Water Me

Ноти закатили празднество в честь присоединения к племени новых членов, но Сабин не было весело. Но не было ей и грустно. В ее душе установилось странное, подвижное равновесие, суррогат душевного спокойствия, которого она не испытывала долгие-долгие годы. Ее миссия была выполнена. Глаза Асоки тускло посверкивали в свете большого костра, разведенного маленькими кочевниками. Ее лекку блестели, словно сахарно-снежные пики недоступных теперь Лотальских гор. Она отвернулась, чувствуя едкую боль в груди. — Эй, — мягкие руки легли ей на плечи, — пойдем спать. Сегодня выдался тяжелый денек, не правда ли, падаван? Сабин накрыла ее руку своей. Холодная, как лед, тогда как сама она будто горела изнутри, пожираемая неизвестной науке лихорадкой. Прохладные лекку под ладонями. Асока никогда не говорила, испытывает ли она какие-то приятные ощущения от этого, как, например, тви’леки — для них эти отростки были эрогенной зоной. Она молчала, но не отстранялась. Сабин погладила серо-голубые линии ее лекку и приступила к белым отметинам на красноватой коже лица. Асока была всегда такой неприступно-совершенной, и сколько бы ее ни лизал огонь страсти Сабин, она не поддавалась. Но она верила: в ее мистресс тоже есть страсть. Еще в бытность ее падаваном, ну, в первой своей итерации, во время одного из долгих перелетов Тано металась по постели и звала Энакина. Вообще-то, это бывало довольно часто, просто Сабин в этот раз не выдержала и подлегла к женщине, осторожно обнимая ее за талию. Вопреки обыкновению, она была обжигающе-горячей, а ее дыхание хрипло кусало обнаженную шею Сабин. Утром она ничего не сказала. Ничем не выдала, что в ней есть ответное чувство. Но мандалорское упорство не сломить никому. Да, в ней есть страсть, как и в ее учителе. Просто она привыкла ее скрывать, надевая маску холодного равновесия и безразличия. Сейчас? Сейчас ей было все равно. Их путь закончился и они никому ничего не были должны. — Сабин… — шепнула тогрута, прежде чем девушка накрыла ее губы своими. Изящество ее форм. Белые линии покрывали ее тело, и они делали ее похожей на произведение искусства. Сабин пробежалась по ним яркими губами. Поцеловала ее безволосую киску, слыша трепещущий вздох. Она оседлала ее, горя изнутри от вида ее тела под ней. Мурашки прошивали ее кожу тонкими иглами. Врен тряхнула волосами — но получилось не очень эффектно, ибо она их остригла. Тано усмехнулась, ее пальцы взобрались по золотистой коже плеча, шеи, зарылись в разноцветные пряди и притянули ее в поцелуй. Простое соприкосновение ее тела с телом ее древнего врага заставляло мандалорскую кровь кипеть. Простое скольжение дрожащих рук вдоль будто нарисованных белых линий. Простая улыбка, загадочно-дерзкая, заставляющая Сабин пылать изнутри, выпускающая ее внутреннего зверя. Словно вся тяжесть Вселенной начала тянуть ее пальцы точно к промежности Асоки, и усмешка ее остыла, разбилась на две половины, глаза закрылись. Сабин чувствовала мутное прикосновение ее разума, и от этого все ее тело деревенело. Черт возьми. Ее колено промеж ее ног. Дрожь внизу живота. Влага на бедре. Влага на ее пальцах. Влага на губах. — Попробуй меня, — шепчет Асока, проводя мокрыми подушечками по ее губам, и сердце Сабин останавливается. Затем через силу заводится и тяжело тарахтит, сбивается, когда она медленно проводит по влажному следу языком. Она тлеет, она… карабаст! Она промеж ног Асоки, втягивает ее запах — запах леса, запах охоты, и накрывает ее ртом. Она горит. Она чертовски горит, она готова поклясться. Здесь все немного иначе, чем у людей, но Сила ведет ее… Или не Сила? Мандалорское чутье? Пальцы судорожно сжимают ее волосы, она слышит протяжный стон. Она не собирается останавливаться. За пределами принадлежавшего Эзре пода верещат и пляшут ноти, трещит костер. Внутри почти-темнота, не считая неверного света ночника. Жар наполняет бедра и живот Сабин, когда она слышит тягучие, томные стоны своей мистресс. — Поцелуй меня, — просит она, губы немеют от страстного и сладкого поцелуя. Их руки находят друг друга, и Сабин чувствует Асоку, чувствует, как Сила течет сквозь нее, собираясь вокруг ее пальцев… Тогрута выгибается и стонет, и этот момент навсегда запечатлевается в памяти Сабин. Она хочет прямо сейчас уединиться и этой рукой, покрытой соками Асоки Тано, рисовать ее, изломанную от страсти, рисовать непрерывно, часами и днями, не отвлекаясь на еду и сон. Асока притягивает ее к себе, так что девушка решает, что искусство подождет. То, что происходило сейчас было выше и красивее того, что она или кто-либо другой нарисует в тысячи раз. Движения руки Асоки были тверды и верны, и Сабин замерла, сквозь остановившееся дыхание выстанывая ее имя. Дрожа так, что все звезды, имена и события перемешались в ее голове. Она медленно опустилась на отдыхающую женщину, закрыла глаза и на несколько мгновений — возможно даже минут — отключилась. Когда она очнулась, Асока нежно перебирала ее волосы, поглядывая в крошечное окошко на танцующее племя. Сабин улыбнулась ей, и она улыбнулась в ответ, не говоря ни слова. Она не знала, сможет ли надеяться на взаимность, или это лишь под влиянием момента она подпустила ее ближе к себе, чем обычно. Но Асока говорила, что больше не бросит ее… — Не брошу, падаван, — тихо произнесла тогрута, целуя Врен в лоб. Сабин облегченно вздохнула. Горячее сердце девушки постепенно успокаивалось, покачиваясь в спокойных водах чужого разума.