крепко держится за мою шею, я одной рукой приставляю член к его дырочке и... "Уважаемы пассажиры, наш самолет совершил посадку в аэропорту Ньюарк Либерти, штат Нью-Джерси..." Я иду к тебе, Микки, я уже рядом.