месть

      Сердце пропускает удар. Кажется, даже вороны, сидящие на чардреве местной богорощи прекратили свой шум. Плевать на безобразный шрам, что когда-то был кровоточащей раной от носа до самого уха. Плевать на то, сколько лет прошло, эти каштановые кудри, что еле касаются крепких плеч, Эймонд узнает из тысячи.       Проклятый Люцерис Веларион. Тот, что жизнь ему испортил в детстве. Тот, что забрал его глаз. Сейчас же он именем чужим представляется и колено пред ним преклоняет покорно. В голове шторм непрекращающийся, что не даёт ему поверить. Он помнит рассказы матери о том, что юный принц, которого он скорее назвал бы бастардом лже королевы, мёртв. Он знает об этом лучше всего, ведь сам себя причиной смерти мальчика считал. Сейчас же, когда уже возмужавший Люцерис, чуть ли не на голову выше Эймонда, заставляет беспокоиться.       – Как тебя зовут, юноша? – натянув маску беспристрастности, гордо говорит Эймонд.       – Его имя Маттос Шторм, – слово берёт Ройс Карон. – Бастард моего почившего брата. Мы пожалели мальчика и позволили ребёнку жить в замке.       – Не знал, что Ночная песнь – пристанище для обездоленных, – едкая шутка поднимает настроение Тарганиена. – Маттос, значит.       – Да, мой принц, – голос, что уже сломался, бархатом услаждает слух каждого, кто в холодном зале замка присутствует. – Я храбрый воин и для меня будет честью служить вам, господин.       Чувство неприязни мешается внутри с таким неправильным, противоприродным возбуждением. Не теряя образа стойкого и сурового, Эймонд приказывает юноше подняться.       – Юный воин сопроводит меня в вашу богорощу? – пусть слова звучат, как вопрос, лорд Карон не смеет отказать Таргариену, наезднику самого крупного сейчас дракона, что как раз поджидает на одной из стен Ночной песни.       – Конечно, – и они скрываются за высокими массивными дверьми зала, оставив прибывших с рыцарем воинов.       Чуть сухая трава шуршит под подошвой сапог, вода маленького родника журчит. Всё вокруг говорит о том, что место – живое. Принц и воин идут безмолвно, останавливаясь у чардрева. Заведя руки за спину, Эймонд возносит свои молитвы Семерым и лишь после этого нарушает тишину.       – Теперь расскажи мне правду, Маттис, – это придуманное имя так чужеродно. – Ты правда бастард почившего лорда?       – Мне так сказали, – не умея врать, юноша говорит всё, что на уме. – Я не помню своего детства. Помню лишь, как вышел из тьмы и заново родился в замке. Леди Вайра спасла мне жизнь, храни её Мать. Она дала мне имя. Лорд Карос дал мне статус. Я обязан им жизнью.       – Вот как, – Эймонд раздражается, ведь видит, что этот мальчишка верит в историю беспрекословно. – Но теперь ты мой воин.       – Меня научили держать обещание и быть верным, – вновь преклоняет колено юноша. – Я буду верен вам.       Таргариен шаг вперёд делает, становясь прямо напротив. Ладонью холодной по лицу чужому скользит и большим пальцем со лба к щеке линию, повторяющую шрам собственный, ведёт, чуть царапая ногтем нежную кожу века. После же по чужому шраму скользит.       – Откуда он у тебя? – спрашивает серьёзно, будто не знает ответ.       – Он со мной сколько себя помню.       – Ты не многословен, Маттос, – усмехается хитро. – Раз ты теперь мой воин, я дам тебе имя благородное. Пред ликом чардрева и Семерых нарекаю тебя Люцерисом.       – Как скажете, мой принц, – принимает это как должное.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅*

      Несмотря на холод и твёрдость стали, Эймонд чувствует себя на Железном троне просто прекрасно. Сместив всевозможных наследников, он занял место правителя. Теперь же, вызвав на аудиенцию сломленную смертью почти всех её сыновей Рейниру, Таргариен чувствует себя лучше, чем когда бы то ни было.       – Тебе недостаточно было лишить меня всего, Эймонд? – женщина, чей разум бесповоротно сломлен, срывается сразу. – К чему этот фарс?       – Лишь хотел познакомить тебя с моим воином, сестрица, – от этой довольной улыбки сердце Рейниры сжимается болезненно.       Встав с трона, Эймонд коротко подзывает ладонью кого-то из тьмы. Рейнира на это с непониманием смотрит лишь мгновение, пока из тьмы не появляется юноша в блестящих доспехах. Даже спустя годы пролитых слёз и некрасивый шрам на чужом лице, она своего мальчика узнаёт тут же. Хочет уже сорваться, в объятиях тёплых материнских сжать, но стража под руки ту хватает, не даёт с места сдвинуться.       – Люцерис, мальчик мой, – кричит, срывая голос, безутешная мать.       – Люцерис, подойди, – и рыцарь слушается, встаёт подле своего короля.       Рыдания сестры сладким нектаром льются по сердцу мужскому. Он мстит, спустя годы ставит на место сестру, что усомнилась в его величии. От этих чувств в брюках, и без того узких, становится всё более тесно. Чтобы окончательно сломать треснувший внутренний стержень Рейниры, он в губы юноши впивается прямо на глазах матери. Целует яростно, терзая губы до мелких капель крови. Он наиграется с ним позже, а Люцерис примет это с честью.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      Просторная, пахнущая травами и воском спальня встречает уставшего Эймонда прохладой, от которой хочется спрятаться в тепле мягкой кровати. Мужчина заходит в спальню и по обыкновению тут же сбрасывает одежды свои. Он не беспокоится совершенно, что кто-то лишний сможет увидеть его наготу. Напротив, он ждёт лишь один взгляд цвета плодородных почв Эссоса.       Эймонд стоит в одних облегающих брюках у массивного стола, расположившегося в углу спальни, когда Люцерис заканчивает с замками. На ночь в покоях короля остаётся лишь его самый приближённый воин. Таргариен не тащит его в совет и сам до конца не понимает почему. Боится ли, что кто-то в юноше узнает мёртвого принца Велариона? Или что к Люцерису память вернётся? А может просто хочет защитить от интриг замка или обладать им единолично?       Последнее звучит как бред для того Эймонда, что на Вхагар мальчишку лет четырнадцати отправил, как он думал, к Неведомому. Но для нового, что взял Железный трон прытким умом, это не так глупо. Он слишком хорошо знает себя. Знает его. По крайней мере так думает.       – Мой король, – Люцерис подходит к Эймонду со спины и грубыми ладонями, что уже освободил от перчаток кожаных, проходится по нежной коже чужих плеч. Таргариен поёживается от неожиданности, но тут же растворяется в тепле слуги.       – Люцерис, – перекатывая чужое имя на языке, Эймонд оборачивается, оказывается лицом к лицу с таким ненавистным когда-то бастардом.       – Вы устали, – на лице Люцериса мягкая улыбка расплывается, что тут же отражается сдержанной улыбкой на лице короля. – Я могу вам чем-то помочь?       – Ты знаешь, чем можешь мне помочь, – воин и правда знает, а потому медленно приближается к чужому лицу и в сладкий, подобный самому дорогому мёду поцелуй затягивает.       Он короткий, но обоим более чем достаточно. Люцерис скользит ниже по нежной,аристократически бледной коже, заставляя Эймонда голову назад откинуть, открывая шею ещё больше. Когда горячий язык касается выделяющегося кадыка, Таргариен невольно сглатывает, вызывая всполохи пламени в глазах тёмных.       – Эймонд, – в такие моменты чужой бархатный, низкий голос заставляет плоть крепнуть. Совсем не похожий на тот тонкий, смешанный с раскатами грома, что навсегда в памяти короля останется, он даёт понять, как возмужал его бывший враг.       А бывший ли? Эймонд и по сей день просыпается от кошмаров, часто-часто моргая единственным глазом. Ему снится как клинок в детских руках рассекает плоть и боль заставляет скривиться, а из горла вырывается крик животный. Как кровь уродливыми разводами пачкает лицо и одежду. Как мать рыдает, не в силах помочь. Как зарождается ярость в ребёнке, что до последнего старался быть лучше, насколько это возможно для принца Таргариена.       Одно позволяет остаться в своём уме – мучитель так близко, что он в любой момент может лишить его всего, лишить его жизни. Но пыл внутри тушит один лишь взгляд на того, кто верно охраняет сон короля, стоит у постели, не стесняясь безобразного шрама, оставленного Эймондом годы назад. Днём, когда сон теряется на задворках сознания, король желает чувствовать касания Велариона на собственном теле.       Впервые Эймонд возлежал с ним, чтобы унизить, заставить страдать, почувствовать хотя бы каплю той боли, что испытал юный принц когда-то. Но Люцерис как всегда планы испортить решил, с удовольствием принимая в себя плоть чужую. Стоны ,пусть и болезненные, но сладкие, гортанные наполнили покои Эймонда, не позволяя повернуть назад. Стараясь подчинить, Таргариен собственноручно загнал себя в сети Люцериса.       И потому сейчас он покорно на край кровати усаживается, пока воин от доспехов избавляется, остаётся лишь в лёгких нижних одеждах, что совсем скоро также покинут крепкое тело. Эймонд какоё-то извращённое искусство видит в том, как Веларион предстаёт перед ним таким открытым, обнажённым. Когда он на колени усаживается меж приглашающе разведённых бёдер, Эймонд сдержаться не может.       – Ты так прекрасен, мой мальчик, – на лице Люцериса удивление неприкрытое, ведь это первые нежные слова, что он от короля слышит. Кажется, сегодня Эймонд переборщил с вином.       – Я не знаю, что вам ответить, мой король, – Люцерис растерян, но старательно скрывает это за маской серьёзности, что выдаёт его ещё больше.       – Тебе не нужно ничего отвечать, – Эймонд мягко ладонью по лицу чужому проходится, от скулы к щетине на челюсти. – Как жаль, что всё так.       – Я сделал что-то не так? – Люцерис губу закусывает нервно.       – Сейчас это уже не важно.       Эймонд просто устал. Устал от борьбы, злости, мести. Игрушка, украденная назло сестре, стала значить слишком много для его израненного, покрытого рубцами сердца. Завтра, когда действие вина на его разум развеется, король снова станет прежним: пугающим, жестоким и до безумия властным. Но сейчас он нерационально доверяет всего себя слуге.       – Закончи то, что начал, – губы расплываются в улыбке, когда Эймонд чуть вперёд подаётся, слишком к чужому лицу приближаясь. – Заставь меня кричать так, чтобы услышали на Драконьем Камне.       Люцерис подаётся вперёд и в губы суховатые впивается жадно, тут же скользя языком в чужой рот, пока пальцы мозолистые справляются с шнуровкой брюк. Чуть приподняв бёдра, Эймонд помогает стянуть с себя последний элемент одежды и перед Веларионом абсолютно нагим предстаёт. Рука сильная член его обхватывает, чуть сжимая, и Эймонд выдыхает тяжело, прикрывая единственный глаз.       – Возьми меня, как последнюю шлюху Шёлковой улицы, – мычит Таргариен сквозь зубы.       – Я не могу, мой король, – говорит за Люцериса честь, но тело от чужих грязных слов пылать начинает.       – Это приказ.       Люцерис не ожидал, что это случится так рано. Он с лёгкостью укладывает Эймонда на живот и недолго любуется видом такого открытого перед ним мужчины. Воин несмело оглаживает бледные ягодицы, что от касаний его розовеют слегка.       – Вы доверяете мне, мой король? – проговаривает Люцерис, оставляя короткие поцелуи на ямочках поясницы.       – Просто сделай то, что должен, – возбуждение в крови Таргариена уже смешивается с раздражением.       – Позвольте мне взять всё в свои руки, – мозолистые пальцы нежно пересчитывают выделяющиеся рёбра, вызывая мурашки.       – Позволяю. Просто сделай это, – подрагивающий и окончательно окрепший член не даёт думать ни о чём другом, кроме мужчины с привлекательными вихрями кудрей и пронзительными тёмными глазами.       Касания на мгновения прекращаются, заставляя Эймонда мысленно прокручивать в голове проклятия в сторону нерадивого племянника, но мысли отрезвляет его собственный ремень, что теперь грубо стягивает запястья за спиной.       – Что ты творишь, бастард? – оскорбления слетают с губ неосознанно, но заставляют нахмуриться тёмные брови. Люцерис давно не слышал такого в свой адрес.       – Вы сами позволили мне вести, – влажный, горячий язык оставляет след на предплечье Таргариена. – Сами приказали взять вас подобно последней шлюхе Шёлковой улицы.       Люцерис не по годам силён. Жизнь при дворе Кароса дала ему прекрасную подготовку, что он продолжил в Королевской Гавани. Сейчас она помогает одним ловким движением тонкое тело Эймонда на спину перевернуть, чтобы открыть для себя ещё больше.       – Вы так прекрасны, мой король, – Люцерис улыбается нагло, чувствуя своё, пусть и временное, превосходство.       Он рассматривает натянутое, как струна, угловатое тело: розовые соски яркими бусинами выделяются на напряженной, часто вздымающейся груди, а член, что уже успел оставить пару влажных капель на впалом животе, мелко подёргивается, когда Эймонд старается найти позу, в которой связанные руки не будут так саднить.       – Это обязательно? – губы Эймонда настолько сжаты, что напоминают тонкую нить, а волосы его рассыпались по сторонам, напоминая изысканный герб его рода.       – Вы будете довольны, – Люцерис, освободившись от одежд, нависает обнажённым телом над Эймондом. – И, если и останетесь разочарованы, пред ликом Семерых обещаю принять любую участь.       – Я отсеку тебе руки, – несмотря на положение, он смотрит на слугу свысока.       – Если так угодно Семерым, – Люцерис к шее тонкой льнёт, поднимаясь к уху. – Если вам так будет угодно.       Эймонд выдыхает шумно, когда дыхание, подобное пламени дракона, обжигает его кожу. Не имея возможности коснуться себя или Велариона, Таргариен сгорает от желания. Он хочет больше.       Ждать приходится недолго, ведь Люцерис сам не в силах терпеть. Он хочет касаться, чувствовать, слышать, как Эймонду хорошо с ним. Есть в этом что-то иррациональное. Горячие ладони бесстыдно гуляют по чужому телу, и комната понемногу начинает наполняться тяжёлым дыханием обоих.       Люцерис целует жадно, будто стоит ночи смениться днём, Эймонд просто исчезнет, растворится в рассветном тумане. Веларион нежно оглаживает чужое лицо, а после большим пальцем на подбородок давит, заставляя приоткрыть рот.       – Помогите мне, – и пальцами в рот скользит, давит на язык влажный.       Эймонд вылизывает его пальцы усердно, заставляя те намокнуть. Он никогда не был нежен с Люцерисом, ведь сам нежности не знал. Потому, когда в первый раз с воином член тогда ещë принца запачкан был чужой кровью, Эймонд был рад. Теперь же, когда Таргариеном, как девицей, овладеть должны, Люцерис старается быть лучше своего короля. Когда они становятся достаточно влажными, пальцы покидают рот и позволяют дышать свободнее.       – Впустите меня, – от этой бархатной интонации Эймонд боится закочить тут же. Он разводит ноги шире и чуть в коленях сгибает. – Да, вот так.       Холодная влага оказывается меж ягодиц, заставляя Эймонда чуть вздрогнуть. Один палец с силой упирается в колечко мышц. Таргариен единственный глаз прикрывает в предвкушении, но достаточно расслабиться не может. Люцерис смотрит на это непроницаемо и, не убирая руки, к телу чужому льнёт и целует. Так, как не целовал никогда. Это не привычная Эймонду покорная смиренность Люцериса или плохо скрытая неприязнь девиц из борделя. Кажется, Таргариен попробовал на вкус любовь.       – Позволите? – спрашивает, но во всём он видит согласие. В дрожащих влажных ресницах, в намокших волосах цвета чистейшего снега, в часто вздымающейся груди.       Чтобы не потерять равновестие, Люцерис коленом упирается на постель и рукой свободной тягуче-медленно стягивает повязку с повреждённого глаза. Эймонд вырываться начинает, как загнанный зверь, но его пыл охлаждают тёплые губы, что с нежностью касаются шрама.       – Мы похожи, – улыбается Люцерис и вновь лёгкий поцелуй оставляет. – Оба ужасающе прекрасны.       – Не льсти себе, Люцерис, – губы по-прежнему раздражённо поджаты, но тело постепенно даёт воину разрешение.       – Как я смею, – первый палец всё же скользит внутрь, заставляя Эймонда закусить губу. – Я могу льстить лишь вам.       Когда за первым внутри Эймонда оказываются ещё два пальца, постепенно растягивающих, готовящих к самому главному, Таргариен видит в воине того несносного мальчишку, каким Люцерис был раньше. Эта самодовольная улыбка и блеск в глазах, с которым он смотрел на свою невесту. Сейчас же он полностью его: от тёмной макушки до кончиков пальцев. Его ненавистный бастард. Его воин. Его отдушина.       Эймонд чувствует внутри пустоту, а значит Люцерис закончил его растягивать. Обратной дороги нет и горячая головка упирается меж ягодиц. Веларион другой. Когда Эймонд вбивался в него холодными ночами, он не задумывался о том, чтобы хорошо было обоим. Где-то на задворках разбитого сознания играет стыд, не дающий взглянуть в глаза тёмные.       Люцерис, придерживая собственный окрепший член, входит медленно. Нет, он не питает особой нежности к своему мучителю, но вредить королю он не в состоянии. Он привёл его во дворец. Он дал ему статус и власть. Люцерис благодарен и отплатит за это сполна.       Когда головка проскальзывает внутрь, а упругие мышцы обхватывают Люцериса с силой, он даёт время привыкнуть им обоим. Лишь когда дыхание мужчины под ним выравнивается, юноша подаётся вперёд. Когда помощь руки больше не нужна, он ноги чужие подхватывает под колени, направляя так, чтобы Эймонд обхватил ими его сзади.       Протяжное “да” слетает с пересохших губ, когда Люцерис входит до самого конца и медленно, ритмично начинает двигаться. Эймонду хочется привычно впиться ногтями в крепкие плечи, чтобы за собой следы лунные оставить, но он не может – руки неприятно ноют, прижатые телом.       – Развяжи мне руки, – дрожащий голос не просит, умоляет. Эймонд жмурит здоровый глаз и до крови впивается зубами в нижнюю губу.       – Не время, мой король, – Люцерис, на одну руку опершись, другой смахивает с лица светлые пряди. – Лучше посмотрите на меня.       Эймонд, будто под действием неведомой ему магии, покорно приоткрывает здоровый глаз и понять не может, что чувствует. Мужчина, что овладел им сейчас, больше не всплывает в сознании тем мальчишкой с кинжалом.       Рука, что до этого нежно поглаживала шрам, рассëкший одну половину лица, опускается ниже и крепко обхватывает чуть влажный член Таргариена. Люцерис движется в ритм, заставляя Эймонда поскуливать от переполняющего его удовольствия.       Эймонд теряет себя, когда протяжно тянет имя бастарда и вязкая влага одновременно пачкает живот и наполняет его изнутри. Он может лишь дышать надрывно и потолок прожигать взглядом. Люцерис неловко отстраняется, выпутываясь из замка чужих ног и садится на край кровати рядом.       В этот час не найти слов, что Таргариен готов произнести. Он устало поворачивает голову и устремляет взгляд на ночную Королевскую Гавань, что виднеется в окне и мирно спит. Да только дыхание захватывает, когда на фоне белоснежной луны появляется силуэт. Дракон. Он явно не дикий, полëт чересчур отточен. Наездник.       – Люцерис, – будто в мгновение протрезвевший король подзывает воина.       – Что такое, дядюшка? – в голосе его горечь и насмешка.       – Что? – попавшийся в собственную ловушку Эймонд, опираясь на связанные крепко руки, по кровати отползает к стене. – Когда?       – О, тебя это заинтересовало? – Люцерис, не вставая, поворачивает голову в сторону Таргариена. Глаза, до того сияющие, сейчас напоминают дно пересохшей реки. – Почти сразу. Когда ты устроил это представление с моей замечательной матушкой.       – Это не может быть правдой, – он яростно старается выпутаться из тугого ремня, но лишь растирает кожу до алых следов. – Это всë плохой сон. Почему я не казнил тебя сразу, в Штормовых землях?       – Я тоже задавался этим вопросом, когда всë вспомнил, – всë такой же обнажëнный, он откидывается назад и лежит, опершись на локти согнутые. – Почему я до сих пор жив? Пережил собственного дракона. Смешно, правда?       – Чего ты хочешь, Люцерис? – Эймонд к себе ноги подтягивает и головой трясëт, чтобы волосы прикрыли глаз сапфировый. – У тебя было столько возможностей убить меня и посадить на трон своих братцев-бастардов.       – Мама хочет обойтись малой кровью, – по мягкой постели Люцерис приближается к Эймонду, что сходит с ума от своей ошибки.       Он протягивает руку и хочет смахнуть волосы, но Таргариен отстраняется. Хватается за крупицы оставшейся гордости. Крепкая рука Велариона берëт чужой подбородок хваткой властной и к себе поворачивает, но Эймонд по-прежнему отводит взгляд.       – Ну же, Эймонд, посмотри на меня, – он больше не смеëтся над дядей, а говорит серьëзно. – Добровольно отдай трон и тебя не тронут.       – Я лучше сдохну, чем отдам престол отпрыску моей сестрицы-шлюхи, – сильный удар приходится по скуле.       – Не смей так говорить о моей матери, – практически шипит юноша.       – Стоит мне только одно слово сказать, и стража снесëт голову тебе и твоей семье, – скалится Эймонд в ответ. – У тебя здесь нет власти.       – О, ты так думаешь? – Люцерис смеëтся искренне, гортанно. – Скорее наоборот.       – Нет, это ложь, – мир в одночасье рушится, ускользает у него из-под ног.       – Думай, как тебе будет угодно, Эймонд, – и щеки Таргариена предательски краснеют от одного лишь упоминания его имени, слетевшего с губ. – Ты сам всë испортил. Избавился от братьев, а мать и сестру, что изуродовал, когда та понесла от твоего братца, сослал на север. Но сам же за все эти годы не смог обзавестись наследником. Ты жалок. Так цепляешься за власть, будто Неведомый никогда тебя не настигнет.       – Я достоин этого трона, – срывается, будто готов, подобно дракону, сжечь Люцериса на месте. – Я сын Визериса Первого и наследный принц.       – Твоë время прошло, – звучит как приговор. – Я давно мог пронзить твоë сердце клинком, но предлагаю тебе жизнь. Неплохую, к слову. Лучшую, чем ты дал своим родным.       – Я ни о чем не жалею, – лицо становится каменным, непроницаемым. – Дай мне Отец ещë одну жизнь, я поступил бы также.       – И со мной?       На мгновение, что для обоих тянулось часами, в покоях повисает тишина столь острая, как самый острый клинок из валирийской стали. Люцерис встаëт с постели уже бывшего, в его понимании, короля, и из вороха одежд выуживает свой клинок.       – Нет. Вернись я в Штормовой предел тогда, наверняка лишил бы тебя жизни на месте, – слова эти явно ранят Люцериса, что смотрит на него неотрывно. Они оставляют раны на языке и самого Эймонда. – Потому убить меня – самый простой путь.       Эймонд боится не смерти. Он боится забвения. О его свершениях спустя годы никто и не вспомнит. В его честь не будут называть наследников. Он останется тëмным пятном в долгой истории Вестероса.       Когда Люцерис оказывается до ужаса близко, направляя свой клинок в сторону Таргариена, Эймонд не видит другого пути. Его не убьют. Он сам примет эту участь. Из последних сил он отталкивается ногами от постели и подаëтся вперёд.       Ледяная сталь скользит в тело свободно, причиняя такую боль, что не передать словами. Эймонд не вспоминает ни единой молитвы, которым его учила Алисента, когда алая кровь начинает сочиться из раны, пачкая простыни.       – Зачем? – клинок валится на пол из сильных рук, звонко стуча по древесине. – Я хотел срезать ремень с твоих рук, Эймонд!       – Не важно, чего бы ты хотел сейчас, – в глазах начинает темнеть, а боль туманит разум. Определëнно, он не отказался бы сейчас от кружки макового молока. – Исход всë равно один. Я не дам лишить себя жизни бастарду или своей сестре. Я сделаю это сам.       Люцерис ещë долго что-то говорит и старается зажать рану роскошно расшитыми тканями, но всë тщетно. Тьма накрывает Эймонда с головой, заставляя забыть обо всëм. Неведомый обязательно доведëт его туда, куда нужно.       – Принц Эймонд, – будто из-под толщи воды слышится голос отдалëнно знакомый. – С вами всë хорошо?       Тело вновь чувствует пронизывающий до костей ледяной ветер, заставляет вновь почувствовать себя живым. Эймонд по сторонам осматривается, стараясь понять, где он.       – Я в порядке, – говорит он куда-то в сторону.       – Тогда лорд Карон ждëт вашего появления.