За(л)юбленный

Тот, кто придумал для съёмок рекламы нарядить Антона школьницей, наверняка обкурился. Или перебрал с алкоголем. Или словил солнечный удар, например, забыв кепку в офисе и блуждая по жарким улицам сутками напролёт, пока не вернулся, надкусанный бродячими собаками. Какое-то туманное влияние извне на психику оказано точно было, потому что иначе такая кощунственная мысль родиться в муках не могла. И ладно бы наряд был а-ля «серая мышь», чтобы и юбка ниже колена, и пиджак в тон, и обувь на устойчивом каблуке, и гольфы шерстяные, и круглые очки в толстой оправе, увеличивающие глаза раза в три, а на голове — скромная гулька в цвет всего наряда. Эдакий стереотипный образ Кати Пушкарёвой из нафталинового уже сериала. Это ещё можно было бы понять, хотя не скривить лицо в выражении совсем не вежливого недоумения Арсений бы даже не пытался. Серьёзно, он думал, что этап «наряди Шастуна нелепее всех и получи приз» закончился на «Джеме». Но то, что он видит прямо сейчас, ни в какую систему кардиган, даже пушкарёвских, не вписывается. Арсений смотрит на слишком короткую для роста Антона клетчатую юбку, едва прикрывающую ягодицы, высокие белые гольфы, обтягивающий топ с придурковатой надписью про любовь, который даже пупок не прячет, блондинистые косички дешёвого парика, сетчатый чокер на шее, и содрогается. На ступнях у Антона, хвала богам за маленькие радости, обычные кроссовки — явно просто не смогли найти золушкины туфельки сорок пятого размера, так бы Шаст в них щеголял, но адекватная обувь помогает мало. Как можно так издеваться над Антоновой красотой? Зачем? Почему? За что? Он смотрит на этот ужас уже минут двадцать и никак не может поверить в то, что видит. В голове роится толпа более сложных вопросов, но каждый из них погибает в зародыше: чудовищный наряд сделал то, что было не под силу любому из критиков в разные периоды его жизни — лишил Арсения способности говорить. Антон не помогает совсем: он сегодня заряжен и бодр, носится по гримёрке, мелькая перед глазами калейдоскопом страз и косичек, и Арсений хочет отвернуться во имя сохранения чувства прекрасного, но не может, глаза сами следят за перемещающимися голыми коленками, как кот за лазерной указкой. Однако главный сюрприз случается, когда Антон садится на диван напротив и по привычке широко расставляет ноги. К такому жизнь Арсения не готовила. Если бы можно было отмотать пару сантиметров временной ленты назад, он бы использовал ножницы и вообще не приезжал сегодня в офис. Потому что образ внезапно теряет всю клишированность. Это всё ещё ужасный, нелепый и безвкусный наряд, но гольфы превращают Антоновы и так длинные ноги в совсем бесконечные, короткий подол юбки задрался и демонстрирует обтянутый чёрной тканью пах, а дурацкий топ подчёркивает ширину плеч. Даже чёртов чокер теперь видится не приветом из нулевых, найденным на дне забытого на антресолях чемодана, а пикантной деталью, которую хочется оттянуть и оставить за ней собственнический укус. Арсений встряхивает головой, как пёс, но мираж не рассеивается. Одной рукой Антон копается в телефоне, наверняка листая ленту, а другой неосознанно теребит ткань юбки, и его пальцы двигаются в одном ритме с машущей трубой крышей, которая скоропостижно Арсения покидает. Шорх, шорх, шорх, бам. Он сглатывает слишком громко, этот отчаянный звук слышно должно быть даже в коридоре, но в реальности он теряется за покашливанием Стаса. После повторного Антон спохватывается и сводит ноги вместе, но уже поздно: Арсений во всех красках представляет, как опускается на колени перед этими расставленными ногами, ныряет под юбку и… Кто-то хлопает его по плечу, вырывая из фантазий, и Арсений вскидывается, готовясь съязвить, но видит Серёжу. — Чего залип? — спрашивает тот, невыносимо расслабленный и обычный в тот момент, когда Арсений тревожно переосмысливает действительность. — Думаю, кому из стилистов Шаст так насолил. Серёжа переводит взгляд на Антона и неприкрыто ржёт. — Шастунишка, ты юбку забыл надеть. Антон что-то ему отвечает, но Арсений уже не слышит: тот закидывает ногу на ногу — воронежская Шерон Стоун, чёрт возьми, и трогательно обнажившаяся задняя поверхность бедра делает с мозгом Арсения что-то странное. Он вроде вот, сидит рядом с Серёжей, но часть него так и стоит на коленях, задирая чужую юбку и трогая пальцами нежную кожу. Потом кусает — ощутимо, чтобы остался след, и в следующий раз, когда юбка задерётся, все увидели его автограф. Он представляет, как сделал бы так здесь и сейчас, в полной комнате народа, и это горячо и волнующе, но схватившийся за сердце Стас выходит таким комичным, что сдержать смех не удаётся. Зато получается вернуться в реальность, а заодно и понять, что и Антон, и Серёжа смотрят на него, подняв брови. От необходимости что-то выдумывать спасает Журавль, забежавший (залетевший?) в гости. Дима, увидев Антона, залихватски свистит, а когда тот встаёт и принимает картинную позу в стиле девушек с пин-ап плакатов, отставив пятую точку, Журавль по ней шлёпает. У Арсения дёргается глаз. Это не пародия, это порнография. Такое нельзя пускать в эфир. Такое в принципе никому нельзя видеть, кроме Арсения. И ничего собственнического в этом нет, простой здравый смысл (или то, что под него сейчас маскируется). До Стаса, кажется, спустя полчаса бесконечных перестановок Антона с места на место тоже что-то доходит. Может, какие-нибудь догадки про совращение несовершеннолетних через экран одним взрослым полуголым мужиком и то, кто понесёт за это ответственность, потому что он обильно потеет и постоянно трёт лысину, бормоча что-то непонятно кому адресованное. Потом всё-таки утаскивает с собой съёмочную группу и оставляет Антона переодеваться. Серёжа с Димой тоже успели отчалить — затаившийся в засаде Арсений понимает, что это его шанс. Он подсаживается к Антону, опускает ладонь ему на коленку и нарочито низким голосом говорит: — Эй, красотка, одна тут отдыхаешь? — Смейся, смейся, следующая реклама — твоя. Но Арсений и не думал смеяться. Он доказывает это, уводя Шаста в туалет и опускаясь перед ним на колени. Оглаживает ноги от самых щиколоток, досадуя и на слишком плотные гольфы, отбирающие часть тёплой кожи, и на отсутствие времени, потом тянет руки под Антонову юбку (от этой мысли по телу проносится маленькое цунами) и замирает так, запустив большие пальцы под бельё. Антон сверху молчит, только вздыхает как-то непонятно, но исследованию не препятствует. Потом руки снова, как примагниченные, начинают скольжение от бёдер к коленям, ниже, опускаясь до щиколоток и возвращаясь, с нажимом оглаживают кожу и залезают под клетчатую ткань, доходя до тазовых косточек. В мыслях бьётся речитативное: ещё, ещё, ещё, и Арсений ныряет под юбку, почти как представлял, стягивает трусы и заглатывает член сразу, без прелюдий. Антон коротко стонет, опуская ладонь ему на макушку и шире разводя ноги для устойчивости. Под юбкой душно и темно, звуки снаружи приглушаются, зато собственные причмокивания и зашкаливающий пульс заполняют весь эфир и кажутся оглушительно громкими. Во рту вкус смазки и шипящего возбуждения, а Шастова хватка становится крепче, пока Арсений берёт так глубоко, как может. Спустя крошечную бесконечность Антон на секунду отстраняет его от себя, снимает чокер со своей шеи и надевает на Арсения. Тянет за него, возвращая к прерванному занятию, и у Арсения дрожат расплывшиеся по кафельному полу колени. Через пятнадцать секунд он кончает с чужим членом во рту, ни разу не прикоснувшись к себе.

***

День или два Арсений позволяет себе делать вид, что ничего не случилось. Ну, минет на работе был, конечно, первый раз, что ли, но помешательство на Антоне в юбке — неа, показалось. Просто секса давно не было. То, что накануне Шаст вылизал его прямо на кухонном столе, не дав допить кофе, а после втрахивал в постель долго и мучительно медленно, не давая кончить, не считается. Когда это было вообще. Арсений — мужчина в самом расцвете лет и сил, он на оргазмах из прошлого не фокусируется. Но время идёт, а попытки обмануть самого себя давно не дают результатов, поэтому Арсений сдаётся, открывает ноутбук и, стыдливо оглянувшись по сторонам, хотя дома он один, гуглит «мужчины в юбках». Он думал, что в результатах будут сплошь шотландские народные костюмы, но поисковик выдаёт ему самых разных мужчин в образах на любой вкус и полёт фантазии. Сами мужчины его не интересуют нисколько, только их наряды, потому что в каждом он представляет Антона. Арсений изучает внимательно, открывает понравившиеся, рассматривая все детали и складочки на одежде, листает похожие, заносит в закладки самые горячие и, увлечённый, через какое-то время оказывается на странице одного магазина. Здесь уже не только юбки, но обычными мужскими нарядами это тоже не назовёшь, потому что преобладают сетка, необычные вырезы и неожиданные сочетания. На плюшевом боди он зависает, не понимая, что чувствует, но листает дальше, пока не находит сокровище. Это похоже на полупрозрачный нежно-розовый пеньюар, только укороченный спереди, а вместо завязок или пояса — пряжка, напоминающая то ли портупею, то ли что-то ещё тематической направленности. В комплекте идут такие же воздушные розовые шорты до колена — Антону они бы доходили до середины бедра. Арсений ёрзает, представляя, как Антон в этом одеянии нежных фей мягко улыбается и связывает его запястья над головой. Как струится лёгкая ткань, пока он сидит на бёдрах и дразнит его соски. Как будет чувствоваться его член на вкус сквозь эти шорты, когда он сядет Арсению на грудь и, придерживая голову, толкнётся в… — Что делаешь? Арсений захлопывает ноутбук в лучших традициях плохих фильмов и строит невинное лицо. Параллельно пытается незаметно взглянуть на часы, чтобы хотя бы приблизительно понять, сколько сейчас времени и как давно Антон вернулся, но перед глазами всё ещё стоит розовый вихрь. И у самого Арсения, упс, стоит тоже. — Ничего. Антон скептично рассматривает его, подняв бровь. Арсений поворачивает голову, ловит своё отражение в зеркале на комоде — он весь красный, взмокший, глаза шальные, а если добавить к этому стояк, то картинка получается совсем не загадочная. — Я тут, кстати, минут пять уже наблюдаю. Знаешь, что видел? Ну как не идти на зов коварных вопросов, они же ждут. — Что? Антон охотно поясняет: — Как его Сиятельство Арсень Сергеич что-то внимательно разглядывали, едва дыша и забывая моргать, и это что-то настолько их заинтересовало, что они даже не слышали, как их звать изволили. Думаю, помолчи я ещё пару минут, свершилось бы настоящее Светлейшее рукоблудие. Арсений открывает рот, чтобы возмутиться, опровергнуть грязные инсинуации и закончить урок полной праведного гнева тирадой. Потом закрывает его. Что говорить-то? Антон, довольный собой, делает ещё один шаг и аккуратно интересуется: — Покажешь, что за ничего тебе там так понравилось? Он, наверное, думает, что тут порно-версия Оскара или типа того. Ах, если бы. Что важнее — Арсений знает, что может отказаться. Антон спрашивает из искреннего интереса и примет «нет» за ответ без уточнений. Они давно не на той стадии отношений, чтобы подозревать и нарушать безопасные границы. И именно поэтому Арсений поднимает крышку и поворачивает ноутбук в его сторону. Антон пару секунд рассматривает изображение, потом уточняет: — Тебе так сильно нравится идея увидеть это на себе… или на мне? Какой догадливый. Десять очков Гриффиндору. — На тебе. Арсений не видит отвращения на его лице — хороший знак. Антон умеет в актёрство, когда хочет, но Арсений способен замечать крошечные волны, появляющиеся от резкой смены курса. — Необычно. — Но? — Без но. Можем купить, ничего такого. Арсений рассматривает его лицо в поисках намёка на дискомфорт или попытку угодить, но Антон его взгляд выдерживает стойко. Даже улыбается. И именно эта открытая улыбка провоцирует признаться: — Есть ещё кое-что. Взгляд Антона меняется на хитрый. — Дай догадаюсь. Юбка? Что ж, близкие отношения на то и близкие, что работают в обе стороны. Не только Арсений знает Антона, но и Антон знает все его отвлекающие манёвры, замаскированные комплименты и минное поле различных сомнений. — Это было так очевидно? — Чтобы графские коленки опустились на, цитирую, «кишащий микробами грязный пол, по которому неизвестно чьи лапищи ходили», должно было произойти что-то действительно значительное. Да и в процессе ты… — Антон изображает в воздухе что-то, видимо, призванное продемонстрировать близкие взаимоотношения Арсения с юбкой, но выглядит похоже на изгнание демона. Что, возможно, почти одно и то же. — Это слишком? — Нет, просто в какой-то момент я задумался, не оставить ли вас наедине. Антон шутит, но Арсений чувствует за этим кое-что ещё. Он тянет к Антону руки — жест выходит каким-то безусловно доверительным, но ему не страшно, больше нет, не с Антоном, и, когда тот подходит ближе и берёт их в свои, целует тыльную сторону каждой ладони по очереди. — Дело не в юбке, Шаст. Дело в тебе в ней. В контрасте. Ты был в вульгарной юбке прямиком из порно-фантазий педофилов и ни разу не напоминал женщину. Но этот контраст мужественности и, не знаю, уязвимости? Мягкости? Словно ты одновременно и давишь, и открываешься, и руководишь процессом, и поддаёшься. Как, например, тёплое мороженое. Или ледяной огонь. Или вечный одуванчик. Сочетание несочетаемого, понимаешь? Арсений смотрит ему в глаза, пока говорит, поэтому замечает, как смягчается их выражение. Ну и то, что Антон идеей как минимум заинтригован. — Хорошо, тогда двигайся и показывай свои прелести. Арсений тут же расцепляет их пальчиковые объятия и кинематографично задирает футболку, на что Антон улыбается и, нагнувшись, целует его в левый сосок. — Сначала юбки, сиятельный мой. Арсений демонстративно фукает, но внутри уже зажглось предвкушение и пускает по праздничным гирляндам ток. Пока он выбирает, что показать первым, Антон садится рядом и интересуется: — Ты хочешь прям что-то откровенное? Арсений задумывается, но ответ как будто уже давно был готов. — Что-то, в чём тебе самому будет комфортно. Потому что если не будет, то смысла в этом нет. Нравиться должно обоим. — Не костюм горничной? — Только если сам захочешь. — Может, однажды. — Я запомню. Антон думает, неосознанно поглаживая его по бедру — обоюдоострый сеанс расслабления. — Я мог бы надеть юбку. Не такую, как тогда, а длинную. Что-то в них есть, — добавляет он тише, словно надеясь, что Арсений не расслышит, но тот настроен на шастуновскую волну двадцать четыре на семь, а уж таким подробностям внемлет даже во сне. — Ммм? — поощряет он на дальнейший рассказ. — Я тоже смотрел кое-что, — Антон очаровательно краснеет ушами. Арсений касается его щеки губами, благодаря за откровение, и едва появившееся в Антоне напряжение тут же гаснет. Пока Антон разглядывает моделей, Арсений рассматривает его с плохо скрываемой нежностью. Её внутри так много, что кажется странным до сих пор просто сидеть рядом, а не пытаться выплеснуть её касаниями и поцелуями, но пока важнее проговорить всё словами через рот. В качестве небольшого компромисса и награды лично для себя он лишь жмётся ближе и, преодолев преграду в виде двух слоёв одежды, добирается до Антонового живота, оставляя там руку, чтобы иногда гладить и почёсывать кожу. Не сказать, что он очень удивлён откровением. Эти его штаны-юбки или трубы больше про комфорт, конечно, а не про сексуальность, но Антон давно ищет себя, прощупывая границы самовыражения. Не только в одежде, но и в причёске, в украшениях и очках. В остальном тоже, включая эксперименты с музыкой и в целом в творчестве, но внешние изменения легче всего отследить и сравнить. Тот Антон, с которым они много лет назад познакомились, на предложение надеть юбку в околопостельных делах бы не согласился, да и тот Арсений ему бы не предложил. Но сейчас они оба в той точке, когда разделить новый опыт друг с другом не просто не страшно, а хочется до дрожи под рёбрами.

***

Они договариваются на то, что Антон сам выберет себе наряд и устроит Арсению сюрприз. Поэтому Арсений ждёт. Он взрослый, во многом познавший дзен и умеющий абстрагироваться в любых ситуациях человек, а ожидание в актёрских буднях в принципе занимает половину времени, поэтому никаких проблем, говорит он и себе, и Антону, миссия выполнима, есть, сэр, принято, сэр. Антон ещё на этой тираде смотрит на него так, словно Арсений — кот, застрявший в пододеяльнике: с нежностью и очевидным «мой ты пиздюк непоседливый», но ничего не говорит. А Арсений ждёт. И ждёт. И ещё раз ждёт, между делом то таская Антона по подсобкам, то доводя подписчиц и подписчиков до инфаркта, закидывая в кадр часть голого плеча, где в левом верхнем углу непонятно, засос это или тень так падает (Антон, кто это сделал?), а уж сколько волос пало смертью глупых с бедовой головы Стаса во время ненужных словесных состязаний, не сосчитает даже клининговая компания, специализирующаяся на уборке шерсти. Поэтому когда наступает день «твиттер», как называет его Антон, он степенно восседает на кровати и принимает действительность со всем полагающимся апломбом. Или, говоря по-простому, он весь извёлся и не может сконцентрироваться ни на одном занятии, кроме представления того, каким Антон сейчас войдёт в комнату. Юбка на нём, очевидно, будет длинная, но какая именно? Кожаная с цепями? Жёлтая в ромашки? Узкая с разрезами по бокам? А что сверху? Голый торс? Толстовка? Арсова футболка? Надпись ручкой «#это моё»? Хотя нет, так Антон уже делал, он не будет повторяться. Вариантов слишком много, и каждый следующий взвинчивает его нетерпение ещё выше по спирали. Когда открывается дверь спальни, он уже меряет комнату шагами, не способный усидеть на месте. Арсений оборачивается так резко, что даже в его гибкой шее что-то хрустит, и замирает, уронив челюсть прямо на босые ноги. На Антоне тёмно-серая свободная юбка в пол, слабо шелестящая при движении, из-под которой выглядывают массивные кожаные берцы. Розовая шёлковая рубашка с прозрачными пуговицами, застёгнутая лишь до середины, обнажает грудь. Руки и шея увешаны нитками розового жемчуга. Очки-нулёвки в тонкой серебристой оправе тоже розовые. Арсений официально заканчивается как личность и превращается в сгусток шокированного вожделения. Это одновременно и знакомый до каждой чёрточки Антон, и незнакомец, заполнивший пространство комнаты своей искрящейся энергетикой. Арсений жадно осматривает весь наряд и сквозь пелену возбуждения понимает: Антону безумно идёт. И хотя он совершенно точно в юбке, без всяких оговорок, язык не поворачивается назвать его женственным или похожим на женщину. Он просто Антон — потрясающий и неповторимый. Его скулы чуть розовеют в тон рубашке, пока он позволяет Арсению собой любоваться, и кто-то восторженный внутри умилённо скулит. Зато когда Антон небрежным жестом снимает очки и опускает их на комод, в этом нет ни капли смущения, только уверенность в собственной охуенности, и Арсений уже распалён и заведён, а его даже кончиками пальцев не потрогали. Решив, видимо, что Арсений недостаточно сражён, Антон ещё и поднимает край юбки с одной стороны возмутительно высоко, демонстрируя чулки. Арсений без шуток сейчас умрёт. — Пиздец, они неудобные, я две пары порвал прежде, чем эти натянул, — жалуется Антон, но Арсений уже на той стадии, где почти не воспринимает его слова. — А теперь натяни меня, — ровно говорит он. — Что? — Что? Шаст хлопает ресницами, потом его взгляд меняется — жадно сканирует всего Арсения, замечая каждое проявление нетерпения, и словно провоцирует: давай, покажи ещё. — Тебя реально так кроет? Вопрос, конечно, риторический. Его не кроет, его уже унесло течением быстроходной реки и выплюнуло в середине океана. И теперь он барахтается там, а с проплывающей мимо лодки вместо спасительного весла протягивают ногу — длинную, красивую, в чулке и массивном ботинке. Ему нужно потрогать. Он медленно подходит к Антону, словно к опасному зверю, вот только зверем он чувствует лишь себя. Антон благодаря платформе возвышается над ним чуть ли не на голову, и Арсений ощущает себя таким маленьким и нуждающимся. Он словно в храме возле величественной неприкасаемой скульптуры, которой веками поклонялись на расстоянии, а он собрался самым примитивным способом её осквернить и, несмотря на стыд, не передумает. — Можно? — пересохшие губы едва проталкивают это слово, и Антон, кажется, больше угадывает, чем слышит вопрос. — Тебе — всё, что угодно. Ответ прокатывается по телу летней волной на морском берегу — пальцы дрожат остаточным бризом. Арсений смелеет. Касается груди — шёлк прохладный, а бархатные вставки на тон теплее, но открытая кожа под ними горячее солнца. Соски тянутся навстречу сквозь ткань, и Арсений ласкает их коротко, обещая вернуться, потом гладит руки от плеч до кистей через рукава рубашки, сжимает украшенные жемчугом запястья и укладывает ладони Антону на талию. Под пальцами ощущается пояс юбки, ниже бежит округлость бёдер, их хочется сжать, искусать и долго-долго гладить, разогревая кожу. Но ещё сильнее хочется их обнять. Он сползает вниз, становится на колени и обнимает Антона за бёдра, утыкаясь в одно из них лицом. У времени, застывшего вместе с ним, невидимый облик и беззвучная поступь, но очень чуткие пальцы, которые зарываются в волосы на макушке, ласково перебирают пряди и возвращают ему дорогу к цели. Костры на коже вспыхивают и гаснут, оставляя вместо пепла желание. Антон, кажется, задерживает дыхание, когда руки тянутся под юбку и оглаживают затянутые в капрон ноги. Каждая движется в своём ритме: одна мягко ощупывает, не забыв предупредительно покружить у когда-то раненого колена, похвалив его за стойкость, другая на скользких клавишах играет быстрее и хаотичнее, чередуя лёгкие щипки с надавливающим касанием всей ладони, старающейся захватить как можно больше кожи. Это похоже на медитацию или йогу, только концентрируется Арсений совсем не на дыхании. Он поднимается, очарованный, встречает затуманенный Антонов взгляд — того явно не оставило равнодушным такое откровенное поклонение. Арсений думает, не слишком ли будет раздеться и сесть у его ног голым, и уже почти задаёт этот вопрос вслух, но тут он слышит запах. Шаст парфюмерию жалует только по праздникам, в обычные дни от него слабо пахнет лавандой от геля, чем-то типично мужским от дезодоранта или фруктовым дымом. Сейчас запах совсем другой. Арсений слышит что-то нежное и цветочное, кажется, жасмин, но с нотками цитруса и свежести. Запах не чисто женский, но и под унисекс попадает с натяжкой. И большой и высокий Шаст с его широкими плечами, сильными руками и щетиной, пахнущий так по-весеннему, снимает остов, заменявший уплывшую крышу, и гонит его прочь. Арс нюхает и нюхает его шею, наполняя лёгкие до отказа, пока не понимает, что облизывает кожу, из-за чего мурашки разбегаются под его языком, заигрывая. — Арс?.. В этом коротком вопросе всё: и лёгкое смущение, и сомнение «не переборщил ли», и уточняющее «всё нормально?», и летящие во все стороны искры взаимного желания. Арсений говорит поцелуями. Сначала — у ключиц, вдоль шеи, на подбородке, потом, встав на носочки и прижавшись к наклонившемуся Антону, касается губ. Антон отвечает, толкается языком в рот, опускает руку на поясницу, вынуждая выгнуться сильнее и прижаться крепче. Пальцы другой руки спускаются ниже и давят между ног прямо через ткань. Арсений проезжается уже твёрдым членом по животу напротив, жалея, что не встретил его голым и не трётся сейчас беззащитной кожей о равнодушную ткань, и всхлип теряется под настойчивыми мазками чужого языка. Когда он отстраняется, рубашка на Антоне уже расстёгнута до конца и стянута с одного плеча — Арсений не уловил, когда успел это сделать, но рад, что вещь хотя бы не пострадала. Пока Шаст разувается, Арсений скидывает с себя футболку и шорты, едва не запнувшись на ровном месте, запрыгивает на кровать и тянется к подушке, под которой предусмотрительно оставил смазку. Но когда пытается разогнуться, держа добычу как факел, освещающий путь в темноте, горячие ладони на ягодицах не дают это сделать. Антон оглаживает его бёдра, мимоходом цепляет член и подтягивает в коленно-локтевую. Арсений с готовностью устраивается нужным образом, мимолётно надеясь, что не кончит от первого же касания. Сначала он чувствует дыхание между ягодиц, потом длинный язык широко лижет между ними, ведёт вверх вдоль позвоночника и возвращается обратно, доходя до члена. Пальцы взвешивают тяжёлые яйца, потом едва касаясь щёлкают по обнажившейся головке, но Арсений умоляюще стонет и прогибается призывнее. Антон, хихикая, разводит его ягодицы и покрывает их невесомыми поцелуями, контрастно проезжаясь сверху отросшей щетиной. — Какой впечатлительный. Если бы я знал, что тебя так размажет, ходил бы дома только в юбках. Усыпив бдительность мурчащим шёпотом, он без предупреждения толкается внутрь языком, хмыкает прямо так, из-за чего возбуждение прошивает Арсения до самой шеи, кружит, мелко вылизывая, потом заменяет смазанным пальцем. — Готовился? Боялся, что не удержишься и завалишь меня прямо в дверях? Шутки имеют какой-то особенный вайб, когда вместе с ними веселятся пальцы в твоей заднице. Так бы начинался стендап Арсения на тему сексуальной жизни с ласковым чудовищем по имени Антон Шастун где-то в параллельной реальности. Но он и правда готовился. Не то чтобы думал, что и впрямь ворвётся к Шасту и изнасилует по обоюдному желанию, но проконтролировать хотелось хоть что-нибудь, пока он маялся в ожидании. Поэтому в теперешней подготовке нет такой уж острой необходимости, но они оба кайфуют от самого процесса. Арсений любит сочетание откровенности и безопасности, которое чувствует рядом с Антоном, а Антон наслаждается доверием — ну и видом, к чему лишняя скромность. Арсений то и дело оглядывается, словно боясь, что картинка исчезнет, но Шаст по-прежнему в юбке и чулках, пока уже три его пальца внутри давят так жестоко и точно, а их товарищи ещё и шлёпают по потянувшейся к члену руке. — Ну, Ша-а-аст… — Терпение — добродетель. Ой, в пизду. Арсений вырывается из мучающей хватки, валит Антона на спину и усаживается сверху. Укладывает чужие запястья на подушку и, наклонившись, заговорщически сообщает в самые губы: — Собираюсь забраться к тебе под юбку. Есть ощущение, что на него самого фраза производит больший эффект. Хотя то, как взмывают под ним бёдра, намекает и на обратное. Он убегает от призывно распахнувшихся губ, целуя Антона в нос, после поочерёдно ласкает языком его соски и отпускает руки, которые тут же обнимают его за бёдра. Привстав, Арсений задирает Антонову юбку до самой груди, обнажая пах и гордо стоящий член. Момент, когда из-под объёмной ткани показывается головка, выжигается прямо на сетчатке. Трусы Антон, видимо, скинул вместе с ботинками, и Арсений в который раз поражается, как тонко он чувствует его настроение. То, как скользят чулки под голыми ягодицами — ощущение новое, ни разу им в жизни до этого не испытанное. Он ёрзает по ним, постепенно разгоняясь до лёгкого жжения на коже, обхватывает одной рукой член Антона, другой — свой, и сталкивает их на каждом движении вперёд. Ловит взгляд Антона, откровенно им любующийся, размыкает губы и на особенно приятном толчке тихо стонет. Зрачки Шаста затапливает похоть, и он, вцепившись в Арсеньевы обнажённые ягодицы, толкает его ближе к паху, а после наклоняет к себе и целует — влажно и глубоко, не давая отдышаться и заменяя кислород своим вкусом и запахом. Арсений иногда, не в такие моменты, потому что сейчас думать не получается, размышляет о том, что Антон и правда вампир, ибо ни одни поцелуи в его жизни не плавили так полноценно. Каждый раз, когда Антон его целует, внутри зажигается сверхновая и затопляет своим светом от макушки до пяток. Отпустив осоловевшего Арсения из плена своих губ, Антон вслепую шарит по постели и находит полупустой тюбик. Открывает его, но Арсений как раз выплывает достаточно и смазку отбирает. Выдавив прозрачный гель на пальцы, он согревает его, а после смазывает Антонов член старательно и обильно — в практических целях лишнего не бывает, а ещё, он точно знает, Антон любит, когда слышно. Шаст под ним уже практически вибрирует от нетерпения — Арсений мимолётно гордится собой, но сам процесс не ускоряет, отдавая контроль ему. Только член, кажется, то и дело дёргается, отказываясь исполнять отведённую ему роль брёвнышка. Эта мысль приходит в голову и заставляет захихикать. — Что, ах, смешного? — Подумал, что ты сегодня моё брёвнышко в юбочке. Он не даёт Антону возможности ответить — придерживая член у основания, насаживается. Медленно, прочувствовав каждый сантиметр упругой плоти, опускается до конца. Крутит бёдрами, дразнясь и красуясь, неспеша приподнимается, почти выпуская головку из плена, и насаживается резче. Откидывается назад, выгибаясь красивой дугой, и ускоряется, чтобы через пару толчков вновь превратить всё в неторопливый танец. Двигаясь, он не может перестать любоваться Антоном. Осматривает смятую юбку, браслеты на напряжённых запястьях, чулки под его ладонями. После возвращает взгляд к лицу. У Антона припухшие яркие губы, румянец на скулах и голодный, практически алчный взгляд, от которого в животе всё сжимается. Арсений наклоняется вперёд, опираясь одной рукой на грудь, гладит его большим пальцем по щеке и скользит к губам в желании приласкать. Антон ловит палец языком и облизывает, чтобы тут же затащить в рот и, не разрывая контакта взглядов, сильно втянуть щёки. Арсений уже больше покачивается, чем двигается, а в какой-то момент и вовсе останавливается, потому что чувствует слишком много всего одновременно. Шастов член сладко распирает его изнутри, но его же ноги в чулках раскинуты по бокам. Взгляд властный и требовательный, которому хочется сдаться и позволить делать всё, что угодно, но чуть ниже — розовые бусины, юбка и запах духов, смешавшийся с ароматом разгорячённого Антона. Влажный язык облизывает его пальцы, Антон сам стонет от этого, а Арсений совсем теряется в ощущениях. Шаст всегда был с контрастами, но именно в текущее мгновение Арсений понимает это в полной мере. Через секунду мир переворачивается, снимаясь с паузы. Шаст подхватывает его под ягодицы и меняет их местами. Закидывает Арсовы ноги себе на плечи, путается в мешающем подоле, тычась в него членом и матерясь, но всё же освобождает ягодицы и, проехавшись пару раз между ними, входит до конца. «Вот тебе и брёвнышко» остаётся неозвученным, но в воздухе повисает, подмигивая зелёным глазом, когда Антон начинает ритмично и глубоко толкаться. Распластанный и сложенный практически пополам, Арсений хватается за его предплечья, пытаясь удержаться в ускользающей реальности, потом — за юбку, чей шелест больше не похож на спокойное море. Теперь это гремящий ураган, а в самой его сердцевине Арсения раз за разом пронзает безжалостным наслаждением. Ткань выскальзывает из его влажных ладоней, и он вцепляется в чулки с такой силой, что, кажется, слышится треск. Он не уверен, честно говоря, потому что стонет на каждом толчке и уже подбирается к грани. Чудом удаётся выговорить: — Сильнее, Шаст. О, боже, да, вот так. Член, зажатый между ними, трётся о пояс юбки, и когда ускорившийся Шаст попадает внутри особенно удачно, а ладонь наконец смыкается на головке, взрывается. Арсений кончает, кажется, всем телом, выгибаясь так, что чуть не скидывает с себя Антона. Тот толкается ещё пару раз, выдыхает сквозь зубы и обмякает. Внутри становится влажно и тепло, сверху — тяжело и прекрасно. Антон, потный и громко дышащий, придавливает его так правильно, что вылезать совсем не хочется, несмотря на неудобную позу. Как и в принципе шевелиться. Удаётся только выговорить заплетающимся языком: — Тебе не жарко? — В тебе? Всегда. Дурачина, думает Арсений, и гладит его по вспотевшим вискам. Антон чуть сдвигается и опускает его ноги, ласково поглаживая. Хо-ро-шо. — Ты порвал мои чулки, — лениво тянет Антон, щекоча дыханием шею. — Куплю тебе новые. — Лучше себе купи. — Ты хочешь? Антон поднимает голову и смотрит на него своими бездонными лесными озёрами. Ну да, а вы что, думали, Арсений равнодушен к красивым сравнениям? Не тогда, когда рядом такой румяный и расслабленный Антон. — Да. А мне — тот розовый костюм. — Договорились. Но сначала у Арсения есть одно не терпящее отлагательств дело, как только удастся отдышаться. Юбка и так стала похожа на смятую тряпку, так что если он на неё кончит, хуже никому не будет, зато лучше ему — точно да. И Антон пусть смотрит, но не трогает. А чулки у него и так давно куплены.