⚜ Песнь о героях и чудовищах ⚜

Ныне хочу рассказать про людей, превратившихся в камни,

И камни, что стали людьми.

Герои, чудовища, — те вы превращения вершили, — не дайте же песни погаснуть

И до наступивших времен погрязнуть в пыли.

             На одном из островов Эгейского моря была пещера, полная горного хрусталя и аметистовых жеод, куда, однако, люди предпочитали не соваться, а кто из любопытных и бывал там, то больше в городе не появлялся. Из раза в раз одни говорили, что тот добыл столько кварца, сколько хватит не только на корабль, но и на безбедную жизнь в Афинах; другие твердили, что тоннели пещеры ведут прямиком в царство мертвых, так что был он поглощен одной из тварей Аида. В век без героев немногие верили мифам, зато многие жаждали мифического богатства. Севастьян не был одним из них, и тем не менее сейчас он был с теми головорезами, что в дурмане своей алчности готовы пойти хоть на циклопа, хоть на цербера. Лишь он единственный из отряда знал, что это чудовище гораздо коварнее, чем поговаривают люди, потому шел последним.       Началось все внезапно: кто-то что-то услышал, кто-то что-то увидел, пошел проверить, а вернулся из тьмы с оскалом, видя в товарищах чудовищ. С того мгновения лязг мечей и расползающиеся по тоннелям крики не стихали. Севастьян все это время прятался за вековым сталагнатом, надеясь переждать резню. Больше всего его пугали не склизкие звуки вываливающихся кишок и до тошноты невыносимый запах крови, а нечеловеческий вопль, который им предшествовал. Неизвестность только усиливала ужас. Даже мельком подглядеть он не смел — это могло стоить жизни.       — Чего стоишь?! А ну живо в бой!!! — велел вдруг один из чудом уцелевших воинов. Зажмурившись, Севастьян даже не заметил, как лезвие меча оказалось у его шеи.       Жгучее желание вонзить клинок под кирасу обезумевшего развеялось, когда за укрытием послышалось тяжелое скольжение. Глаза перед ним, прежде полные ярости, увлажнились страхом, подборок дрожаще опустился; кровь, что хлестала из рассеченной щеки, замерла на месте — в первобытном страхе замер весь он. А потом кожа — где с ранами, где с кровоподтеками — начала светлеть и дубеть; вены, напротив, темнея, сходились мраморной вязью. Словно творение искусного скульптора, где самым безобразным были окровавленные доспехи, меч и щит.       Стоило бежать. Не бежать, так зажмуриться, но Севастьян ощущал себя не меньшим камнем, застыв перед доселе невиданным. Некто подошел к скульптуре, нет, приблизился. «Это ОНО! Это ЧУДОВИЩЕ!!!» — Это осознание пришло к нему не сразу. Прежде он увидел деву с точеным профилем, точно она и сама была из мрамора. И лишь легкая горбинка на прямом носу выдавала в ней земную женщину. Но в той же мере, что она очаровывала, она ужасала. Сперва он увидел когти, как у коршуна, которыми она смакующе простучала по рельефам бронзовой кирасы. Следом, когда она прильнула к губам статуи, черный затылок ее змеекудрый. Но главное, у нее не было ног: к животу человеческая кожа переходила в толстый змеиный хвост. Стало понятно, что и светлая кожа отсвечивала не по своей природе — в тех местах была чешуя.       Под влиянием скользкого впечатления от самообмана из Севастьяна вырвалось непроизвольное:       — Чудовище… — Тихо, но недостаточно тихо, чтобы остаться незамеченным.       Лишь за одно невовремя вырвавшееся слово в него устремились златоперыми гарпиями десятки глаз. Их свет не был тем солнечным, что согревал, — он был жестким и холодным, ползущим в самое нутро. Он наливал мышцы тяжестью, а кровь замораживал в лед. Севастьян ошибся: Фортуна в этот день не благоволила смертным. Но он все еще не мог поверить, что все кончится именно так. «Неужели единственным, чего я дожидался за этим сталагнатом, была моя смерть от чудовища?»

Зевс, я молю, это чудище отврати от меня!

В камень все обращающий лик, что не смотрит на души.

Не алчность, не царствовать жажда подвигли меня:

За сестру свою я поднял оружье.