На языке

На языке горчит вкус предательства. Он оседает на корне, стекает по горлу, проникая в самое сердце сосуда. Михаилу кажется, что внутри что-то замерзает под действием чужой благодати. Теперь, спустя века, та больше не согревала теплом, приятным и родным, она морозила его собственную суть, проникая под кожу весселя. Архангел смотрит перед собой, видит не брата, а лишь его бледную тень, тварь, пропитанную тьмой до такой степени, что уже и не помочь. Только уничтожить до основания. Стереть из мироздания, как и было задумано Отцом. Только вот что-то в Михаиле не позволяет обнажить свой клинок. Не позволяет обратить тот против младшего брата, стоящего столь близко, что протяни руку, схвати за воротник и приказ Отца будет исполнен. Люцифер смотрит на него с обидой. С жгучей ненавистью, за которой прячет тоску. Такую, что сковывает изнутри болью. Кажется, что столь сильно не ранил даже холод Клетки. Потому что э т а боль с Люцифером останется навсегда. Это ощущение предательства, разделенное ими на двоих. — Тебе хоть немного жаль? — Люцифер выплевывает эти слова, смотрит на старшего брата сверху вниз, словно это помогает чувствовать себя выше Него. Да только вот даже в более молодом сосуде, Михаил всё равно возвышается над ним. Сильнее, стабильнее, не разбитый настолько, что склеить уже невозможно. И пусть Светоносный видит в брате тот же надлом, не считает его достаточным, чтобы обратить свой гнев в другую сторону. — Так было нужно, — Михаил, как всегда, повторяет всю ту же фразу. Ту, что Люцифер слышал веками, вновь и вновь молясь братьям, Отцу, в надежде на их прощение. Да только вот прощения Люцифер не заслужил. Как не заслужил и ласки, которой архангелу не хватало столь сильно. Он чувствует, как собственная суть тянется к брату, как когда-то очень давно, когда между ними была связь, которая была крепче любой существующей. Сейчас Люцифер позволяет себе лишь сделать один шаг навстречу, прикоснуться сутью к чужой. П о п ы т а т ь с я объяснить всё так, чтобы тот понял. Чтобы почувствовал. Чужая тоска разливается под кожей. Гнев смешивается с ней, превращаясь в гремучий коктейль. Также сталкивается горячая, почти обжигающая благодать Михаила, с пронизанной холодом Клетки благодатью Люцифера. Архистратиг не замечает, как сам делает шаг ближе, цепляется пальцами за чужие, в глупом, подсознательном желании согреть. Он должен был защищать их всех. Он за них ответственен. Если бы Михаил заметил раньше, если бы понял, как сильно метка извращает его брата.... Весь поток "если" прерывается тихим вздохом, когда Люцифер делает ещё один шаг. Между ними не остаётся свободного места и это не кажется чем-то неправильным. Это навевает воспоминания о Небесах, когда такая близость не была чем-то непривычным. Сейчас же кажется, что даже время замирает вокруг, позволяя им в должной мере осознать, что именно происходит. Века, проведённые в ссоре, сужаются в секунду спокойствия, когда родное существо под боком напоминает о том, что раньше э т о было нормально. Губы Люцифера касаются шеи в целомудренном поцелуе, ведут выше, касаясь подбородка. Ему кажется, что так правильно. В памяти Ника он выуживает то, как люди выражали друг другу свои чувства. Свою любовь, когда слова заканчивались. И это позволяет ему сказать и без слов Михаилу о том, что он скучал. О том, что он сожалеет, что они воевали так долго. Позволяет сказать без слов, что Люцифер всё ещё л ю б и т. Пусть эта любовь и было смешана с ненавистью, глубоко поселившейся в самой сути. Михаил прикрывает глаза. Собственная благодать устремляется к чужой, обволакивает без желания навредить или подавить. Хочется помочь. Показать, что сейчас можно расслабиться. Что сражаться больше не придётся. — Я сожалею, — эти слова Михаил произносит тихо, почти в чужие губы, потому что Люцифер склоняется к нему ближе. Поддаётся, пока ледяные губы не соприкасаются с тёплыми. На языке растекается вкус любви.