Еще одно непростительное

      У Гермионы Грейнджер тяга ко всему разрушительному. Невилл любит взрывать котлы. Гарри — ввязываться в неприятности. Дамблдор — манипулировать. Макгонагалл — преподавать. В общем и целом — это нормально, иметь привязанности к тому, что рано или поздно тебя убьет.       Малфой ступает вальяжной походкой. Будто бы весь Большой зал принадлежит ему. Будто бы это его полоумный отец купил весь Хогвартс за бесценок и теперь завещал имущество своему наследнику. Как подарок, как избавление, как награду. Поэтому Малой такой важный. Поэтому такой и спесивый. Ступает, зажав в руках волшебную палочку, и цедит сквозь стиснутые зубы, едва заметив ее на пути:       — Еще раз попадешься мне на глаза, грязнокровка…       И толкает.       Получается больно.       — Что этот Малфой о себе возомнил? Павлин, честное слово, павлин, — причитает на ухо Джинни. Но Гермиона сейчас далеко-далеко. Она там, куда не ступала нога ни одного мало-мальски здравомыслящего человека. В этой сожженной солнцем пустыне не выжить.Там нет воды, отдыха и причала. Одни льды, бесконечные нагромождения льдов, которые отбрасывают блики на абсолютную, чудовищно большую пустошь. Гермиона в объятиях Драко.       — Подумаешь, стал старостой курса, — продолжает Джинни. Они уже миновали Большой зал и начали подниматься по одной из лестниц, которая, притаившись, только и ждет, как исподтишка поменять направление.       — Подумаешь, поймал снитч, — говорит она, как только Гермиона заносит ногу над исчезающей ступенькой. Приходится оступиться.       — И стал лучшим студентом школы, — забивает последний гвоздь в крышку своего гроба Грейнджер, одновременно и поддерживая свою подругу, и умоляя ее заткнуться. Слышать, насколько хорош Малфой, слегка унизительно. Как будто она сама не знает. Драко снимает рубашку, обнажая идеально очерченные кубики пресса. Гермиона следит, как вода стекает по дорожке волос, теряющейся за поясом брюк. Малфой сглатывает вязкую слюну так резко, что его кадык дергается, и не дает Гермионе и шанса отвлечься от идеального, но такого порочного тела. У нее подкашиваются ноги, и кажется, что весь мир перестал существовать. Что вода в ванне старост остановила свой бег, что пена, расползающаяся по бортику ванной, вмиг лопнула, превратившись в миллионы безликих капель, а хвойная свежесть перестала быть свежестью, став разрушительным воздухом, отравляющим легкие. Заставляющим кашлять до хрипоты в попытке его выдохнуть. Не получается.       — Иди сюда, — приказывает Малфой. И Гермиона не прочь ослушаться, только не может: ее ноги уже сами начали движения к Малфою. Это смахивает на силу, которая неподвластна. Как сила притяжения к Земле у нормальных людей. Как сила притяжения к Малфою — у Гермионы.       — Раздевайся.       Малфой никогда не говорит, что она красивая. Никогда — что правильная. Он только изрыгает приказным тоном повеления, замечания и приказы.       — Раздвинь ноги шире.       — Ты зажимаешься, — шипит он сквозь толчки.       — Ты недостаточно откровенна.       — Покажи силу.       — Покажи страсть.       — Покажи, как сильно ты меня хочешь.       Малфой всегда говорит, что Гермионы всегда недостаточно. А чтобы остаться в живых в этой мясорубке, Гермиона должна прикладывать все усилия. Она же заинтересована в жизни?       — Как он может кому-то нравиться? Он же использует людей, — комментирует Джинни. Они уже дошли до башни Гриффиндора, и Полная дама с исполинским терпением ожидает пароль. Гермиона хмыкает, произнося:       — Запретный плод.       Делает это настолько быстро, чтобы не дать себе задуматься о смысле только что произнесенной фразы. Джинни идет первая, и Гермиона следит, как ее волосы, уложенные ниспадающей огненной волной, слегка покачиваются при ходьбе. На Гермиону это действует как метроном: успокаивающе.       — Гермиона! С тобой все в порядке? — Рон подлетает к ней, обеспокоенно заглядывает в глаза и тут же опоясывает руками, позволяя ей прижаться к его груди. — Старостат тебя не щадит!       — Мы просто прогулялись, — отвечает брату Джинни. Она уже успела устроиться в мягком кресле и потянуться, устраиваясь еще удобнее.       Гермиона мягко отстраняется от Рона. Это не та грудь, не те объятия, и успокоение они несут весьма посредственное.       — А где Гарри?       — А он, — машет рукой Рон прежде, чем ответить, — пошел на кухню, чтобы попросить у домовиков что-то вкусное нам на вечер. — Ты же голодна? — вновь обращается он к Гермионе.       Гермиона в свою очередь сыта по горло. Вечными препирательствами, отсутствием похвалы, миллионами масок, которые ежедневно натягивает Малфой, тщательно скрывая за ними свое истинное лицо. Но Рону знать об этом необязательно.       — Да. Спасибо.       И опускается на диван. Голова раскалывается, руки слабеют, а грудь с разрывающимся на части сердцем, как фейерверк, ненароком забытый в грудной клетке невнимательным хирургом, вот-вот лопнет, и она засыпает прежде, чем портрет отъезжает в сторону и на пороге возникает Гарри с полным подносом куриных ножек, принесенным для своих лучших друзей. ***       Гермиона сидит в Большом зале и цедит апельсиновый сок из своего стакана. Ее тошнит. Она смотрит, как Пэнси Паркинсон тянет свои потные ладошки к блондинистой голове, и — о черт — он позволяет взлохматить ему волосы. Проглоченный сок просится наружу.       — Какого черта? — восклицает Рон, изучая расписание на новый семестр. — Зельеварение сразу после прорицаний?       И отбрасывает несчастный комок пергамента прочь. Гермиона с ним солидарна: не с прорицанием, конечно, зачем тратить время на подобную чепуху? Ведь есть же шанс потратить его гораздо болееразрушительно, заперевшись в Башне старост, в Выручай-комнате или в ванне, или в лодочном сарае, и где еще она только ни была, без устали таскаясь за самым привлекательным иопаснымволшебником в Хогвартсе? Какого черта Паркинсон все еще не отстраняется, глазами побитого щенка наблюдая за тем, как Малфой осторожно поедает омлет с ветчиной.       — Не так все и плохо, ведь после прорицаний у нас ЗОТИ, — говорит Гарри, поймав на лету многострадальный клочок. И как это он умудрился в этом году проштрафиться? В последний момент отскочить от летевшего в его сторону снитча, пытаясь высмотреть что-то в другой стороне, где на фоне верхушек Запретного леса да дыма, тянущегося из трубы Хагрида, не было ни снитча, ни квоффла, ни тем более бладжера. Такое впечатление, что в лохматую голову Поттера влетел Конфундус и оглушил гриффиндорского ловца на несколько секунд, которых хватило, чтобы спикировавший Малфой победоносно схватил золотистый шарик и прохрипел радостное:       — Да-а-а!       Гермиона просто не могла иначе. Это не тот выбор, который она сделала сама, но тот, которому стоило подчиняться, даже если она и не хотела. Но самое ужасное в том, что хотела. Как можно было этого не хотеть, когда час спустя Малфой собственнически сжимал руками ее талию, нашептывая в шею своё повелительное:       — Скажи, насколько я хорош.       И она рассказывала, запинаясь, насколько. Малфой лишь хмыкал, не позволяя ей отстраниться.       ***       А потом были ЗОТИ. Аластор Грюм, экс-мракоборец, ходил по классу, выстукивая своей костяной ногой какой-то свой, лишь ему ведомый ритм. Малфой увлеченно корябал записку, свернутую самолетиком, а Грюм был так увлечен своей лекцией, что позволял ему эту дерзость.       Особенно после того, как в прошлом семестре Малфой сдал все экзамены на «Превосходно», мало кто из профессоров не закрывал глаза на его маленькие шалости. Гермиона помнит, как она не хотела, честное слово, не хотела с ним связываться, поддаваться его чарам, в которых не было и толики волшебства, лишь болезненное притяжение, но что-то внутри нее сломалось, и Гермиона поддалась наброшенному на ее шею ремню. Они проводили в библиотеке по четыре часа в день. Малфой читал, она слушала. Он спрашивал — она отвечала. И в то же время она казалась себе такой маленькой, точно не существующей ни в каком другом мире, кроме того мирка, что был ограничен книжными полками, деревянным полом и потрескавшимся потолком. На столе были навалены книги — сотни книг, за окнами жужжало лето, а Гермиона смотрела на шелк, которым отливали его волосы, и понимала, что пропала. Но ничего не могла сделать.       — Грейнджер, — толкал ее Малфой. — Любопытно?       Да. Да. Конечно да. Только позволь мне быть ближе, еще и еще, и я позволю тебе что угодно, стану кем угодно, разрешу что угодно, только позволь. Да-да, вот так. Повторяй, что у меня кривые ноги и зубы слишком длинные, и волосы — это не волосы, а какое-то воронье гнездо, это все ерунда, пока твои руки слепцом блуждают по моему телу и гладят там, где надо, и сжимают, где надо, а ты продолжаешь бить меня в плечо, и это больно, и это не единственная боль. Ведь есть еще Паркинсон. Есть Нотт и Забини, и Гарри с Роном, и Джинни. Которые не то чтобы ни о чем не догадываются, они даже боятся допустить мысль, потому что сама мысль об этой порочной связи непростительна.       — Итак, заклятия, — вещает Грюм. — За их использование можно подписать себе билет в один конец — в Азкабан. Так кто назовет их?       Малфой все еще корябает пером по бумаге, позволяя чернилам пачкать коричневатый пергамент загогулинами, упрямо не складывающимися в слова. Одиннадцатилетняя Гермиона выколола бы себе глаза, если бы узнала, что семнадцатилетняя она предпочтет занятиям бессмысленное созерцание корпящего над запиской Малфоя. Гермионе остается только догадываться, кому и зачем он пишет. Отправит громовещатель Гарри, вылив на него ушат дерьма? Пошлет подзатыльник Рону? Любовное послание Паркинсон?       Что на этот раз выкинет Малфой, чтобы побольнее уколоть Гермиону, на которой и так живого места нет?       Миссис Уизли бы сказала иначе:       — Пробу ставить негде.       Потому что каждый миллиметр ее кожи был запятнан Малфоем. Она пропитана им насквозь — как промокашка излишками чернил. И Гермиона ощущает себя такой грязной, порочной. Так что — даже если Грюм применит Круцио на ней — хуже себя она не почувствует.       — Империус, кажется, — говорит Рон, и паук начинает выплясывать кадриль, потому что Грюм приказывает ему это делать.       — Ну же, Грейнджер, — подначивает ее Малфой.       — Ну же.       У него обволакивающей голос. Как слишком сладкий кисель — из которого не выбраться. Слишком большой потенциал. Слишком полное отсутствие совести. И с каждым из этих ингредиентов по очереди Гермиона бы справилась, но Малфой — это смесь всего порочного, всего сокрытого, всего грязного, и с ним полномочия Гермионы исчерпаны. Она врет друзьям и родителям. Врет даже самой себе. Врет ему, что ей безразлична их связь, не называемая даже ни отношениями, ни их жалким подобием. Гермиона просто не отдает себе отчет в происходящем, в точности как и танцующий паук. Это, пожалуй, удобно.       — Кто назовет последнее? Поттер?       Гарри сначала бледнеет, а потом сереет на глазах. Он набирает в грудь побольше воздуха. Малфой пользуется паузой и наконец-то отправляет записку. Она умной пташкой двигается между столами и не выбирает стол Паркинсон. Пролетает вдали от затылка Рона и не обращает внимания на лицо Гарри, через секунду оказываясь в ладони у Гермионы. Гарри произносит нехотя, через силу, и голос его слабеет, и весь он растворяется в воспоминаниях, в своем прошлом, в своей потере:       — Авада Кедавра.       И Грюм чему-то радуется. Его глаз крутится еще быстрее, сканируя класс. Гермионе становится страшно, что он отберет эту записку, что она никогда не узнает, что там отправил ей Малфой.       Признание в любви? Наказание? Повеление встретиться?       Она боится не меньше, чем Гарри. Не меньше, чем все те, кто сталкивался лицом со смертью, кто понимал, что скоро умрет. Она дрожащими пальцами распечатывает самолетик, чтобы буквы и слова, начертанные на крыльях, корпусе и на носу сложились в одно предложение.       Грюм левитирует ослабевшего паука на преподавательский стол, чтобы все студенты видели, какой на вид пресловутый зеленый луч.       Она опускает заблестевшие глаза вниз и читает слова, расположившиеся на коленях. Она снова и снова их перечитывает, пока смысл окончательно не доходит до нее.       — Авада Кедавра! — говорит Грюм.       Гермиона перестает дышать. Гряз — но — кров — ка       

***

Это ощущается как еще одно непростительное.