Эй, пидор!

Ничто не могло меня остановить в моем решение прекратить этот фарс! Какая нахуй свадьба? Микки — мой! Возможно, другим было странно наблюдать пассажира эконом-класса без ручной клади, с одним лишь телефоном и паспортом в руке. Завершали картину грязные и даже немного рваные кроксы. Что ж, ну, я выбежал из дома сразу после душа и нацепил то, что валялось у входной двери — свою рабочую обувь. Чёрт, я даже не уверен, что заглушил и запер пикап, который оставил на стоянке аэропорта. Вообще-то да, есть над чем подумать. Например, на билет ушли последние деньги с кредитки. Пособие еще на прошлой недели было потрачено на продление аренды съемной квартиры. Жрать, видимо, до конца недели не планировалось. Да, я много о чем успел подумать, обходя главное — Микки собрался жениться. Уже завтра. Пару часов назад я вдыхал его запах у шеи и планировал нашу совместную жизнь после примирения, а он... Нет, ничего этого не будет. Он просто, он просто не понял, не поверил. Я докажу! Докажу, что люблю его. Что я лучше того, кого бы он там ни выбрал. Мне нужен лишь маленький шанс от него, чтоб доказать это, открыть ему глаза, что никто не будет любить его сильнее, чем я. Любить так, как он действительно того заслуживает. Из-за меня в аэропорту Ньюарка разгорелось несколько локальных конфликтов, потому что несясь по прилету на выход, я сметал на своем пути все: и калек, и стариков. Я не мог остановиться, не мог заставить себя ждать очереди, ждать движение эскалатора, пропускать женщин вперед. Кровь загустела и вскипела в венах от того, что я чувствовал этот чудовищный, сжигающий страх. Страх не успеть. Я был уверен, если успею, то... То что? Не знал я, но бежать надо, иначе опоздаю. Последняя наличка из карманов ушла на оплату такси, но вот я уже стоял у дома Микки и мне показалось, что я заметил его силуэт у окна, когда бежал ко входу. Ранее утро после тяжелого рабочего дня, вечера наедине с Микки и бессонной ночи могло меня обмануть. Взбежав по лестнице, я направился к двери, порог которой я пересекал лишь однажды, но которую никогда не смог бы забыть. Он будто бы ждал за дверью, потому что та отворилась едва я прикоснулся к ней костяшками. Показавшийся за ней Микки даже не изображал удивление, привалившись к ней виском. — Ты знаешь, — не спрашивал, утверждал. — Да, знаю, — ответил я, на что Микки как-то устало прикрыл веки. Мы простояли так несколько секунд: я в коридоре жилого дома Ньюарка, он в дверной коробке своей квартиры — не впуская, не прогоняя. Он решался. И решился: оттолкнулся от двери, оставил ее настежь распахнутой и пошел туда, где, как я помню, находилась кухня. Там я его и нашел, когда спустя пару секунд двинулся следом. Он стоял спиной ко мне, прикуривая сигарету и свободной рукой приоткрывая окно. Странно было снова находиться здесь. Вот уж не думал, что мне когда-нибудь снова позволят пересечь этот порог. Но я не хотел бы быть нигде в этом мире, кроме как рядом с Микки. Все мысли странном образом покинули мою голову, потому что вот он я, здесь, давай, отговаривай его. А у меня слов нет, кроме самого банального и самого честного. — Я люблю тебя, — шепот на выдохе в спину с опущенными плечами. Тишина длилась так долго, прерываемая лишь тлением сигареты после каждой затяжки, что я отчаялся что-либо услышать в ответ. Сердце билось-билось-билось, но не думаю, что Микки его слышал, знал о его существовании, хотя оно давно всецело принадлежит ему. Но нужно ли оно хоть кому-либо в этой комнате? — Ты меня даже не знаешь, — бросил он, не оборачиваясь. — Знаю! — я сказал это громче, чем намеревался, потому что... Что за чушь? — То, что я сам тебе рассказал в письме? Сухая, нелицеприятная биография? — он посмотрел на меня через плечо и снова отвернулся к окну, выпуская дым прочь за оконную раму. Я понимал, что вот этот вот момент — самый важный, самый значимый в моей жизни. Я не трусил, но я боялся, мои ноги ослабли и мне пришлось схватить за спинку задвинутого за стол кухонного стула. Я выдвинул его, сел и придвинулся вплотную к столу — если он захочет выкинуть меня, ему придется тащить меня отсюда вместе с собственной мебелью. — Ты любишь телевикторины больше, чем фильмы, потому что ты умный и знаешь ответы на все вопросы, — начал я после тяжелого вдоха. — Ты скорее будешь стирать руками, но не потратишь последний доллар на прачечную, вместо этого ты купишь зубную пасту. У тебя может не быть еды в холодильнике, но всегда будет мыло для рук. Ты предпочитаешь есть за столом на кухне, даже если это бургер, купленный специально к просмотру телека, — нервничая, я начинал говорить очень быстро, будто мне нужно успеть сказать все, что я хотел, за то время, что мне отмеряно. Я так себя разогнал, что даже подскочил на своем стуле, пытаясь объяснить, пытаясь докричаться до того, кто так и повернут ко мне спиной. — Ты честный, ты смелый, сильный. Ты чист и телом, и душой. И ты пиздец какой красивый, Микки, всегда таким был. Легкие горят от того, что я забываю хватать воздух между словами и моя тяжелая отдышка разрывает тишину комнаты, пока я пытаюсь облачить в слова то, что он — это просто Микки. Микки, которого не описать словами. Просто Микки Милкович, любовь всей моей жизни, в чьи ладони я ее сейчас вкладываю. Осталось вырвать сердце и положить его на этот треклятый стол между нами. — И я люблю тебя, Микки, так сильно... Я не хочу, я не смогу жить без тебя. Микки, прошу, дай мне шанс... — говорю я, срываясь на шепот, потому что клятвы не кричат, их произносят как молитвы, тихо и сердечно. А потом он поворачивается, держа в руках прозрачный пластиковый короб, который, видимо, стоял где-то на подоконнике. А в этом коробе — бутоньерка. Маленькая веточка эустомы. Зеленые закрытые побеги бутонов ближе к середине увенчаны прекрасными цветами белого и нежно-фиолетового цвета. Такая простая вещь отражает в себе столько нежности чувств, которые у Микки к кому-то... кто не я. Я делаю шаг назад и опрокидываю стул, стоящий за моей спиной. Чувство такое, будто меня в грудь ударили. Я вообще-то никогда не думал о женитьбе, но в моих мыслях о будущем я всегда шел через него с Микки рука об руку. Без него я будущего не представлял. А теперь и рука, и сердце Микки отданы кому-то другому. Микки к кому-то привязан настолько, чтоб связать свою жизнь с этим человеком. У него не было шанса для меня, для нас. Просто Микки любит кого-то другого. Не меня. Всё просто. Сколько еще раз мне нужно умереть внутри, чтоб это проклятое сердце перестало биться, перестало так болеть? — Я не могу, Йен, — шепчет он и я перевожу взгляд с проклятой бутоньерки на его глаза. В них стоят еще непролитые слезы, делая их небесно-голубой цвет водянистым, лазурным. Я бы тоже выбрал для него цветы именно такого оттенка — ничто не посмеет соперничать с цветом глаз Микки, потому что это заведомо проигранная битва. Я хочу прикоснуться к нему в последний раз, ощутить его кожу под пальцами, собрать, впитать его запах, убрать эту прядь со лба, зачесать ее за ухо. Я хочу почувствовать его губы на своих в последний раз. Но не смею шелохнуться: Микки больше не мой, он любит кого-то другого. — Ты должен уйти, утром приедут фотографы снимать сборы жениха, — едва внятно говорит он и слезы все же начинают стекать по его лицу, одна за одной, одна за одной. Я последним усилием воли отвожу взгляд от лица, которое вряд ли еще когда-нибудь увижу. Лица человека, которого я люблю и всегда буду. Мой Микки, маленький мой... Я поднимаю опрокинутый стул, задвигаю его обратно за стол — будто меня не было никогда здесь, словно я не умер здесь. Уже выходя из кухни, направляясь к входной двери, я обернулся. Микки за все это время не сдвинулся ни на миллиметр: за его спиной приоткрытое окно, в его руках бутоньерка, а слезы так и продолжали течь. — Я всегда буду тебя ждать. Десять, двадцать лет, до последнего моего вдоха. Всегда будем принадлежать тебе: и я, и мое сердце. Я буду ждать тебя в нашем месте, ты всегда найдешь меня там, что бы тебе ни понадобилось, — и ушел, ни разу не обернувшись. Он знает, что я знаю, что он знает, — наше место Саутсайд, Чикаго.