Лишь одна стена

За Сугуру с треском закрывается дверь, он сползает по ней вниз, в нетерпении закусывает губу. В штанах невозможно тесно, ткань джинсов натянута так, что, кажется, вот-вот предательски треснут швы.

***

Под весом тела Сатору кровать жалобно скрипит. Белобрысая голова неаккуратно по привычке ударяется о деревянное изголовье так, что искры из глаз.

***

Пальцы, смахнув волосы со вспотевшего лба, тянутся к настойчиво оттопыренной ширинке. Тесно. Жарко. Душно. В ушах только гулкий стук сердца и загнанное дыхание обоих, в голове — пустота. И лишь одна мысль — надо быть тише. Ведь о тонкости стен общежития оба знают не понаслышке.

***

Ладонь Сугуру накрывает пах, сжимает, жар чувствуется сквозь плотную ткань. Торопиться ни к чему, и тем более не хочется, чтобы это закончилось так скоро. Он хочет прочувствовать все, насладиться каждым движением. Он, конечно, делал это и раньше, бывало, по несколько раз в день. Размеренно и медленно, после долгого перерыва, глядя в темноте на неизвестную красотку, извивающуюся в экстазе, в слепящий глаза экран, предусмотрительно вырубив звук — когда времени вагон. Или быстро и рвано, не снимая штаны, только лишь расстегнув ширинку, представляя одноклассницу или какую-то безымянную девчонку — когда надо скорее сбросить напряжение, безропотно повинуясь желаниям тела. Но в этот раз все иначе. Он закрывает глаза, позволяя воображению нарисовать то, о чем так стыдно думать. Приоткрытые влажные губы, растрепанные белоснежные волосы и лазурь глаз, в глубине которых плещется целый водоворот чувств — смущение, стыд, страх и...что-то еще. Сугуру не может дать точного определения. Или боится, что неправильно истолковал. Но так хочется верить, что в той безумной мешанине невысказанного было и желание. Вызывающее мурашки. Заставляющее внутренности переворачиваться. И такое постыдное. Не выдерживая, приподнимается, чтобы небрежно стянуть штаны вниз, зацепив и нижнее белье, и снова опускает на пол уже оголенные ягодицы. Прикосновение холодной поверхности внизу заводит еще больше. Холодные пальцы, коснувшиеся ствола, кажутся чужими, и это, черт возьми, именно то, что нужно. Сугуру невольно издает едва слышный стон. Зарывается лицом в локоть, чтобы заглушить следующий. Обычно он делает это тихо. Но признает, что в этот раз сдерживать себя мучительно сложно, даже невозможно. И начинает неторопливо двигать рукой.

***

Сатору не ждёт, не пытается завести себя еще больше, ведь ясно и так — больше некуда. Шесть пар подряд, следом двухчасовая тряска в поезде до Сагамихары, битва со злополучным проклятием, и столько же времени обратно — и все это время бок о бок, рядом с ним, прикасаясь невзначай, случайно (случайно ли?), стараясь не смотреть слишком долго и пристально в эти миндалевидные фиолетовые глаза, не пожирать глазами четко очерченный профиль и тонкие изящные губы. А до этого — два года по соседству, засыпать, зная, что между ними всего лишь одна стена. Всего лишь дурацкая стена. С него хватит. Он ждал достаточно. Сатору торопливо расправляется с ширинкой, безумно лишние сейчас джинсы оказываются стянуты до лодыжек, а трусы спущены следом. Он проводит по головке большим пальцем, собирая выступившие на ней капли, размазывает по стволу. Крепко обхватывает и двигается, нет, толкается в собственную ладонь, чуть выгибаясь и подмахивая бедрами. Собственная рука на члене кажется наградой за такое несвойственное ему почти что ангельское терпение. Закрывает глаза и представляет. Сугуру берет его сзади. Сатору едва ли не подскальзывается на скользкой плитке, но Сугуру не дает этому случиться — сгребает в охапку и прижимает к себе. Одной рукой ласкает твердый сосок, второй впивается в бедра, пока втрахивает его в холодную стену душевой. Они делают это прямо на задании. Оба в крови, раненые и вымотанные, но не настолько, чтобы не наброситься друг на друга сразу после изгнания проклятия. Сатору на коленях, член Сугуру пульсирует глубоко в глотке, по подбородку обильно течет слюна и стекает прямо на воротник форменного пиджака. Сугуру за полночь пробирается в его комнату, в его постель. Несколько минут спустя его пальцы, целых три, проникают в тугое кольцо мышц, и столько же — у Сатору во рту, шарят по стенкам, собирая вязкую слюну. Хлюпает смазка. Ухо обжигает горячим сугуровым дыханием.

***

Сугуру чувствует — скоро достигнет точки. Замирает резко. Убирает ладонь. Оргазм отступает, и он с трудом сглатывает, сквозь отчаянно бьющееся сердце, едва собранной слюной смачивая до ужаса пересохшее горло. Нет, слишком быстро. Он отчего-то бесповоротно убежден, что кончить сейчас никак нельзя. Есть в этом что-то — удерживать себя от заветного пика, отдалять наслаждение, терзая и заводя самого себя, упиваться сладким предвкушением. Он не может прогнать образ Сатору из своей головы и решительно этого не желает. В голове сумасшедшим потоком проносятся картинки, содержание которых вгоняет в краску даже в такой момент. Сатору, раскрасневшийся, с затуманенным взглядом, нависает над ним. Горошины пота — с его висков, щек, подбородка — жемчужинами стекают на его, Сугуру, лицо, растекаются по пересохшим губам. Он чувствует соленый вкус. Длинные пальцы Сатору внутри. Раздвигают тугие стенки, растягивают медленно, но настойчиво. Сугуру смотрит на него снизу вверх, проводя языком по горячему стволу. Корни волос саднит — Сатору тянет длинные волосы, наматывая на кулак. Сугуру сосет влажно, мокро, исступленно, словно для него не существует больше ничего, кроме члена Сатору во рту. Сугуру лежит на животе. Член скользит в нем быстро, резко, и каждый толчок отзывается протяжным стоном, которому вторит сам Сатору, потому что это блядски заводит видеть Сугуру под собой, вдалбливаться в него со всей силы, вцепившись пальцами в округлые раскрытые навстречу ягодицы.

***

То, чего никогда не было.

***

Оргазм прошибает насквозь. Сатору задерживает дыхание, пока изливается себе на живот. В легких, в голове — пусто, в ушах — шумит кровь. Лежит неподвижно, так и не убрав руку от обмякающего члена. Сил в теле не осталось. Глаза открывать не спешит, незачем — там, за теменью опущенных век Сугуру нет. Он там, за стенкой, наверное, видит уже десятый сон, пока Сатору кончает себе в кулак, представляя, как Сугуру раскладывает его во всех позах. Как законченный извращенец. Сатору не стыдно, лишь злость берет. Что нельзя протянуть руку и дотронуться до такого же разморенного судорожно дышащего тела, закинуть ногу за бедро, прижаться и вот так уснуть. Что нельзя снести эту чертову стену — единственное, что разделяет их друг от друга. Почти. Одну стену и абсолютно нелепый для них статус лучший друг, утративший актуальность еще на первом курсе, после того пьяного поцелуя, глупо и досадно не перетекшего ни во что. О котором ни тот, ни другой заговорить не посмеют никогда.

***

Сугуру сдавленно стонет, когда собственная сперма бьет струей в подставленную ладонь, стекает каплями на пол, затекает в щели между деревянными досками. Дышит рвано, судорожно, надеясь, что вышло негромко, что не придется утром стыдливо прятать глаза от одноклассников, которым по несчастливой случайности пришлось стать свидетелями его маленькой...шалости. Дыхание выравнивается, сердцебиение тоже. Холодный пол под голой задницей становится до ужаса неприятным, а только что проделанное — нелепым и позорным. Сатору бы наверняка поднял его на смех. Подкалывал бы потом всю жизнь. Если бы узнал, конечно. Но ведь не узнает. Потому что Сугуру никогда не признается.