Эй, пидор!

Есть ли на свете хоть одно сердце, которое бьется для меня? Уже восемь часов. Девятый пошел. Восемь болезненных своими секундами часов прошло с тех пор, как он оказался в городе, черту которого зарекался пересекать. Не раз зарекался. Нерешительный стук в дверь сменялся отчаянными ударами, а потом преобразовался в тихий скулеж досады — ему никто не открывал. Ждали ли его здесь? Таким же отчаянным желание встретиться вновь было у того, второго? Таким же тяжелым было ожидание? Горела ли еще любовь в зарубцевавшемся сердце у того, второго... И сейчас эти восемь часов имели такой же вес на плечах, как и предыдущие 1022 дня. Больше двух лет, больше двух долбаных лет прошло с тех пор, как они виделись в последний раз. Сейчас все, что у него осталось, — это Вера, слабый огонек Надежды и измученная, но не умирающая Любовь. И спустя 1022 дня и восемь часов сверху, девятый пошел, их разделяла всего лишь одна запертая дверь. И никто не спешил ее открывать. Очевидно, по ту сторону никто никого не ждет...

*****

Ньюарк был чужим, холодным и пугающим. Одно дело бродить по Саудсайду, где одно звучание твоей фамилии наводило страх и трепет у местной босоты. Тут же ни лицо твое, ни имя не имеют абсолютно никакого веса. Ты здесь никто и ничто. Между пачкой сигарет и малым набором продуктов бродяги, Микки выбрал первое, потому что, ну... Не жрать же дело привычное. Он уже вторую ночь спал на окраине Милитари-парка, где его с одной стороны от ветра закрывал ствол столетнего древа, а с другой разорванная поперек коробка от холодильника, установленная на манер ширмы. Господи, блять! Парк патрулировали даже в ночное время, поэтому стоило держать ухо востро и в нужный момент подбирать "ширму" под задницу и сливаться с древом в единое гребаное ничто. Все изменилось на третью ночь, когда любая попытка подняться на ноги пресекалась большой вероятностью голодного обморока. А попадать в больничку никак нельзя, только если трупом холодным. Так вот, лежал он себе и лежал за древом, сидеть уже сил не было, на небо пялил да сигарету курил, которых две осталось. Пока в ширму не постучали. "Эй, бомжара, угости леди папиросой", — и акцент этот жуткий в голосе с хрипотцой. И с этого все началось. Под утро она забрала его в свой клоповник, чтоб он рожу умыл и горячего пожрал. Пожалела, приняла за подростка. А после сна обнаружила, что ничего не спизжено, а выдраено и вылизано от и до. Даже люстра, ебать ее. И никакой он не подросток, просто хилый и тощий. На вторую ночь, когда он уже порядком отогрелся и выспался, после своих ночных "бдений" она пришла домой с бутылкой дешевого пойла. И по законам бульварной пьески они выложили жизни, вверяя их в руки друг друга. Она ревела, он держался. А хули ныть-то? Больше они к этому не возвращались. Никогда. Так и остались вдвоем жить: он на хозяйстве, да работу подыскивал, возвращаясь домой с очередным отказом на резюме из пары нелицеприятных строк, она ночами им на хлеб зарабатывала, а днем в старой ванной отмокала да отмывалась, в той ванной, которая, с его появлением в квартире, стала наконец белой, потому что чистая, не страшно и "кормилицу" замочить. За бродяжкку, как она любила его называть, взялась основательно. Материнское что-то проснулось или грехи замаливала, хуй знает. Из заначки достала золото, что иногда с пальцев оргазмирующих снимала, да в ломбард отнесла. Две обручалки только оставила, так, на всякий случай — а может тогда уже надумала чё — мужскую и женскую. Да, она и с женщинами могла. Да еще ух как, а ж самой нравилось. На вырученные коврижки одежду ему прикупила, подстригла, даже откармливать стала мясом, а не только кашами пустыми, что лишь по праздникам у нее с маслом были. Трудоустроила официально в забегаловке на разнос. Хорошо им вместе, легко, притерлись быстро, да так, что срослись. — Шлюха! — Пидор! Он ей фак в рожу тычет, он в ответ языком за щекой гуляет.

*****

Завязав как-то драку с постояльцем кафе, Микки влетел на обязательное посещение терапевта для регулирования приступов агрессии. Пиздец нахуй блять! Открыв дверь в кабинет врачихи с пыру, он и сам понял, что терапия все таки нужна. Говорил честно, без всякого. Про батю рассказал, про нары. Про Йен не сказал, не смог. Это только его, только с ним будет, только в его сердце есть место для такого Йена. Для любого Йена. И помогло немного, правда. За дерьмо себя не считал, вернее, не так часто думал об этом теперь, мнение свое откуда-то появилось, голос прорезался. Молодец, чё. Через год-полтора такой жизни он начал откладывать да копить. Копить и копить, пока не набралось на съем хаты своей. Он любит спасительницу свою, пиздец ценит, ебать как благодарен по гроб, но и сам знает, она привыкла одна по жизни, в одиночестве ей пиздец комфортно, оно не тяготит, еще и с работой ее...м-м-м...тактильной. Он и сам такой. Иногда хочется волком повыть в подушку, а тут нужно лицо держать, чтоб не тревожить родную переживаниями. И вообще он вот такой вот, хочет сам по себе, не нужен ему никто, кроме разве... Да похуй! Однажды подружаня пришла к нему на квартиру с горящими глазами и кровоточащей губой. От аптечки отмахнулась, мол, дело с малолетства привычное, а вот идею свою выдала на одном дыхании: он же, пидор предура́стый, гражданин США. Так пусть этим ей за помощь и отблагодарит, поделится. А ему и не жалко. Должен был, сам знал. Та и дело не то, чтоб важное для него — брешь. Игра долгосрочная, требующая четкого плана и скрупулёзной подготовки. Нужно продумать все детали, обсудить риски, а они даже толком к обсуждению никак не приступят. Он днем работает, она в ночь. Он пропустить не может, официально же, а она работает на износ, на будущее откладывает, завязать же придется. Хоть он и заверял, что помогать будет, она отмахнулась. Оба знали, что такие, как они, привыкли на себя только полагаться, это в гены вшито суровой нитью судьбы, такое пальцем не сотрешь. Так еще год-полтора впустую прошло, одни разговоры только, да пустые мечты. Когда наконец наброски плана уже были и он понимал, что будет повязан этим на долгое время — все равно что срок отсидеть — сорвался. В один момент взял билет в родной город и рванул в ту же ночь домой. Дом — странное слово. Он летел не в зачуханную халупу на Земански, он хотел еще раз увидеть того единственного человека, принадлежность которому он отрицать не смел. Он не подойдет к нему, не заговорит, не даст о себе знать. Он все еще обижен, в груди болит не меньше, чем в тот самый последний для них день. Но сам знает, глупо отрицать, что принадлежишь ты и сердце твое одному единственному, чье имя на груди. Просто вам не суждено быть вместе, вам лучше, когда не вместе. Дверь входная, что знакома до боли. Куча окурков на крыльце, будто кто-то курит на пороге постоянно. Наверное, какой-то бродяжка нашел здесь свое пристанище. Микки не жалко, чужой это дом, пусть ютит чужую судьбу сломанную. Но в дом, как оказалось, никто не заходил, не тронут внутри, не осквернен. Разве что воспоминаниями. За дверью тот самый порог, где тебя убили. Стоит ли заходить дальше? Вон тот самый стул на кухне, где он впервые тебя целовал. Столешница, где рукой гладили шрамы на бедрах. Диван, где вы как-то уснули вместе и он всю ночь прижимал к себе. Оглянулся. Тот самый порог, где тебя убили. А кто спас? Она, правильно. И он не имеет права ее подвести. Поэтому нахуй все, не пойдет его искать, даже издали не посмотрит, как собирался изначально. Если кому интересно его мнение, то эта ёбаная любовь не стоит всех тех повестей и песен. Что вообще в ней люди нашли? Боль и страдания. Ничего больше. Нахуй! Проверяет почту в ящике на улице, кроме рекламы там одно лишь письмо с именем адресата. Игги пишет. Так мол и так, выхожу через месяц, есть ли кто дома живой, а то перевели в другой штат и хуй знает как вернуться. А Микки в том самом штате и живет. Заберет, конечно, сто лет не виделись. Пока летит обратно, слезами умывается, гноит себя, что струсил, что мог бы хоть глазком посмотреть, освежить в памяти лицо, что и без того до последней веснушки помнит. Зря он тогда про фото написал, нужно было смолчать и себе оставить. Долбоёб! Люди ж оставляют себе на память разное: безделушки, шрамы, воспоминания, фотографии. Фотографии, блять! По прилету сразу пишет ей, что нужно время, родственничек объявился. "Ты все еще согласен участвовать? Если нет, то все ок", — это единственное, что она пишет. Он понимает, это ее шанс, первый и единственный, скорее всего. И он его не отнимет. "Конечно", — пишет в ответ. Игги дохуя. Он вечно пиздит обо всем подряд, что хуй заткнешь этот фонтан, а он же вообще-то сидел восемь лет. Что такого интересного там может произойти, что ты захочешь это вместе с собой на свободу вынести? А Игги все пиздит и пиздит, заполняя фоновый шум и подталкивая очередную стопку. Микки пытается ходить на работу и зарабатывать свою копеечку, пока брат малахольный спокойно отсыпается. С работы с пивом потом всегда встречает, купленным на деньги, что брат на обед ему оставлял. Так в один из вечеров Игги признается, что тошно ему здесь, что готов домой возвращаться: свой район роднее, пацаны ровнее, понятия привычные. Саудсайд, сука такая, въедается в корни волос, даже если тебе удалось вырваться из его лап. Всю ночь вспоминают корешей и батины выходки, гадают о судьбе сестры и вспоминают самые всратые приколы района. Конечно в последнем не обошлось без ёбанного Френка, а там Игги вспомнил сочную Фиону. И как-то слово за слово, что пьяный в сопли Мик попросил приглядывать за рыжим, отбиваясь от встречного вопроса фразой, что он ему никто. Никто. Так, сука, и есть. Кроме, разве что, единственного человека, ради которого его больное сердце бьется. Проводив брата на автобус, потому что деньги на самолет они удачно вчера пробухали, сразу же едет к ней. Заверяет с порога, что план в силе и он готов, тут же спрашивает о ее успехах. Она и рассказывает, что удачно присев пару раз без трусиков то тут, то там, а потом и на коленях с полным ртом минут шесть, и вот — трудовая виза на руках, выданная будто бы 2 месяца назад. Своей то нет, ее ж сюда, наверное, в ручной клади привезли, так и жила все это время, и норм. Значит, пора. Нужно начинать этот спектакль, пока виза еще действует. Она завязывает со своей деятельностью и ищет официальный заработок, находя себе место в прачечной за углом. С визой-то ее теперь спокойно берут, зная, что и у закона претензий нет и платить можно гроши. Он обещает зайти к ней завтра и снова обсудить план, потому что сегодня вроде как приглашен на попойку в честь дня рождения посудомойщика с его места работы. Господи, блять, его впервые пригласили на день рождения. Это типа у него как приятель что ли есть? Ну, курят иногда вместе с этим Дереком, друг другу неликвид тайком на дом откладывают, потому что оба нищеброды. Хотя не договаривались заранее о взаимовыручке, просто своих и в толпе разглядишь. Тех, кто голоден всегда и каждую копейку бережет. И вечер не плохой вроде. Дерек нормальным мужиком оказался и друзья его, хоть и странные, но после пива все терпимо как-то стало. Пока вдруг: "Эй, Мик, этот придурок на тебя пялится"? Это был он. Йен Галлохер. Сидит на обочине и пялится ошарашенно. Думал, может, что Мик сдох уже где-то в подворотне? Что Йен, блять, вообще здесь делает? Сбежал, называется, из Саутсайда. Йен снова все разрушит, убьет в этот раз. Нужно бежать, нужно бежать отсюда. Если Микки позволит себе снова окунуться в это, то больше не выплывет. Его только начало отпускать... Микки боится его. И Микки пиздец как его любит. Долбонат, блять. Стоя уже в своей квартире и пытаясь отдышаться, он осторожно заглядывает за кухонный тюль, надеясь никого на улице не увидеть. Надеясь, что этот придурок все понял и улетел в сраную Мексику или на край земли, лишь бы от него подальше. Но Йен стоит там, его рыжие волосы видны из-за света уличного фонаря. Очень хочется вынести нахуй входную дверь, слететь с лестницы и уткнуться носом в грудь человека, который тебя убил однажды. Хочется, чтоб он обнял крепко-крепко и сказал, что все будет хорошо. Но так не будет. Микки точно знает. В этот раз он не соберет себя заново, Бог не пошлет ему еще одного ангела. Он еще первому должен. Йен, блядь, следит за ним. Серьезно. Он шел по другую сторону дороги, но Микки ощущал его взгляд на себе, потому что волосы на затылке стояли дыбом, а в голове призывала сирена бежать. И Микки сколько угодно мог качаться в зале и наращивать мышцы, он знал, что перед этим человеком слаб. Перед единственным человеком, который может его убить, не прикасаясь даже. И будь его жизнь романтической комедией, он бы умилился с того, что этот рыжий придурок не спускает с него глаз из кафе напротив. Но Микки страшно. Он боится, что его письмо могло разозлить, что его побег мог разозлить, что его до сих пор ненавидят так же сильно. А еще страшно, что докажут наконец, что все те взгляды на двоих, поцелуи общие и редкие нежные касания он сам себе придумал. Их было недостаточно, чтоб послать к черту инстинкт самосохранения и остаться там, но их хватило на то, чтоб оставить письмо. Сука, нужно было молча съебаться. Вечером Микки обещал быть у нее, пора уже водворять их план в жизнь, и он больше всего боится, даже больше, чем Йена, подвести ее. Даже если б она не спасла ему жизнь, не впустила в свой дом и не доверилась бы, ему просто знакома ее боль. Когда судьба бросает тебя одного бороться с этой жизнью и у тебя нихуя не получается. Когда безысходность одерживает победу над твоей волей и тебе кажется, что выход один — перестать бороться. Прекратить все попытки и позволить себе утонуть. Но у нее появился шанс и Микки ни за что его не отнимет. Йен просто хочет снова трахнуть его, точно. Определенно. Он не ради Микки здесь, что за глупости. Разве Микки стоит хоть каких-либо усилий с его стороны? Разве он стоит его интереса? Никогда не стоил. Это всегда было о Йене. И Микки всегда был для него. Поэтому нужно просто дать ему разок и тот съебется обратно к своему хорьку, который вряд ли любит такие игры в постели, вряд ли терпел бы такое. Дать разок и мир Микки, который он пытается выстроить в Ньюарке, не рухнет под гнетом единственного человека, которого он, блять, до сих пор любит. Оставив рыжего на пороге и рванув в душ, Микки долго и скрупулезно себя отмывал и растягивал. Вгоняя уже два пальца по самые костяшки в свою задницу, Микки чувствовал то, что отказывался признавать даже перед самим собой. Долбанное предвкушение. Йен на нем, в нем, за ним. Микки не хотел секса, нет, ни разу не хотел с тех пор, как Галлагер убил его там, на пороге. Микки не хотел секса, он хотел Йена. Всего лишь. Ебанный мазохист. Он так рассердился на себя, что вырвал из себя пальцы с противным жжением нежной кожи, натянул домашнюю одежду и вышел в общую зону. У Йена не встал. Ну, кто бы сомневался? Маленький Микки когда-то кричал маме, что у него так никогда не будет, как у нее с Терри, что женится он обязательно по любви. А мама выплюнула сгусток крови, потрогала пальцами разбитый нос и с усмешкой посмотрела на своего пятилетнего пиздюка, потуже завязывая резинку над сгибом локтя. "Ты себя видел? Какая тебе любовь, уёбыш"? И вот у Йена не встал. Ну, кто бы сомневался... Поэтому Микки защищаясь обвинял, выплевывал все то, о чем иногда думал по ночам, когда не мог заставить свой мозг заткнуться. С одной стороны он упивался своей смелостью и силой своего голоса перед этим человеком. А с другой... Нет, нахуй пусть уёбывает. Микки целее будет, живее. И Йен ушел. Микки победил. Вот только разве плачут победители по ночам в подушку? Какого это, когда единственный свет в твоей жизни непременно тебя сожжет, стоит тебе только приблизиться. А как заставлять себя не приближаться, когда это действительно единственный свет в твоей жизни? Теперь жить ему в вечной тьме непроглядной, потому что Йен ушел. И это Микки его прогнал. Поэтому он так сильно злится последние несколько месяцев. Какого хуй Йен вообще приперся? Какого хуй говорил все те слова, которые Микки не готов был слышать, никогда не собирался слышать в своей жизни и смирился с этим фактом. Таких, как Микки, не любят. Такое бывает. Не все рождены для любви. Еще будучи школьником он иногда фантазировал о том, какого это будет, если Йен вдруг полюбит его в ответ. Но последующие события в жизни заставили сильно сомневаться, а потом и сам Йен навсегда выбили эти глупые фантазии из его головы. Так какого хуй он говорил такие вещи? Какого хуя он выглядел таким сломленным и несмелым с ним, с Микки? Какого хуя с такой осторожностью тянул к его лицу свои руки и так любовно оглаживал его тело? Какого хуя, если у него даже не встал потом?!! Микки пытается мириться с подступающей волной злости, потому что Галлагер действительно вывел его из себя. Он, блять, разрушил его шаткий мир. Снова. Микки так долго и упорно не думал о нем, запрещал себя даже лелеять в голове его образ, пресекал любые воспоминания, переносящие его в свой старый дом на Земански. И ради чего? Микки, блять, разрушен. У него есть подруга, терапевт, работа, квартира, даже ёбанный Дерек называет его дружбаном. А Микки готов все это сжечь нахуй, потому что Йен сказал, что любит его. И кого сейчас Микки ненавидит, себя или Йена, он не знает. Но и жить он больше своей привычной в последние несколько лет жизнью не может. Все это кажется фальшью и не тем, чего Микки на самом деле хочет. Все это пустое. Потому что, блять, Йен сказал, что любит его. Он действительно все разрушил.

*****

Она пишет ему сообщения о том, что хочет устроить фотосессию в свадебном шмотье. Типа проверяющие потом будут довольны увидеть их свадебные "счастливые" фото. Пишет, что в своей прачечной подберет Микки костюм и сможет его на пару часов позаимствовать. И пишет, что оставила в его квартире кое-что на подоконнике, что он должен завтра на себя нацепить. А Микки в это время приземлился в аэропорту Чикаго и уже ловит такси. Изначально он летел с намерением разбить Йену рожу за то, что тот снова его сломал. Сломал что-то в его голове и в едва ли зажившем сердце. Но когда приземлился, понял, что этого не случится никогда. И что он сам себя обманул этими мыслями, намеренно ища повод снова увидеть его лицо. И может быть, только может быть, услышать те слова еще раз. Всего раз. И Микки обязательно вернется в Ньюарк, отстроит заново свою жизнь и воплотит наконец этот дурацкий план с женитьбой. Все будет как прежде. Хах! Он все таки ему врезал, а потом позволил творить с собой такое... Йен в этот раз не сказал этих слов. Но он их показал. Микки никогда, никогда в своей гребанной жизни не знал, что такое нежность. Ни от мамы, ни от сестры, ни от любого другого человека в своей жизни он не получал ничего такого. А Йен... Он не сказал тех самых слов, но он каждый раз шептал имя Микки с таким трепетом, будто повысь он тон на децибел и Микки рассеется в лунном свете. Едва ощутимые касания, осторожные поцелуи и робкая ласка позволили Микки на секунду предположить, что Йен действительно его любит. Что его, ущербный дерьма кусок, действительно кто-то мог полюбить. И от этого так страшно вдруг стало. А что, если Микки в это поверит, а это все окажется неправдой? Как жить после того, как тебе показали какого это, а потом забрали и сказали, что такого больше не будет никогда. Потому что, ну, какая тебе любовь, ты себя видел? И Микки очнулся. Ничего не будет. У него никогда ничего такого не будет. Ни с Йеном, ни с кем-либо еще. Ничего из этого Микки никогда не заслуживал. Ни нежности чувств, ни трепета признаний. Он заслуживал сдохнуть тогда под тем деревом, все еще фантомно ощущая слюну Галлагера на своем лице. Вот это и есть его место. И он сбежал. Позорно молча, не глядя в глаза, не давая обещаний и не прося не отпускать. У него там подружаня, работа, квартира, жизнь в общем... Уже наматывая круги по собственной квартире, он уговаривал себя, вспоминал все доводы против того, чтоб не сбежать обратно к Йену. Не бросить здесь все к чертям и не улететь обратно в Чикаго. Быть самым робким и послушным, подставляться по первому слову и никогда не требовать смазку. Всегда брать в горло и безропотно принимать каждое обидное слово, отвечая лишь слепой благодарностью за то, что ему быть позволено у его ног. Господи, Милкович, ты больной... А уже после полуночи, когда нервы были на пределе, когда в рюкзак скинуты трусы, футболки и вся наличка, Йен пришел сам. И сказал, что любит. Сказал так, как Микки и хотел. Яро и убежденно, с твердостью в голосе и явным намерением. Микки уже докуривал, когда решил, что рискнет. Он пойдет за ним, будет с ним. Пусть недолго, может Йен скоро наиграется и выкинет, но Микки будет с ним, потому что ему позволено. И потому что он хочет, пусть и не долго, быть счастливым. Быть с Йеном, быть его. Но тут его взгляд цепляется за этот долбанный короб с бутоньеркой, что подружаня просила завтра нацепить. Он ей должен. Он не забыл. Ценность его собственного счастья сейчас ничтожно мала по сравнению с тем, что он может выплатить свой долг. Когда он подыхал в том парке от голода и истощения, она привела его в свой дом. Дала ему второй шанс на жизнь, которой у него никогда не было, нормальную жизнь. И эта ее забота сейчас что тяжелое пуховое одеяло в знойный день — придавила так, что вот-вот сгоришь, а вылезти из под него не можешь, давит и душит, не шелохнуться. Отмотать бы все назад и отмахнуться от помощи, был бы свободен сейчас. Но жив бы был? "Я не могу, Йен".

*****

Они по-быстрому в администрации расписались, а потом онлайн подали документы на получение вида на жительство, иммиграционная контора все одобрила и назначила интервью через три недели, как и полагается. Эта малахольная, насмотревшись американских комедий годов так 70-х, совсем ёбу дала: зановесочки светлые, пироги с вишней, туфли-лодочки и юбки-колокольчики. А он только ржет с этой "домохозяйки", которая пока свои ночные подработки прекратила, абы не спалиться и не проебать (буквально) свой шанс. Историю знакомства, ясное дело, писали с нуля. Чтоб и про первую встречу, про нежные касания и тихие признания. И учили так, чтоб слово в слово. В быту же знали друг друга досконально и баек общих хватало, нужно было только пару деталей опустить, например, как он помогал ей герпес лечить, в аптеку ночами бегая, который она подцепила от какого-то морячка в отпуске. И где тот хворь подцепил, если до этого полгода в плаванье с одними мужиками ходил? Загадка века. Она же, в свою очередь, обнимала его со спины в те ночи, когда он орал во сне от боли, обиды и от жестокой любви. Гребанные кошмары, приснятся же. Интервью прошло бы отлично: она пирог свежий испекла, он у соседей фарфор чайный выпросил на пару часов. Если бы не одно но — инспектор эту дуру узнал, отсасывала ему как-то в том самом парке. Ладно, выкрутились, она снова мудиле этому отсосала, но теперь уже коленями на кафельном полу ванной, заверяя между делом, что все это было до встречи с ее единственным и любимым, теперь она не такая. А потом все проглотила, хорошая девочка. Уходя, инспектор крепко пожал ему руку и кинул короткий взгляд на заточенное в деревянную рамку свидетельство о регистрации брака. Светлана и Михайло. Что за имена у этих русских? Дело за малым: три года не отсвечивать, оформить наконец для сучки шальной гражданство США и свободен шо песня. Только куда ее деть, свободу ту, что одиночеством воняет, даже на пачку сигарет не выменять. Он соврет, если скажет, что не скучал как помешанный. Вспоминал и плохое, и хорошее. Каждое слово, каждое прикосновение. Поцелуи сжигающие и нежные, шлепки болезненные и скольжение языка на своем животе. "Микки... маленький... мой". Сука, что ж так душу рвет?! И ненавидеть должен, если жить хочет, а не может из башки вытравить. "Я люблю тебя, Микки, так сильно". Он берет больше смен в кафе, шлет нахуй терапевта и Дерека, отбивает звонки подружани и не вылезает из качалки. Когда не тошнит. Потому что пьет по ночам. Много и часто. Иначе не заглушить этот голос, этот шепот в самое ухо. "Маленький мой, так сильно". Нахуй! Микки все проебал. Йен ушел. Ушел с таким лицом, будто Микки убил его на своей кухне. 1:1, придурок. Вали нахуй из моей головы! Ты снова меня разрушил, снова меня разрушил...

*****

И она снова спасла. Открыла своим ключом, отмыла от рвоты, умыла от слез. Сделала чай тошнотворно сладкий и сидела всю ночь над ним, боясь, что захлебнется и сдохнет во сне. А он захлебывался. "Я люблю тебя, Микки, так сильно". Разве это может быть правдой? — Езжай к нему, — первое, что она сказала, когда Микки разлепил глаза. — У нас же план. Я остаюсь здесь. — Бродяжка, — она зачесыват ему ото лба отросшие волосы, — никому не нужны твои жертвы. Поезжай. На ночь или две. Если вдруг нарисуется инспектор, я что-нибудь придумаю. И Микки в тот же вечер улетел. И Микки снова услышал "люблю". И в этот раз он поверил. Поверил так глубоко и искренне, что признался в ответ. И разрешил любить свое тело, которое никогда не любил сам. Он знал, что не может остаться. И знал, что не сможет больше украдкой сбегать, потому что в следующий раз ему точно не хватит сил вернуться в Ньюарк, не хватит сил снова уйти от Йена. Он уходил с осознанием, что вернется только тогда, когда будет свободен от всех обязательств. Будет свободен для того, чтоб навсегда привязать себя к единственному человеку, которого любит. И к единственному, который когда-либо любил его самого.

*****

И вот прошло уже восемь часов, девятый пошел. Уже вечереет и если у Йена есть работа, он должен был бы уже вернуться. А может он здесь больше не живет. Может он живет у своего парня. Может ему остоебала беготня Микки и он после последней их ночи съехал, чтоб Микки его больше никогда не нашел. Не таскался за ним собакой побитой: ты гонишь ее, тапком лупишь, а она только уши прижимает и в ноги тебе носом тычется. И эта дурацкая мысль так остро вонзилась в сознание, что не отмахнуться, не вырвать даже. Глупый, жалкий Милкович, поверил, что его могут любить... — Эй, парень, ты чего разлегся в коридоре? — от лифта не спеша шла седая старушка. — Я тут...эээ...знакомого жду, — Микки манжетой джинсовки вытер мокрые щеки. — Рыженького такого? Так ты на пирс поезжай, он здесь редко в последнее время появляется. Даже некого теперь попросить лампочки вкрутить. Он не задал ни одного вопроса, тут же подрываясь и хватая с пола рюкзак. Тело затекло и онемело, но это ни что по сравнению с силой его желания снова увидеть Йена. И может тот действительно сейчас живет лучшую свою жизнь. Может у него есть парень. И у них есть ебанная собака в свитере. И они пьют чай по вечерам и говорят, что друг для друга единственные. Но если это не так, если Микки увидит хоть намек на фальш, он заберет Йена себе. Он будет с ним и его. И будет любить его сильно-сильно. Как и всегда любил. Только теперь будет это все можно. Может даже взаимно. Пирс, сука, здоровый. Набережная длинная. Но красивоооо, пиздец просто. И это ж в Чикаго. Так красиво может быть и в Чикаго. Микки знал этот город как беспросветную, убивающую надежды и отбирающую жизни дыру. Но то был только Саутсайд, а Чикаго ж огромный. Он вон какой может быть. И Микки уже выдохся и устал. Он хочет пить и прилечь. Хочет скинуть с ноющего плеча рюкзак, сесть и вытянуть ноги. Вполне возможно, что Йен здесь был, но его уже здесь нет. Может он тут бегает по вечерам, да уже домой вернулся. А Микки снова что тот пес, все ищет, ищет хозяина, бродит, носом водит, а того уже и след простыл. Чуть дальше виднеется вывеска, где неоном подсвечено, что есть свободные места. У него сил осталось на последний рывок, он не попрется в метро, чтоб уехать на Земански, ночь в мотеле не может быть дорогой, пусть это и пирс. Во дворе зелено, кто-то ухаживает за клумбами, потому что земля там еще кажется влажной, а на стеблях растений виднеются капли воды. Маленькие гостевые домики выглядят опрятными, со свежей побелкой и новыми ковриками у входных дверей. И тихо очень. Так тихо, что слышно, как в голове разные мысли туда-сюда мечутся. Здесь можно говорить с собой, потому что других голосов не слышно. В здании с табличкой "администрация" пусто. За стойкой никого нет, журнал открыт с вложенной ручкой, рядом телефон мобильный, ключи от номеров на гвоздиках. На сдержанное "эй" никто не отозвался. А кричать не хочется, будто в храме стоишь, такая тишина и покой вокруг. Микки скинул рюкзак за стойку и пошел искать хоть одну живую душу. Выложенная камнем дорожка ведет от задних ворот к воде, к самому пирсу. Чуть поодаль виднеются яхты и движение людей на пристани. Но Микки может смотреть только на раскаленный диск солнца, который краем касается кромки воды. Вечереет. Чикаго может быть красивым. Даже если здесь Микки никто не ждет, он подумал, что хотел бы остаться здесь. Ньюарк приютил, но не принял, все для Микки там чужое. А подружаня теперь гражданка США, сама со всем справится, а на крайний случай номерами обменялись, хоть и прощались в аэропорту навсегда. Подходя ближе к пирсу, Микки видит два силуэта, что сидят на безлюдном участке суши, аккурат напротив мотеля. И дыхание спирает, потому что волосы одного из них отражают красное солнце. Он не может знать точно, он не может быть уверен, поэтому ускоряет шаг, отмахиваясь от предчувствия неминуемой гибели. Ему нужно увидеть его, ему нужно прикоснуться к нему, ему нужно еще раз сказать, что он любит его, потому что вслух сказал лишь единожды, а чувствовал много-много лет. А сейчас не боится, сейчас не страшно. Сейчас Микки свободен и хочет сказать Йену, что он его любит, всегда любил, не переставал никогда, даже когда казалось, что это невозможно. Умирал от рук его грубых и слов жестоких, а все равно любил. Сильно-сильно. А потом тот второй силуэт обнимает рыжего за плечо и прижимает к себе и шаг Микки замедляется. Это может быть и не Йен. Но вот только Микки уверен, что это именно он. И он не один. Он с каким-то придурком в панаме. Серьезно, какой нормальный человек будет носить панаму? Микки всегда думал, что если Йен будет с кем-то, кто не он, то это будет какой-то чопорный мужик в твидовом пиджаке и с седыми висками. А еще с кожаным портфелем и со строгой работой с 9 до 18. А не какой-то придурок в панаме. И Йен же сказал, что хорёк ему ни по чем, а тут — вот... Нужно бежать. Нужно бежать, пока они не обернулись. Пока Йен его не увидел. Пока он сам не увидел Йена. "Нужно бежать, бежать, бежать..." — стучит в голове, пока Микки пятится назад. Он ступает осторожно и бесшумно, боясь даже вдохнуть полной грудью. Он понимает, что его не услышат, но он не может позволить Йену обернуться. Его счастливое лицо убьет Микки. Микки так сильно любит его лицо. Тишину разрывает женский крик: "До рассвета сидеть там собрались"? И Йен оборачивается. И улыбка сползает с его лица. И его губы складываются в одно слово — маленький. Микки разворачивается на пятках и бежит прочь. Микки бежит и он мертв внутри. Снова. Я был создан и предназначен искать тебя. И ждать тебя. И стать твоим навсегда. Только это оказалось никому не нужно.