Эй, пидор!

Счастье не бывает долгим или коротким. Оно просто есть или его нет. При чем тут время? — Микки... И он замирает на месте. Он еще не видит Йена, еще не повернулся, но ноги наливает свинцом и этот голос до боли родной заставляет замереть в ожидании. У Микки вообще-то есть время, он мог успеть сбежать, и похуй на тот рюкзак, что остался за стойкой администратора, он мог бы добежать до воды и утопиться в озере Мичиган, но вот весь мир сужается до одной точки перед глазами, а в ушах белый шум потерявшего сигнал телевизора. И все, о чем он может думать, — он не жадный, Микки не жадный. Не то, чтоб ему было в жизни чем делиться. Или даже с кем. Но он сам не считает себя жадным. И на этой же планете гребанная куча народу, буквально миллиарды людей, так почему Бог не подарит Микки хотя бы одного, разве он не заслужил? Ему не нужно много, он ведь не жадный. Одного единственного. Одного конкретного. — Микки... И крепкие руки касаются так нежно, что Микки начинает дрожать. Йен развернул его за предплечье лицом к себе и тут же обнял. Крепко, но бережно, зарываясь носом в волосы, дыханием своим в висок пуская ток по позвоночнику. Время никогда не существовало для влюбленных, если его в достатке, а Микки как раз сейчас свободен. Они долго и долго баюкают друг друга в объятиях, пока дымка в сознании не рассеивается и Микки не понимает, что плачет не он, плачет Йен, опаляя жарким дыханием его ушную раковину, и он только сейчас начинает фокусироваться на звуках, а не на ощущениях. — Никогда больше... никуда не отпущу... со мной будешь, моим... вместе все решим, всё для тебя сделаю... не отпущу тебя, маленький... И Микки набирает полные легкие воздуха и размыкает наконец пересохшие губы. — Так не отпускай, Йен. А на фоне закатного солнца парень в панаме начинает свистеть и громко хлопать в ладоши. Игги иногда такой придурок, придурок в панаме.

*****

И это мог бы быть прекрасный конец для этой истории. Что может быть лучше воссоединения двух любящих сердец? Да только после финальных титров истории не завершаются — герои продолжают жить свою жизнь. Переживают взлеты, падения, потери, обретают счастливые воспоминания. В общем, живут жизнь, которая, как мы знаем, та еще сука, не прекращающая нас испытывать. Как, например... Однажды... В крайнем мотельном домике, что стоит ближе к дорожке, ведущей к пирсу, Микки и Йен живут вместе уже 10 дней. Йен сказал, что хозяева уехали в Бостон, чтоб навестить там сына и внуков, и что вернуться они через две недели. Все предыдущие 10 дней Микки был окутан нежностью и любовью. Каждое прикосновение Йена, каждый взгляд, каждое слово ласкали брюнета внутри и снаружи. В доме витала любовь. И запах секса, огромного количество секса. Микки тонул в этой перине пуховой и с каждым днем... ненавидел себя все больше. Когда Йен трепетно вводил в него пальцы, восторгаясь его узостью, когда вырисовывал языком на его шее узоры, когда расцеловывал лоб и щеки, Микки хотелось встряхнуть его, заставить прекратить это, остановить весь этот гребанный цирк. А себя ненавидел все сильнее и сильнее. Стоя утром под душем, он не мог перестать думать об этом, словно и не ложился, гнетущие мысли всю ночь циркулировали в его мозгу и заставляли гореть все внутри. Он такой гребанный неудачник! Он с Йеном, спасибо, Господи, блять. Йен его любит. Йен его хочет. А Микки вроде и счастлив, но... Но! И откуда оно только взялось? Какого хуя?! Йен встречает его мягким поцелуем и ведет ладонями вверх по голым предплечьям. Чуть теснит к закрытой двери ванной, пока Микки не упирается в нее спиной. Он знал, что будет именно так, поэтому и не стал одеваться, оставив только полотенце не бедрах. Йен поддевает его подбородок пальцем и поднимает голову вверх, открывая себе доступ к шее, где оставляет мягкие прикосновения чуть теплых и влажных губ. Свободной рукой он скидывает влажное полотенце на пол и мозолистой ладонью оглаживает ягодицы легкими круговыми движениями, что едва ли ощутимы даже столь нежной кожей. Микки все еще немного растянут после их ночи, но Йен за все это время ни разу не взял его, предварительно тщательно не подготовив, тратя за раз чуть ли не флакон смазки. Микки хочет повернуться к нему спиной, но тот не пускает. — Я хочу видеть твое лицо, хочу целовать тебя все время, — шепчет он во влажную кожу шеи, продолжая оставлять поцелуи-бабочки, и уже выдавливая в ладонь противную фиолетовую жидкость с заживляющим эффектом и с запахом лаванды. Микки хочется уйти прочь. Одной рукой придерживая его под согнутой в колене и приподнятой ногой, Йен тщательно работает с колечком мышц брюнета пока одним пальцем. Член Микки стоит не от возбуждения, а от стимуляции простаты, которую рыжий иногда задевает. — Сильней, — рычит Милкович на пороге вспышки ярости, едва-едва сдерживая свой порыв. — Давай сразу три, — рычит он. — Нет, не хочу спешить, тебе может быть больно. Микки упирается в его грудь двумя руками и что есть силы отталкивает от себя. Галлагер бестолково хлопает глазами, отлетая на несколько шагов назад. Брюнет наклоняется, подхватывает свое полотенце и прикрывает пах. — Я знал, что ты пидор, но не знал, что ты такая киска. Зрачки Йена тонут в красном после осознания услышанного, он начинает дышать тяжело и громко, агрессивно выпятив при это подбородок. А Микки не унять. — Трахни меня, блять, нормально. Как мужик мужика. Что за игры ты тут устраиваешь? И Зверь срывается с цепи. Потрясающие, невероятные, абсолютно невозможные десять дней Йен был бесконечно счастлив просто дышать одним воздухом с Микки. Он выверял и тщательно взвешивал каждое свое движение, каждое слово. Прикосновения, которые Микки принимал за трепетные и нежные, взросли на почве небезосновательного страха причинить маленькому лишнюю боль, напомнить тот ужас, что их свел когда-то, а потом привязал друг к другу. Но Йену этого было чертовски мало, всей этой нежности. Какое счастье, что и Микки тоже. Йен, минуту назад отступивший от Микки на два шага, тут же бросается на него, хватая за руку и разворачивая лицом к двери. Сила, с которой брюнета буквально швырнули носом вперед, заставила его подчиниться и склонить голову. Он обеими руками уперся перед собой и нахально выпятил задницу, всем своим видом показывая, что не боится Зверя. Он жаждет. Галлагеру мало этой покорности, он предплечьем прижимает Микки ближе к двери, так, что тот сначала упирается в нее лбом, а потом всей щекой и виском, когда Зверь начинает давить на основание шеи. Микки бесстыдно обнажен и готов, готов ко всему, что сейчас случится. Он так сильно хочет этого, что начинает поскуливать, но не произносит ни слова. Большая, горячая ладонь ложится на его ягодицы и один раз обводит по часовой стрелке, а потом... Сначала была боль и только потом звук. Ему не видно, но там, сзади, Йен ухмыляется и скалится, наблюдая за красной отметиной на белоснежной коже от своего шлепка. Он шлепает еще и еще, пока кожа под его ладонью не начинает гореть, а Микки уже бесстыдно стонет, призывая виляющей задницей не останавливаться. — Твой грязный рот стоило бы наказать, маленький засранец! — шепчет Йен в самое ухо, а потом захватывает мочку губами и начинает слегка покусывать, наваливаясь всем своим весом на тело под собой. Он потирается о раскрасневшуюся задницу пахом, а потом делает резкий толчок, второй, третий. — Ах, — взвизгивает Микки, потому что хоть трусы на рыжем мягкие, хлопковые, но задница адовым огнем горит и сейчас это трение причиняет боль. Ахуенно. — Так накажи, — шипит он запоздало, не отодвигаясь ни на миллиметр, даже встречая толчки на полпути. Одна рука Галлагер все еще прижимает Микки к двери, а второй он сначала стягивает с себя белье, тут же прижимая эрегированный член к горячей коже чужой задницы, а потом кладет ее на шею брюнета и тянет его голову на себя, заставляя прогнуться сильнее. — Соси, — говорит Йен, помещая теперь основание своей ладони под подбородок Микки и засовывая три пальца ему в рот. Это, безусловно, самое горячие зрелище, которое он когда-либо видел. Все его сексуальные фантазии в последние несколько лет были связаны только с его маленьким, но даже самые смелые не отдавали должного тому, что сейчас Микки творил своими языком и ртом с его пальцами. Без предупреждения выдергивая пальцы из чужого рта, он сразу же подносит их к чужому поджатому анусу. Но вход закрыт. Он должен быть еще немного растянут с прошлой ночи и пару минут назад Йен уже свободно входил в него одним пальцем, а сейчас Микки настолько зажат, что даже его красные ягодицы напряжены и прикрывают какой-либо доступ к желанному Йеном месту. — Впусти, — рычит Йен в самое ухо, не шлепая снова лишь потому, что боится размазать с пальцев чужую слюну, что сейчас должна служить единственной смазкой. — Не могу... — задыхается Микки и оказывается прижат к двери сильным предплечьем еще плотнее. — Не могу... сразу кончу. Галлагер шумно выдыхает и кусает его шею. Без должной осторожности, но все же не разрывая кожу. В это же секунду Микки с криком кончает на дверь, так ни разу и не прикоснувшись к себе, тело его обмякает и он виском скользит вниз по двери. Йен подхватывает его под животом, прижимая теперь к опоре не только щекой, но и грудью, наконец беспрепятственно проникая внутрь пальцами. По уму, ему бы сейчас помочь маленькому добраться до постели и оставить спать на пару часов. Но, блять, зверь-то так и остался голоден. Одной рукой Йен продолжает удерживать Микки стоять на слабых ногах, а во вторую плюет, размазывает потом вязкую слюну по своему члену и сразу толкается вглубь желанного жара. Проникая сразу на всю длину, он двигается быстро и загнанно, тараня своего парня без жалости и лишней сейчас нежности. Он оглаживает изгибы чужого тела, щипая с оттяжкой, чтоб оставить следы, сжимает чужую грудь и трет ареолы, вбивается, вбивается в чужую задницу, до пошлых звуков шлепков плоти о плоть, и лижет, лижет свой укус на чужой шее. Йен считает себя больше, чем везунчиком, когда желанное, любимое тело под ним отдается так бесстыдно, так откровенно и с таким же желанием. Смотрит на его распахнутый в немом стоне рот, смотрит как его глаза иногда закатываются под веки, когда чужой безжалостный член упирается в его простату, как он начинает дрожать, если его сосок чуть зажать между пальцами. Сил у Микки остались крохи и он пытается ногтями цепляться за дубовое полотно перед собой, чтоб не въехать в него лбом от амплитуды толчков сзади. Даже на дрожь сил не осталось, еще немного и он потеряет сознание, уже обмякая в чужих руках от переизбытка... всего, блять. Кончая глубоко в его задницу скорее с рыком, чем со стоном, Йен тут же подхватывает Микки на руки и несет в спальню. Он сам сейчас уязвим и слаб, его ноги еще немного дрожат, а дыхание не успело выровняться, но он доносит своего парня до кровати и кладет на нее животом вниз, чтоб не тревожить многострадальную попу. И сам залезает следом, ложась лицом к лицу, повернутому набок в его сторону. Микки, кажется, крепко спит. Его дыхание, спокойное и ровное, вырывается наружу из приоткрытого рта, а тело не сдвинулось ни на миллиметр с тех пор, как Йен уложил его, а прошло уже больше часа. Невесомыми касаниями очерчивая чужие брови, скулы, спинку носа и изгиб губ, Йен думает, что никогда в жизни не имел права на все это, не заслуживал Микки. Ему хочется плакать от того, что все происходящее — его реальность. Не ёбанный сон, не видение, что он не проснется через секунду все в той же палате, где когда-то тонул от осознания, что потерял Микки навсегда. Нет. Вот он, рядом лежит. Он встает с кровати и идет в ванную, чтоб через минуту вернуться обратно. Мокрым полотенцем обтирает бедра Микки и мошонку, по которой вытекала чужая, его сперма, а затем наносит заживляющую мазь на припухшее и покрасневший анус. — Мой маленький... — шепчет он, пока вытирает пальцы о полотенце. — Такой красивый... — вплетая пальцы в черные густые волосы. — Пидор, — слышит в ответ и чужие губы растягиваются в легкой улыбке. Микки с кряхтением ползет ближе к Йену и укладывает свою голову ему на грудь. — Люблю тебя, — говорит перед тем, как снова провалиться в сон. А Йен будто парит. Его зверя выгуляли, а потом приласкали, нежно поглаживая меж ушей. Оба довольны, оба сыты, влюблены и любимы. А Микки теперь счастлив без всяких но. А однажды... Ровно за сутки до приезда Артура и Нэнси, в одном из гостевых домиков, откуда только вчера съехала религиозная пара старше среднего возраста, вдруг вода из унитаза пошла верхом. Йен как раз в это время был там, менял постельное белье и пылесосил, когда понял, что из под закрытой двери в ванную льется вода. Йен умел многое. Черт возьми, он на обветренной прибрежной земле взрастил целый сад, не имея ни знаний, ни навыков, но тут он просто растерялся и побежал за Микки, который в последнее время часто пропадал на пирсе, часами молча наблюдая за водой. Выслушав своего парня, брюнет молча направился на место аварии, где заперся, предварительно попросив пока не входить. Йен вымокал всю воду из под двери, потом еще раз пропылесосил и сгрыз ногти вместе с пальцами, пока наматывал круги по уже окончательно убранному номеру. Если Артур застанет свой мотель в таком вот виде — житья Йену не будет, ведь он впервые остался за главного. Увольняться отсюда не хотелось, да и Микки пирс полюбил, но на всякий случай Йен продолжал пособием оплачивать свою однокомнатную квартиру, хотя давно уже жил в самом крайнем домике, что был ближе всех к пирсу. Микки открыл дверь внезапно, не скрывая выражение победителя на своем лице. Йен тут же оттеснил его от входа и зашел вглубь аварийной зоны. Унитаз сиял чистотой, был свеж и исправен, а воздух пах освежителем "Морской бриз". — Ты починил? Сам? — вопрошал Йен, который минуту назад держал палец над кнопкой вызова службы сантехников. — Ахуенный мужик тебе достался, да? — самодовольно улыбался Милкович, скрещивая руки на груди и довольно осматривая результат своей работы. — Просто бриллиант, а не мужик, да? И за что тебе такой достался? Красивый, рукастый, да? Ай, вы только посмотрите на него. Йен в два шага подлетает к нему, берет любимое лицо в свои ладони и беспорядочно расцеловывает, попадая и в щеки, и в закрытые веки, и в переносицу. — Где ты этому научился? — спрашивает Йен, немного успокоившись и крепко прижимая к себе своего парня. — Многое учишься делать сам, если ты нищеброд. — Как стирать трусы своего парня руками? — усмехается Йен. — Да пошел ты! Ты тогда не был моим парнем, — отвечает Микки, утыкаясь носом в плечо своего высокого парня-засранца. — Так и что там было? Из-за чего поломка? — меняет тему Галлагер, решая больше не смущать маленького. — О, эти доброжелательные христиане, что благословили нас на прощанье, затолкали ершиком в толчок ахуенно-огромный дилдо и с десяток презиков. — Господи Боже, — выдохнул Йен и задумался, а не удариться ли ему в религию. Он тут же падает на колени и отсасывает Микки так долго и усердно, что тот, кончив, едва удерживет себя на ногах. Но Йен обнимает за бедра и смотрит вверх, заглядывая в глаза, оставаясь перед любимым на коленях. Он держит крепко, он никогда не даст ему упасть. А однажды... Йен осознал, что оплачивать аренду квартиры довольно нелепо и расточительно, если вы с Микки вот уже семь месяцев живете в крайнем мотельном домике, в том, что ближе к пирсу. Он оставлял эту квартиру за собой на тот случай, если его парню здесь не понравится и он захочет жить ближе к городу. Йен, не думая дважды, съехал бы вслед за ним. К счастью, Микки здесь прижился. Когда Артур и Нэнси узнали, что парень их рыжего администратора разбирается в сантехнике, то тут же назначили его кем-то вроде завхоза. И остались довольны своим решением, ведь парень работал честно и усердно. Только что-то брюнета мучало в последнее время: он был молчалив больше обычного, все время хмурил свои очаровательные брови и часто по вечерам пропадал на пирсе, долго и пристально вглядываясь в горизонт. Йен не знал, что ему делать. Он понимал, что не все в порядке, но от всех вопросов его парень отмахивался, а ночами отворачивался к стенке, избегая любых прикосновений к себе. А последнее было особенно странным, ведь еще пару недель назад он был жаден до ласки и грубости, до поцелуев и шлепков, укосов и скольжения чужого языка по своей коже. И все это так затянулось, что Йен уже и сам начал злиться. Обижало даже не то, что имея под боком горячего парня, своего парня, он ходит с синими яйцами. Дело скорее в том, что его ранило это молчание, которое кричало о недоверии. В первые ночи, делая перерывы в секс-марафоне, они оба очень много разговаривали, винились, каялись, плакали, в сотый и тысячный раз признавались в любви к друг другу, а теперь — вот. Это внутреннее кипение обоих в какой-то момент должно было взорваться и вылиться друг на друга, обжигая и сжигая, и так оно и случилось, когда однажды вечером Галлагер зашел в дом после того, как пересадил гребанную пальму, что весит с тонну, а Микки только-только вышел из душа, соблазняя уставшего и злого Галлагера. Он скидывает обувь на пороге и идет вслед за Микки в спальню, нагоняя его уже внутри комнаты и резко прижимая спиной к себе. — Ты потный и твои руки все еще грязные, — ворчит Микки, вытягивая шею подальше от чужих поцелуев. — Тогда пойдем со мной в душ, — шепчет Йен, прикусывая его мочку и сжимая обеими ладонями чужую грудь. — Не заметил, что я только оттуда вышел? — саркастично отмечает, вырываясь уже более настойчиво и даже агрессивно. — Отцепись, Йен, я не хочу. Йену все еще кажется происходящее игрой, заигрыванием. Микки чаще предпочитает секс пожестче, оставляя любую ласку на послеоргазменную негу. Что ж, рыжий и сам сейчас не против немного выплеснуть скопившееся внутри напряжение. Он кладет ладонь на заднюю часть шеи своего парня и силой толкает вперед. — Давай поиграем, малыш, раз твоя задница на это так и напрашивается. Микки успевает сделать два или три шага вперед и падет на кровать лицом вниз. Заторможено подтягивая свое тело выше, ближе к подушке, он разворачивается и на его лице Йен видит не искру возбуждения и не азарт, а чертово... разочарование. — Один раз жертва — всегда жертва, да? — говорит он, распахивая полотенце и раздвигая согнутые в коленях ноги. — На, трахай. — Жертва? — едва шевелит губами Йен, пытаясь осознать происходящее. — Хочешь сказать, что я... я насилую тебя? — ему так больно произносить это вслух. — Я ведь сказал, что не хочу. Все это время Зверь сыто урчал и довольно вилял хвостом, а оказывается, никого Микки не приручал. Он терпел. Пока мог. Теперь понятно, почему не подпускает к себе вот уже две недели. — Ты не простил меня, сказал, что простил, а сам не... — Йен кладет руку себе на живот и пытается начать считать вдохи, потому что у него начинается паническая атака. Микки уйдет. Он пытался, очевидно пытался, но не смог. Любил? Да. Но быть с ним, с Йеном, простить его, отпустить прошлое... Кто бы на его месте смог? И Галлагер знает все механизмы адаптации: рука на животе должна подниматься с глубоким вдохом, а выпускать воздух нужно ртом и с шумом. Но рука, блять, не двигается, потому что он не дышит. Даже крошечные вдохи отдаются режущей болью в области сердца, а глаза в миг наполняются влагой. Микки от него уйдет. Падая на колени и прижимаясь лбом к холодному полу, он пытается подавить плач. Он и сам знает, что так нельзя, что он сдавливает грудину и сделать полный вдох в таком положении точно легче не будет. Но только так он может перекрыть себе возможность кричать и выть во все горло. Потому что это к чертям разорвет и его легкие, и сердце. Микки от него уйдет. Завтра утром, сегодня ночью или в эту же минуту. Микки уйдет. Потому что не простил. Потому что никакой нормальный человек не захотел бы быть рядом с таким, как Йен. Микки заслуживает большего, заслуживает самого лучшего. И это точно не он. Слезу текут плохие, неправильные, они не ослабляют узел внутри, это просто выплескалось через край, а внутри все еще по́лно той боли. Две крепкие ладони подхватывает подмышками и тянут наверх, таща и уволакивая на кровать. Йен не хочет видеть его. Нет, не так. Йен не хочет смотреть на то, как любимые, мягкие, чуть розоватые губы сложатся во фразу "все кончено". Микки с кряхтением выравнивает его тело вдоль кровати, седлает бедра и опускается грудью на грудь Галлагера, утыкаясь носом тому в шею. Йен слышит почти у самого уха глубокие вдохи и выдохи Микки, чувствует своей грудью, как вздымается грудь Микки, и старается синхронизироваться. Через несколько удушающих секунд его дыхание приходит в норму, а сознание — нет. Микки собирается от него уйти. — Я столько чувств к тебе испытываю, — говорит Йен, хоть и сам знает, что это жалкие попытки удержать словами того, кого действиям много лет отталкивал от себя. — Любовь. Конечно она на первом месте. Я люблю тебя так долго, так глубоко и сильно, что никогда больше не смогу представить себя без тебя. Никогда и не представлял, — говорит он, осторожно опуская ладони на поясницу Микки. — Страсть. Ты и сам знаешь. То, как я хочу тебя, каждую минуту собственного "всегда". Ты невероятный, покорный и отзывчивый, конечно же я всегда буду хотеть тебя... только тебя, — едва, совсем немного прижимая его к себе. — А еще уважение. К тебе и твоему прошлому. Доверие. И преданность. И... — Йен так разогнал себя, пытаясь успеть высказать все до того, как хлопнет входная дверь, что не заметил, когда Микки поднялся с его груди, но остался сидеть на бедрах. — Мне этого мало, — шепчет он. — Меня? — распахивает глаза Йен, когда его так неожиданно перебивают. Микки неопределенно взмахивает рукой, очерчивая пространство вокруг себя. — Мне этого недостаточно. — Нас? — Йен резко садится и оказывается нос к носу со своим возлюбленным. — Нет же, Йен, ты не понимаешь, — брюнет слазит с его ног и двигается ближе к стене, чтоб опереться на нее спиной. Галлагера напрягает даже это незначительное расстояние между ними, поэтому пересаживается к нему ближе, точно так же опираясь спиной о стену. Он действительно не понимает. Он отдает всего себя этим отношениям, но если этого недостаточно, он не знает, что еще можно сделать. — Микки, прошу... — Черт, Йен, — он трет губы, не решаясь на откровенность. Открывает рот и тут же закрывает. Что ж, если он хочет сохранить эти отношения, ему придется заставить себя говорить. — Тут классно и все такое, знаешь, но... Мне этого мало. Ты получаешь зарплату за нас двоих и я никогда не держу в руках реальных денег, даже если зарабатываю копейки. Ты платишь за аренду и покупаешь продукты, я знаю. Но мне хочется осознания того, что я тоже зарабатываю, что-то приношу в эти отношения. И мы, блять, почти никогда не выходим за территорию. Разве что до пирса. Мы либо работаем, либо спим, либо трахаемся, — он начинает говорить быстрее, высказывая видимо все то, о чем думает не один вечер, сидя там, на пирсе. — Ты знал, что здесь есть зимний сад Crystal Garden и ебейше-огромное колесо обозрения? Прям здесь, на пирсе, мы туда могли бы добраться пешком за пять сраных минут. Но мы никуда не ходим. Я не сравниваю, блять, точно нет, но ощущение внутри, что я снова в тюрьме с часовыми прогулками. Я здесь задыхаюсь, Йен, я схожу с ума. — Почему ты молчал? — спрашивает Йен, когда тишина начинает затягиваться и становится понятно, что Микки больше ничего не скажет. — Потому что, блять, я тоже тебя люблю. И ты счастлив. Не хотел все портить, — обреченно говорит он, понимая, что именно это и сделал. И Йен понимает, что это правда. Он сам действительно был счастлив. И был настолько ослеплен этим, что не подумал о счастье другого. Господи, долбоёб, блять. Так сильно любит Микки, что все время думает только о себе. И он мог его потерять, Микки действительно мог бы сейчас уйти, если бы не нашел в себе силы заговорить. Йен бы вот так и сделал. Эти мысли снова разгоняют биение его сердца и он начинает дышать чаще, медленно подводя к себя к тахикардии, пока холодная ладонь не касается его пальцев и несильно сжимает, говоря безмолвно "я здесь, я никуда не ушел". Йен делает глубокий вдох и медленный выдох. — Чем бы ты хотел заниматься? Мы можем подыскать тебе работу ближе к центру. Хочешь завтра посмотреть объявления? Микки громко выдыхает, прогоняя собственное напряжение. — На самом деле у нас с Игги есть план. Ну, не план, так, разговоры пока. Этот балбес в отсидку выучился на электрика, там есть курсы дополнительного образования, а я вроде как сносный сантехник, так что... Мы хотели арендовать что-то типа пикапа или фургончика, купить инструменты и типа, знаешь, принимать заказы, ездить на вызовы. Мы вроде оба, как ты говорил, рукастые? — смущенно признается он и легкий румянец окрашивает его щеки. Он нерешительно подтягивает край отдела и накрывает им свои ноги, потому что такие разговоры не ведутся, когда ты едва прикрыт полотенцем. — План отличный, я считаю, — искренне говорит Йен и крепче сжимает ладонь Микки. — Что вас останавливает? — Ну, Игги на мели. После того, как Сэм ушла от него, он проебался со счетами за дом, спуская все на бухло и травку. Теперь пытается погасить долги. А я... Ты сам знаешь, я уже говорил. — У меня есть деньги. У нас, — говорит Йен. — Я ж не оплачиваю больше ту квартиру и пособие копится на моем счете, я его уже несколько месяцев не трогал. Там не много, но хватит на аренду машины и хороших инструментов, купим тебе их чуть позже. Что еще нужно? Я могу сам нарисовать листовки, я вроде как немного умею. А на выходных расклеим их по округе. — Ты правда готов сделать это все для меня? — шепчет на грани слышимости Микки, не веря тому, что Йен, вот такой Йен — его парень. Не высмеял и не выставил. И любит так же сильно. Йен поворачивает к нему голову и хмурит брови. — Ты сидишь у тугого уха, повтори чуть громче. Но Микки ничего не говорит, он резко врезается в губы Йена, крепко обнимая его за шею и забираясь к нему на колени. — И ты не против? — шепчет он, отстраняясь и слезливыми глазами разглядывая лицо своего парня, останавливаясь на переносице, где веснушки чуть темнее, потом снова смотрит в глаза. Когда Йен отрицательно машет головой, крепко-крепко его обнимает. — Не могу поверить, что ты со мной, все еще не могу поверить... — шепчет он в здоровое ухо. А в ближайшие выходные Йен приглашает Микки на их первое официальное свидание, где целует его до мурашек на верхней точке колеса обозрения Фэррис Уилл. А однажды... — Нет, Йен, отстань, этого никогда не случится, — ворчит утром Микки, собирая свою рабочую форму в рюкзак и допивая кофе. Ему уже пора спешить на работу, Игги нетерпеливо сигналит за воротами. — Но почему? — скулит Йен. Это уже третий или четвертый разговор на эту тему. Йен не перестает выпрашивать, но Микки непреклонен. Дело в том, что в качестве рабочей униформы братья Милкович купили себе джинсовые комбинезоны и надевают под них лишь белье, оставляя откровенный вид на свои голые руки и плечи. Сначала они хотели играть честно, работать и только работать, но этих избалованных домохозяек из Нордсайда нужно было чем-то зацепить, ведь служб по починке, подобных этой, массы. Но Микки никогда не позволял Йену увидеть себя в таком виде: переодевался утром в пикапе и домой возвращался уже в джинсах и футболке. Он не понимал, почему Йену это представляется горячим зрелищем, он же выглядит нелепо. — Не понимаю, — говорит Милкович, зашнуровывая кроссовки. — Почему тебе так хочется трахнуть меня в костюме Миньона? Или что, ты в детстве дрочил на Марио? — Ну, маленький... — Все, отстань, — и ушел. Но через секунду входная дверь приоткрылась на несколько сантиметров и в щели показалась часть лица Микки. — Люблю тебя, — и снова закрыл за собой дверь. Они на пороге первой годовщины, но оба приняли решение не дарить друг другу подарки. Оба собирают деньги на инструменты для Микки и вроде как решили выкупить пикап, так что каждая копейка любовно откладывается на общий сберегательный счет. Микки позвонил вечером и предупредил, что задержится, потому что трубы у людей прорывает не только в стандартный рабочие часы, а он старается никогда не отказываться от заказов. Йен уже поужинал и улегся в кровать, лениво перелистывая какой-то журнал, когда входная дверь хлопнула, оповещая о прибытии второго хозяина. — Я дома, — кричит Микки из коридора. — Ужин на столе, — кричит в ответ Йен, не имея сил подняться и встретить его. Сегодня доставили новые матрасы в номера и ему пришлось в одиночку разгружать машину и перестилать все-все кровати. Он слышит, что Микки включил воду в душевой, потом он поест и ляжет спать. Сил держать глаза открытыми уже не было, поэтому он откладывает журнал и выключает прикроватную лампу. Когда Йен уже практически спал, в двери остановился Микки и прокашлялся. Из-за отсутствия включенного света во всем доме, брюнета не было видно, и он почему-то не спешил входить в комнату. Йен напрягся. — Я знаю, мы договаривались без подарков, — говорит Микки и Йен удивленно распахивает глаза, прогоняя сон. — Включи свет, пожалуйста, — продолжает он и Йен тянется к лампе. Как только тусклый свет озарил комнату и рыжий бросил взгляд на Микки, он забывает как дышать. Джинсовые лямки легли ровно посередине красивых, покатых плеч, а их металлические бляхи-застежки едва прикрывают торчащие на восхитительной груди соски. Обе руки засунуты в карманы, но вид на напряженные бицепсы, по которым еще стекает вода после принятого душа, заставляет Йена облизать губы. — Ну и как? — осторожно спрашивает Микки. — Твоя эрекция покинула нас навсегда? Йен откидывает одеяло и накрывает ладонью свой член, в который мозг уже давно послал все необходимы для пробуждения импульсы. Волосы Микки влажные, он дышит через приоткрытый рот, а взгляд блуждает по комнате, избегая зрительного контакта. — Трахни меня, — говорит Йен, запуская руку под резинку боксеров. — Чего, блять?! — нервно спрашивает брюнет, окидывая взглядом Галлагера так, будто видит впервые. — Ты же сантехник, пришло время прочистить трубы, — говорит он и хихикает. Микки не разделяет его веселья и не двигается с места. — Микки, пожалуйста, ты мне нужен, — говорит рыжий и тянет руки к любви всей своей жизни. Все было немного неловко, но это простительно для первого раза. Микки никогда-никогда-никогда не был сверху. И не думал, что будет. Иногда, очень редко, он фантазировал о таком, когда дрочил в душе, но не все же наши фантазии воплощаются в жизнь. И слава Богу! Когда Микки, после тщательной подготовки, впервые вошел в Йена, предательские слезы выступили на его глазах. Йен кряхтел, но не зажимался и, увидев слезы на глазах любимого, поспешил стереть их осторожным касанием пальцев. — Маленький... Как бы Микки не хорохорился, как бы Йен не убеждал его в обратном, сам он про себя точно знал — он себя на помойке нашел и каждое утро соскребал себя с асфальта, чтоб заставить прожить новый день. И он никогда не думал, что у него будет это. Будет любимый мужчина, тот самый Йен Галохер, который любит его в ответ настолько сильно, что отдает сейчас всего себя. Это больше, чем поглощающее счастье, это больше, чем его сердце может вынести, а от того и слезы. Засыпал он снова на груди Йена, прислушиваясь к мерному стуку его сердца. — Есть фраза сильнее, чем "я люблю тебя"? — вдруг спросил Микки, поднимая голову и опираясь подбородком о чужую грудь и заглядывает в чужие глаза. — Есть, — сказал Йен, зачесывая его волосы назад и открывая вид на чистый лоб и широкие брови. — Когда я попрошу выйти за меня, просто скажи "да". А однажды... Со дня их бракосочетания прошло уже пять лет. Микки и Йен прогуливались по своему старому району и присматривались к домам, выставленным на продажу. Стены мотеля стали для них малы. Йен хотел свой угол, свой собственный, и чтоб обязательно клумбы у подъездной дорожки. Когда Артура не стало, Ненси решила уехать жить к сыну, оставив весь мотель на Галлагера, предварительно выписав ему дарственную. Теперь он практически полноправный хозяин этого места. Но жить в домике при администрации ему совесть не позволила — он всегда будет принадлежать прежним хозяевам, даже если на бумагах это не так. А Микки в любом случае было бы лучше находиться вблизи со своей конторой и не тратить каждое утро время на дорогу. Да, Микки и Игги открыли свой маленький бизнес, имея в штате уже две выездные бригады, но и сами не отлынивали от заказов, когда рук не хватало. Устав от долгой пешей прогулки, они решили зайти в ближайший магазин и купить бутылку воды на двоих. Какая ирония, что это оказался магазинчик Кэша. К счастью, за прилавком оказалась его жена в своем неизменном хиджабе, из-за которого Йен и узнал ее, ведь годы не щадили никого. — Здравствуйте, — почтительно сказал он, подходя ближе к кассе. Он не забыл, что когда-то именно она вызвала ему скорую и тем самым спасла жизнь. Пришло время отблагодарить ее лично, а не только в молитвах к Богу. Хозяйка же не разделяла его радости от неожиданной встречи. — Галлагер? — она презрительно скривила губы. — Так ты все таки не сдох? Йен растерялся, а Микки, который был его поддержкой и опорой, потерялся где-то у задней стены, изучая содержимое холодильников, и ничего не слышал. — Извините? — переспросил он. — Не извиню, маленький ты извращенец, — зло выплюнула она. — Совратил моего мужа и думал, что я не узнаю, — она хмыкнула, а ему пришлось сглотнуть вязкую слюну. — Я никого не совращал, — с тревогой мямлит он, совершенно забывая, что он взрослый мужчина, а не маленький мальчик с Южной стороны, который остро нуждается в ее одобрении, чтоб не потерять работу. — Будто я не видела, что ты трахал его. Камеры наблюдения все засняли, урод! Микки идет на шум, но Йен даже не замечает его присутствия рядом, пытаясь оправдаться перед этой не пойми кем не понятно за что. — Он заставлял меня. Заставлял за просрочку, иначе бы моя семья голодала, я не мог потерять эту работу, не мог отказать ему. — Знаешь, я заплатила парням, чтоб они тебя припугнули, отвадили от этого места, — внезапно откровенничает старуха. — Но так сильно расстроилась, когда утром поняла, что ты еще дышишь, не нужно было скупиться. Йен внезапно забывает как дышать и лишь мягкая ладонь Микки на его пояснице не дает ему упасть. Но и она внезапно пропадает, когда Микки вдруг хватает корзинку из под прилавка и уходит вглубь полок с продуктами. Йен оборачивается машинально, ему нужно знать, что его муж остается на его стороне, а внезапный уход того говорит о другом. Но Йен же рассказывал ему о Кэше, это не должно было быть сюрпризом. Микки подносит корзину к полке с Pringles и сгребает в нее все тубы. Потом зачем-то хватает банку с каким-то соусом и возвращается к прилавку. — Где тюрбаноголовый? — спрашивает он. Старуха нехотя отводит испепеляющий взгляд от Йена и направляет свое лицо в сторону Микки. — Кэш ушел на следующий день после того, как рыжего нашли в переулки. Сбежал с мальчишкой с дневной смены. В записке написал только, что этот район для него небезопасен. — И ты до сих пор винишь Йена? — спросил Микки, поднимая брови вверх. — Давай, милый, пошли отсюда, — он переплетает свои пальцы с его и выводит на улицу. Хозяйка бежит за ними. — Эй, а заплатить? — кричит она им вслед. Микки размахивается и швыряет стеклянную банку с соусом в кирпичную стену магазина. — Спи и бойся, что я приду за тобой, старая карга. Или может копы придут за тобой. Даже не знаю... — спокойным тоном говорит Микки, одной рукой поднимая с земли корзину со снеками, а второй сжимая потную ладонь своего супруга. Йен приваливается спиной к стене, продолжая делать глубокие вдохи. Все могло быть иначе. Все могло бы быть иначе. Он потерял слух, потерял семью, пошатнул психическое здоровье и так много времени потерял, которое мог бы провести с Микки. Возможно. А может и нет. Стоит ли жалеть, если его жизнь вот уже несколько лет на пике счастья, потому что Микки с ним. Ничто не смогло бы развести их судьбы врозь надолго. При любом сценарии они нашли бы путь друг к другу. Йен всегда будет любить Микки, а Микки всегда будет любить Йена. — Эй, пидор, — вдруг разносится громкое в глухом переулке. В том самом переулке, который когда-то изменил Йена навсегда. Микки стоит ровно в том месте, откуда в ту ночь разносился его голос. Но тогда он не успел закончить свое предложение. — Я люблю тебя. Будешь со мной встречаться? — заканчивает он и закусывает губу, опуская невинный взгляд в пол. Йен спешит к нему навстречу, едва не спотыкаясь о корзинку с чипсами, что стояла у его ног, и настигает Микки в несколько шагов, тут же заключая в объятия. — Сам пидор, — шепчет он, целуя брюнета в губы. — И я буду с тобой встречаться. Мы не обменивались клятвами, когда заключали брак, оставив все признания для темноты спальни и только для ушей друг друга. Но церемония требовала, чтоб хоть какие-то слова мы все же произнесли. "Я буду твоей силой", — сказал ему я, сжимая в своих ладонях ладони Микки. "А я буду твоей единственной слабостью", — ответил он, после чего нам разрешили скрепить сделку поцелуем. И мы пронесли эти клятвы через всю жизнь, ни разу их не нарушив.