Again / Снова

========== Глава I. ==========

1904 год.

Виктория стояла у деревянного окна своего небольшого, но уютного поместья, опираясь на холодную оконную раму. Её 25-летняя фигура, стройная и небольшая, казалась почти сливающейся с окружающей тишиной, нарушаемой лишь мелодичным звуком падающих снежинок. Она не была высокой — её рост составлял всего 154 сантиметра, но в этом хрупком теле скрывалась удивительная сила. Каштановые волосы, остриженные коротко, как у солдата, едва касались её шеи, придавая лицу Виктории угловатую резкость и подчёркивая её серьёзный, почти холодный взгляд. Сквозь узорчатое стекло окна, покрытое морозными узорами, она наблюдала за бесконечным танцем снежинок, которые падали на землю, закутывая всё вокруг в пушистое белое покрывало. Снег всегда казался Виктории чем-то умиротворяющим и одновременно тревожным. В его тихом падении была некая суровость, напоминающая ей о прошлом, об испытаниях, которые она уже прошла, и о тех, что ждали впереди. Это был не первый её зимний вечер перед отправкой на войну. Снаружи было темно, но снег отражал слабые лучи заходящего солнца, создавая мерцающую иллюминацию. Виктория держала руки за спиной, сжимая ладони в едва заметном напряжении. Она знала, что в ближайшие часы её жизнь вновь изменится, и хотя это был не первый раз, когда она получала приказ убивать, чувство тяжести всё равно не покидало её. Внезапно тишина в доме нарушилась звуком открывающейся двери. Она не обернулась — она знала, кто вошёл. В комнате за её спиной раздались шаги, и Виктория услышала знакомый стук сапог по деревянному полу. Это был её отец — капитан Евгений Александрович, человек невысокий, всего на два сантиметра выше её самой, с такой же густой каштановой шевелюрой, только уже с легкой примесью седины. Он всегда носил военную форму с гордостью, даже когда не находился на службе. Мундир плотно облегал его фигуру, а блестящие пуговицы отливали светом огня из камина, придавая ему ещё больше строгости. — Вик, — его голос был тихим, но пронизывающим, как всегда. В нём слышалась усталость, но также и несломленное чувство долга. Он подошёл ближе и, остановившись рядом с дочерью, протянул ей письмо. Она медленно повернула голову и посмотрела на конверт, который её отец держал в руке. На жёлтой бумаге красовалась печать военного штаба. Она знала, что это письмо придёт, и ждала его с того самого момента, как начались слухи о мобилизации на русско-японскую войну. Её сердце слегка дрогнуло, но на лице не отразилось ни капли волнения — Виктория была готова. — Приказ, — сказал капитан Евгений Александрович, глядя на неё с лёгкой тревогой в глазах. Его голос был спокойным, но за ним скрывалась глубокая тревога. — Вызов на фронт. Она молча взяла письмо. Внутри всё было так знакомо — за годы службы Виктория привыкла к этим вызовам. Это был не первый раз, когда ей приходилось браться за оружие, не первый раз, когда она отправлялась убивать во имя Родины. Её рука привычно дрожала, когда она вскрывала печать, но в этой дрожи было что-то другое — не страх, а скорее понимание того, что впереди ждёт ещё больше крови и боли. Она прекрасно знала, что война — это не подвиг, а ежедневная борьба за жизнь среди смертей. — Когда мне нужно отправляться? — спокойно спросила Виктория, не поднимая глаз от письма. — Через два дня. Ты поедешь с первым поездом, — ответил отец, глядя на её лицо, словно пытаясь уловить хотя бы слабый проблеск сомнений. Но Виктория была непроницаема, как всегда. — Хорошо, — её голос был ровным и уверенным, как будто это решение было давно принято. — Я поеду. Он кивнул, понимая, что переубедить её было бы бессмысленно. Он знал свою дочь — её твёрдость и решимость. Но, несмотря на гордость, в его сердце теплилась тревога. Евгений Александрович хорошо помнил свою первую войну и знал, что война меняет людей. Впервые его дочь ушла на войну ещё в 1900 году, и с тех пор она вернулась иной — более серьёзной, закалённой, но и лишённой прежнего тепла, которое когда-то освещало её глаза. — Я всегда знал, что ты не побоишься, дочь, — сказал он наконец, положив руку ей на плечо. — Ты готова к этому, как никто другой. Но помни: война требует не только храбрости, но и понимания, когда лучше сдержаться. Её взгляд был сосредоточен на снегопаде за окном. Там, за белоснежной пеленой, скрывались горизонты, полные неизвестности. Она знала, что впереди её ждёт не только сражение с врагом, но и борьба с самой собой. Каждый раз, возвращаясь с войны, она становилась всё более отчуждённой, но этот путь был её выбором — служить, защищать и, если потребуется, убивать. — Я понимаю, отец, — ответила она тихо, всё ещё глядя на улицу. Снежинки падали на землю, словно символизируя хрупкость жизни, готовую исчезнуть в любой момент. Отец посмотрел на неё в последний раз и затем, слегка склонив голову, медленно вышел из комнаты. Виктория осталась одна, держа в руках письмо, но ощущая на себе груз будущих событий. Она знала, что этот путь не будет лёгким, но каждый раз, когда ей приходилось поднимать оружие, она вспоминала уроки своего отца и знала: война — это её долг, её судьба.

***

Виктория сидела на краю своей кровати, держа в руках складную дорожную сумку из плотного брезента. В комнате стояла гнетущая тишина, которую нарушали лишь лёгкие звуки метели за окном. На душе было тяжело — она не в первый раз собиралась на войну, но каждый раз уход был труднее. Перед её глазами стояло воспоминание: отец, уходящий с лёгким поклоном из комнаты после того, как передал ей приказ. Она вздохнула, поднимая с комода свои старые армейские сапоги, натёртые и потёртые в боях. Виктория заботливо вытерла их тканью, восстанавливая кожаную поверхность. Это были не просто сапоги — они прошли с ней через множество трудностей, словно связующее звено между прошлым и настоящим. Виктория старалась не думать о том, что ждёт её впереди. Она уже знала, что война — это не только сражения, но и смерть, отчаяние и разлука. Первый раз она уходила с трепетом, с ожиданиями и надеждой. Теперь же её душа была холодна и сосредоточена — слишком много крови пролилось под её руками, слишком много смертей она видела. Она знала, что возвращение с войны не всегда означает победу. Постепенно она укладывала в сумку всё необходимое: смену одежды, флягу с водой, заготовленные пайки. В этот раз с ней не было никаких украшений или личных вещей, только самое необходимое для выживания. Её мечи, которые она хранила как трофеи с прошлых сражений, остались в деревянной витрине на полке — на этой войне ей будет достаточно обычного винтовочного штыка и револьвера, с которыми она уже хорошо была знакома. Закрыв сумку и закинув её через плечо, Виктория последний раз осмотрела свою комнату. Ничего личного здесь не осталось, только холодное воспоминание о том, что она когда-то была просто молодой девушкой, мечтавшей о мире и спокойной жизни. Но война изменила всё. Снежинки за окном всё так же продолжали кружить в воздухе, а за ними лежала пустая, бескрайняя дорога, по которой ей предстояло отправиться. Через несколько часов Виктория стояла на платформе маленького железнодорожного вокзала, окружённая густым морозным воздухом. Город уже давно засыпало снегом, и улицы были почти пустыми. Редкие фигуры спешили мимо неё, а вдалеке слышался гудок приближающегося поезда. Капитан Евгений Александрович стоял рядом, молча наблюдая за тем, как его дочь готовится к очередному отъезду на фронт. Он тоже был одет в свою военную форму — та самая чёрная шинель с золотыми погонами придавала ему некую торжественность, несмотря на невысокий рост. — Ты готова? — спросил он, глядя на неё с выражением сдержанного беспокойства. — Готова, — спокойно ответила Виктория, выпрямляясь. Её 154 сантиметра роста не делали её хрупкой — напротив, она стояла уверенно, будто собиралась сразиться с самой метелью. Её отец кивнул. Он всегда знал, что его дочь будет служить до конца, что в её сердце пылает огонь, который нельзя затушить ни морозом, ни страхом перед войной. Однако на этот раз что-то тревожило его больше обычного. Он вспомнил, как на прошлой войне его дочь вернулась измученной и отстранённой, будто каждый убитый человек оставлял тёмный след в её душе. — Ты же знаешь, — продолжил он, — что каждый раз возвращение становится всё труднее. Но это твой выбор, Вик. Ты солдат. — Я знаю, отец, — ответила она, глядя вдаль, где за снежной завесой уже показался поезд. — Я сделала свой выбор давно. Скрип тормозов поезда эхом разнёсся по заснеженной платформе. Двери вагонов открылись с лязгом, и несколько солдат в униформах начали загружаться. Виктория подошла к составу и, не оборачиваясь, медленно поднялась по ступеням. Её сумка была не тяжела, но каждый шаг давался ей с внутренней тяжестью, будто что-то тянуло назад. Однако она не могла позволить себе сомнений. Оказавшись внутри вагона, Виктория заняла место у окна. Её взгляд снова упал на снег, но теперь этот вид больше не казался ей таким умиротворяющим. Метель, бушевавшая за стеклом, теперь напоминала ей о буре, которая ожидала её впереди на полях сражений. Виктория тихо вздохнула, погружённая в свои мысли, зная, что через несколько дней она окажется лицом к лицу с врагом, и снова придётся убивать ради Родины. Отец остался стоять на платформе. Он ещё раз посмотрел на вагон, в котором находилась его дочь, и кивнул, как будто сам себе. Капитан Евгений Александрович знал, что этот момент может оказаться последним их прощанием, но он был горд. Горд тем, что его дочь выбрала путь воина, хотя этот путь был полон боли и тьмы. Поезд тронулся с места, и Виктория почувствовала, как вибрация передалась через деревянные сиденья, погружая её в движение к неизбежной цели. Она продолжала смотреть в окно, наблюдая, как снег всё так же медленно ложился на землю, прикрывая всё вокруг своим бескрайним белым покрывалом. Внутри же неё бурлила холодная решимость. Она снова возвращалась туда, где война уже давно перестала быть просто делом чести — теперь это было её призванием, её судьбой. С каждым метром пути Виктория оставляла за собой спокойствие родного дома, а впереди её ждал фронт — и новые жизни, которые ей предстояло забрать.

***

Первый бой разразился на рассвете, когда серые тени японских солдат, словно призраки, вынырнули из густого тумана, скрывавшего линию фронта. Виктория стояла в окопе, сжимая винтовку, её глаза, холодные и решительные, бегали по горизонту, отыскивая противника. Морозный воздух обжигал кожу, дыхание превращалось в белые клубы пара, а в ушах стоял напряжённый шум боя — крики, свист пуль, и глухие взрывы артиллерийских снарядов. Всё это сливалось в хаотичную какофонию, но для Виктории эти звуки были привычны. Война давно стала её домом. Снег под ногами был пропитан кровью — он сливался с красными пятнами, превращаясь в мерзкую кашу, в которой ступали солдаты, словно в вязком болоте. Виктория, низкая, но ловкая, держалась ближе к земле, постоянно перемещаясь, избегая вражеского огня. Её лицо было испачкано грязью и кровью, а каштановые волосы, коротко остриженные, торчали из-под стального шлема, словно ледяные иглы. Первый выстрел она сделала быстро и точно. Японский солдат, едва выглянувший из-за покосившейся деревянной баррикады, рухнул на землю с простреленным черепом. Но не успела она передёрнуть затвор, как рядом с ней взорвался снаряд, от которого её отбросило на несколько метров назад. Земля ударила ей в грудь, а винтовка вылетела из рук. На мгновение всё вокруг оглушительно затихло. В ушах гудело, в глазах стоял пыльный туман, и Виктория, пытаясь подняться, почувствовала, как её левую ногу пронзила острая боль. Оглянувшись, она увидела, что её бедро было залито кровью — осколок снаряда пробил кожу, разорвав мышцы. Она стиснула зубы, пытаясь не закричать. Это не был первый раз, когда её ранило, но каждый раз боль казалась такой же невыносимой. Она схватилась за ногу, прижимая ладонь к ране, но кровь текла слишком быстро. Виктория понимала, что долго так не продержится, и её шансы выжить на этом поле боя стремительно уменьшаются. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Кровь замерзала на коже, а холод пронизывал её до костей. В этот момент кто-то с силой схватил её за воротник шинели и потащил в сторону укрытия. Это был один из её товарищей — высокий русский солдат с чёрной бородой, который, не говоря ни слова, потащил её в безопасное место. — Держись, Вика! — крикнул он, пытаясь перекричать гул битвы. Но её сознание начинало меркнуть. Она уже не слышала ничего кроме собственного тяжёлого дыхания и болезненного пульсирования в раненой ноге. Всё её тело сковывало страх и холод, но, несмотря на это, она пыталась держаться. Она не могла умереть здесь, не сейчас. Её доставили в медицинский лагерь, расположенный в нескольких километрах от линии фронта. Лагерь был переполнен ранеными — стоны солдат, крики боли и стоны умирающих наполняли воздух. Врачи бегали между палатками, пытаясь оказать помощь каждому, но их было слишком мало для такого количества пострадавших. В медпункте пахло кровью, гнилью и лекарствами. Викторию уложили на грязный соломенный матрас. Врачи быстро наложили временную повязку на её рану, но её состояние было слишком тяжёлым. Осколок глубоко засел в ткани, вызывая обильное кровотечение, и если его не извлечь в ближайшее время, она могла умереть от потери крови. Она лежала, смотря в белый потолок палатки, и постепенно всё вокруг начинало затуманиваться. Лицо было бледным, а дыхание — прерывистым. В голове крутились мысли о том, что это может быть её последний день. Виктория не боялась смерти, но сама мысль о том, что она так и не выполнит своего долга, заставляла её сердце сжаться. Врач склонился над ней, осматривая рану, но по его лицу было ясно, что он уже не верил в её спасение. — Мы потеряем её, если не успеем, — пробормотал он своему помощнику. — Но у нас нет достаточно ресурсов, чтобы оперировать здесь. Виктория слабо слышала их разговор, но уже не могла пошевелиться. Её глаза закрылись, и темнота начала окутывать её сознание. Но внезапно что-то изменилось. Тишину медицинской палатки нарушил скрип шагов. Она почувствовала знакомое присутствие. Сквозь полузакрытые веки Виктория заметила фигуру. Это был её отец. Капитан Евгений Александрович появился в палатке неожиданно. В его глазах горело что-то странное, не совсем человеческое. Он медленно подошёл к лежащей дочери, её тело было недвижимо, кроме слабого дыхания, едва заметного в холодном воздухе палатки. — Дочь моя, — прошептал он, опускаясь на колени рядом с ней. — Я не могу потерять тебя. Она уже не могла ответить, но почувствовала его присутствие всем своим существом. Он смотрел на неё с той же тревогой, что и всегда, но в этот раз его лицо выражало нечто большее — решимость и отчаяние. Капитан Евгений Александрович наклонился ближе. Его глаза засветились странным, багровым светом, а на губах появилась едва заметная улыбка. — Прости меня, дочь, — прошептал он. — Но я должен это сделать. Ты должна жить. Внезапно он прижал её руку к своим губам и, на мгновение задумавшись, обнажил острые клыки, которые внезапно блеснули в слабом свете ламп. Он впился в её запястье, и горячая боль вспыхнула в теле Виктории, заставив её разомкнуть глаза. Вскоре боль уступила место странному чувству облегчения. Отец отпрянул, слизывая последние капли её крови, его лицо приобрело странную бледность, но её раны начали затягиваться. Она чувствовала, как жизнь медленно возвращается к ней. Глубокая боль от ранения исчезала, а её тело восстанавливалось с невероятной скоростью. Через несколько минут Виктория уже могла приподняться на локтях. Её глаза, такие же, как у отца, загорелись новым светом. Она не знала, что произошло, но её тело вновь обрело силу. Когда сознание Виктории полностью вернулось, она с удивлением обнаружила, что лежит на кровати в медицинском лагере, и её тело больше не ощущает ни боли, ни слабости. Она села, осмотрела свою ногу и заметила, что рана полностью зажила — ни следа от страшного осколочного ранения. В голове крутились вопросы, а в груди глухо билось чувство тревоги. Оглядев палатку, Виктория увидела отца. Он стоял у выхода, его спина была напряжённой, взгляд отведён вдаль, будто он не хотел встречаться с ней взглядом. Она быстро встала, подошла к нему, и голос её прозвучал с ноткой паники. — Отец, что ты сделал? Что со мной произошло? — Она ощупывала своё тело, не веря, что раны больше нет. — Почему я жива? Капитан Евгений Александрович, его лицо снова серьёзное и холодное, посмотрел на неё коротким взглядом. Он сдержанно кивнул, как будто отвечая самому себе, но не ей. В его глазах было нечто неуловимое — смесь усталости и сожаления. — Это не то, что ты должна знать сейчас, Виктория, — пробормотал он, отворачиваясь. — Всё, что важно, — ты жива и можешь продолжать сражаться. — Но… — начала было она, пытаясь поймать его за руку, но отец сделал шаг назад, словно уходя не только физически, но и эмоционально. — Ты что-то скрываешь! Что со мной произошло там, на поле боя? Владимир вздохнул, его взгляд остановился на ней, как у человека, который несёт на своих плечах слишком тяжёлую ношу. Он сделал ещё один шаг к выходу. — Всё, что имеет значение, — это то, что ты жива, Виктория. — Его голос стал твёрдым, словно окончательное решение. — Доверься мне. Он вышел, оставив её наедине с собственными мыслями и вопросами. Виктория осталась стоять посреди палатки, сжимая кулаки от беспомощности и обиды. Она всегда верила своему отцу, доверяла ему как никому другому, но теперь что-то изменилось. Между ними встала какая-то тайна, мрачная и угрожающая, и Виктория не могла смириться с этим. Через несколько часов после разговора с отцом Виктория, уже в полной боевой готовности, стояла на пороге своей палатки. Она снова чувствовала себя сильной, будто её тело было обновлено, но страх и неуверенность всё ещё терзали её душу. Несмотря на это, она решила сделать то, что умела лучше всего — вернуться в бой. Её отделение получило приказ укрепить позиции на восточном фланге, где японские войска готовились к новому наступлению. Снег продолжал падать, покрывая поле боя белым покрывалом, но Виктории казалось, что даже холод перестал касаться её. Она шла вперёд уверенно, без страха, словно её душа перестала ощущать что-либо, кроме решимости. Когда раздался первый выстрел, всё её тело отреагировало инстинктивно. Виктория бросилась в атаку, пробиваясь через ряды японских солдат с той же хладнокровностью, что и раньше, но теперь было нечто новое. Она не чувствовала ни боли, ни усталости. Одна из пуль вскользь задела её плечо, разорвав ткань шинели и оставив глубокую рану на коже, но Виктория не ощутила ничего. Она посмотрела на свою руку, и её взгляд наполнился странным спокойствием. Кровь текла, но боль отсутствовала. Словно её тело больше не реагировало на ранения, как это было прежде. Виктория поняла, что что-то изменилось в ней навсегда. Двигаясь вперёд, она продолжала убивать японских солдат, один за другим. Их лица становились всё более размытыми в её сознании, как будто они были не людьми, а тенями, которые нужно уничтожить, чтобы выжить. Её движения стали быстрее, точнее, а каждая атака — безжалостнее. Окружающий мир сливался в одно — снег, кровь, крики — всё это стало неотъемлемой частью её новой реальности. Когда вражеский штык пронзил её бок, она снова не почувствовала боли. Ощущение стали, входящей в плоть, должно было бы свалить её с ног, но Виктория только улыбнулась, почувствовав новый прилив энергии. Она вытащила штык из раны и бросила его обратно в врага, чья жизнь закончилась за секунду. Виктория понимала, что теперь она стала кем-то другим. Виктория стремительно перемещалась по полю боя, словно хищник в охоте. Винтовка давно покоилось в снегу, став ненужным грузом. Теперь её оружием был нож — холодный, стальной клинок, который легко проходил через плоть и кости. Каждый удар был точным, быстрым и смертельным. Её движения стали интуитивными, как будто её тело само знало, что нужно делать. Она не считала, сколько японских солдат пало от её рук. Чувства, которые раньше были ей знакомы — страх, боль, усталость — исчезли, уступив место чему-то новому, странному. С каждым убийством её сердце стучало всё сильнее, а в глазах появлялся безумный блеск. Она чувствовала себя непобедимой, бессмертной. Клинок в её руке сверкал в лунном свете, покрытый алой кровью. Каждый новый удар, каждый новый крик приносили ей удовлетворение. Казалось, что она слилась с боем, став его неотъемлемой частью. Она ощущала себя сильной, безграничной, словно сама смерть прошла сквозь неё и подарила свою силу. Ей нравилось убивать. Она жаждала каждого нового удара, наслаждаясь тем, как легко она отбирает жизни. В одном из сражений противник бросился на неё с криком, и Виктория, увернувшись от штыка, молниеносно вонзила нож ему в горло. Кровь брызнула ей на лицо, но она даже не моргнула. Тёплая, солёная жидкость стекала по её коже, а в её голове билось только одно желание — убивать дальше. С каждым мгновением это ощущение становилось сильнее, захватывая её разум и душу. Виктория смотрела на умирающих солдат с холодной отрешённостью. В этом был какой-то странный, жестокий смысл. Она чувствовала себя не просто солдатом, она была хищником, непобедимой машиной смерти. Японские солдаты начали отступать, не выдержав натиска русских войск. Некоторые из них с ужасом смотрели на Викторию, чьё лицо и одежда были покрыты их собственной кровью. Она шагала по полю боя, не торопясь, позволяя им уйти. Победу уже одержали, и она могла остановиться. Когда Виктория вернулась в окопы, её встречали удивлённые взгляды. Её шинель была пропитана кровью, лицо и руки заляпаны багровыми пятнами, но ни одной царапины на её теле не было. Она выглядела, как оживший кошмар — живая, безжалостная и, казалось, неприкосновенная к ранам и смерти. Её товарищи смотрели на неё с немым уважением, но также и с неким страхом. Они не понимали, как это возможно — как она смогла выйти из самого ада боя без единой раны. Но Виктория, облизывая свои губы, едва заметно улыбнулась. Её отделение расселось у костра, поглощая скромные порции пищи — куски черствого хлеба и тушенку. Виктория сидела среди них, но не могла сосредоточиться на еде. Она механически откусила от хлеба, пытаясь прожевать, но еда внезапно показалась ей отвратительной. Каждый кусок казался сухим и безвкусным, словно она жевала картон. Её начинало мутить. Раньше такие простые продукты казались спасением на фронте, но теперь её организм отвергал их. Виктория положила ложку и хлеб обратно в миску, чувствуя, как тошнота нарастает в груди. Внутри неё возникло новое, странное чувство — ей хотелось чего-то другого, чего-то запретного и… животного. "Что это со мной?" — подумала она, чувствуя, как внутри разгорается странная жажда. Не воды, не вина — что-то гораздо более глубокое, первобытное. Но она подавила это чувство, заставив себя остаться спокойной. "Нет... это всё просто усталость. Нужно поспать". Виктория встала из-за стола и направилась к своему укромному уголку в окопе, где у неё было немного личного пространства. Перед сном она решила привести себя в порядок. Подойдя к небольшому осколку зеркала, она взглянула на своё отражение. Лицо всё ещё было покрыто кровью — чужой кровью, оставшейся после боя. Она замерла на мгновение, глядя на своё отражение с холодной усмешкой. Внезапно ей показалось, что кровь на её лице смотрится… красиво. Ощущение силы от прошедшей битвы наполнило её, и на её губах появилась кривая улыбка. Открыв флягу с водой, она начала медленно смывать с себя кровь. Вода стекала по её коже, смешиваясь с красными потоками, превращая её в чистую, холодную и свежую. Но даже после того, как Виктория умылась, что-то оставалось не таким, как прежде. Она надела чистую рубашку и шинель, чувствуя, как ткань приятно обволакивает её тело. Её движения были медленными и выверенными, как у зверя, наслаждающегося покоем после охоты. Но когда Виктория вновь взглянула в зеркало, она заметила странное изменение. Её лицо стало заметно бледнее, чем раньше, почти неестественно. Скулы выступали гораздо резче, чем прежде, придавая ей слегка мрачный, измождённый вид. Глаза казались глубже, темнее, и в них было что-то новое — холодный блеск, который она никогда прежде не замечала. Она провела рукой по своему лицу, чувствуя тонкость кожи и жёсткость черт. Это лицо выглядело чужим, но одновременно слишком знакомым. Бледность, эта новая острота скул — всё это как будто предвещало что-то ужасное, но Виктория не могла понять, что именно. Непроизвольно она снова коснулась шеи, ощущая слабое, едва уловимое биение своего сердца. Она всё ещё была жива, но что-то изменилось в её внутренней сущности.

***

Следующие три дня прошли тихо, слишком тихо. Виктория, как и её товарищи, не могла избавиться от ощущения, что это затишье перед бурей. Японцы не показывались — ни в атаках, ни в разведке. Густые облака нависли над окопами, и каждый вечер наполнялся тревожной тишиной. В воздухе витало напряжение, которое невозможно было игнорировать. На четвёртый день эта тревога оправдала себя. Утром, когда серое небо ещё было закрыто туманом, по их позициям началась массированная бомбёжка. Снаряды рвались один за другим, ввергая окопы в хаос. Взрывы сотрясали землю, и гул битвы оглушал уши. Виктория находилась в своей коморке, когда услышала первый взрыв. За долю секунды её придавило обломками — куски дерева и камней рухнули сверху, полностью накрыв её тело. Она лежала под завалом, задыхаясь от пыли и дыма. Все её товарищи были снаружи, и где-то в глубине души она знала, что никто не выжил. Гул становился всё тише, и в этот момент ей пришло осознание: она осталась одна. Её дыхание участилось, и чувство ужаса сжало грудь. Она услышала, как неподалёку топчутся японские солдаты. Звуки их шагов пробивались сквозь завал. Виктория сделала глубокий вдох, стараясь успокоить себя. "Я не могу умереть здесь, нет", — думала она, чувствуя, как внутри вновь вспыхивает странное ощущение — смесь страха и безжалостного голода. Используя всю свою силу, она начала отталкивать куски дерева и земли, освобождая себя из ловушки. Её тело двигалось быстрее, чем она могла осознать. Через несколько минут она вырвалась наружу, стоя на пороге разрушенных окопов. Перед её глазами развернулась ужасающая картина: трупы её товарищей лежали повсюду, разорванные бомбами. Но Виктория не дала себе времени на скорбь. Её взгляд упал на японцев, стоящих у окопов. Они двигались осторожно, как будто проверяли, не остался ли кто в живых. Виктория ощутила, как кровь начала бурлить в её жилах. Она знала, что не может оставить это так. Не сейчас, когда внутри неё жгла сила, о которой она даже не подозревала. Молниеносно Виктория бросилась на ближайшего солдата, с лёгкостью выхватывая свой нож и вонзая его прямо в шею врага. Он даже не успел вскрикнуть, как его тело рухнуло на землю. Второго она подстерегла в мгновение ока — её движения были быстрыми и смертоносными. Японцы, не ожидавшие сопротивления, падали один за другим. Её нож находил каждую цель с точностью хищника, и каждая жизнь угасала под её холодным взглядом. Когда все японские солдаты, находившиеся у окопов, были мертвы, Виктория не остановилась. Она вырвалась на открытое поле, где продолжались боевые действия. Там ещё оставались японские войска, но она чувствовала себя непобедимой. Ни один выстрел не достигал её цели, ни одно лезвие не касалось её кожи. Её нож снова и снова вонзался в плоть, и каждый раз это приносило ей странное удовлетворение, словно её тело и душа находили в этом жестоком танце что-то родное и естественное. Она не считала убитых, её разум был затуманен жаждой крови и глухой яростью. Виктория двигалась быстро и безжалостно, как тень смерти, обрушившаяся на поле боя. Когда она закончила, вокруг неё не осталось ни одного живого японского солдата. Все лежали мертвыми, а её руки и лицо были снова покрыты кровью. Дыхание Виктории было ровным, сердце — спокойным. Она стояла посреди поля, одна, окружённая трупами, но без единой царапины на теле. Кровь уже подсыхала на её лице и руках, но в душе царила странная пустота. Она машинально потянулась к старой полевой рации, закреплённой на теле одного из её погибших товарищей. Ноги вели её автоматически, мысли путались, но одна задача была ясна — сообщить о случившемся. Найдя рацию, Виктория нажала на кнопку связи и заговорила, пытаясь сохранить спокойствие в голосе. — Штаб, это 12 ботальон. Все мертвы. Нам нужно подкрепление. В динамике раздался потрескивающий голос оператора: — Подтвердите, отступили ли наши силы? Она на мгновение замерла, прислушиваясь к звукам тишины вокруг. Поле боя было пустым, лишь ветер носил запах смерти по окопам. Она посмотрела на тела японских солдат, лежащих вперемешку с её товарищами, и ответила твёрдо, без колебаний: — Абсолютно все мертвы. И наши, и японцы. Рация некоторое время молчала, затем в ответ послышались быстрые переговоры на другом конце. Через несколько минут её проинформировали, что подкрепление уже выдвигается. Когда новый батальон прибыл, Виктория стояла в стороне от окопов, наблюдая, как тяжёлые грузовики с солдатами въезжают на поле. Из одного из автомобилей вышел человек в форме — капитан Гречко, друг её отца. Его крупная фигура выделялась среди остальных, и в его движениях ощущалась уверенность опытного бойца. Гречко быстро оглядел поле, явно потрясённый увиденным. Подойдя к Виктории, он сразу начал задавать вопросы: — Виктория, что здесь произошло? — спросил он, внимательно оглядывая её залитую кровью форму. — Мы получили сообщение, что ты одна осталась в живых. Как это возможно? Как удалось отбить атаку? Её лицо оставалось бесстрастным, несмотря на его удивление. — Японцы наступали. Началась бомбёжка. Все мои товарищи погибли под завалами и взрывами, — начала она, стараясь не показывать своих внутренних терзаний. — Я оказалась завалена, но смогла выбраться и встретить врага. Никто из японцев не ушёл. Гречко нахмурился, продолжая оглядывать поле, где лежали десятки тел врагов. — Ты сама справилась с ними? — его голос был полон скепсиса. — Это невозможно, Виктория… Как ты осталась цела? Она ответила холодно, почти отрешённо: — Они не ожидали сопротивления. Я застала их врасплох. Гречко замолчал, видимо, не веря до конца в её слова. Он пристально посмотрел ей в глаза, будто пытался прочитать что-то на её лице. — И никто не ранил тебя? Ни одна пуля? — спросил он с тревогой, явно подозревая что-то. — Ни царапины, — ответила она, встречаясь с его взглядом. Он долго молчал, затем кивнул, но его глаза продолжали изучать её с настороженностью. — Мы обязательно обсудим это с твоим отцом, — произнёс капитан тихо, словно обещая самому себе, что разберётся во всём. — Пока ты заслужила отдых. Возвращайся в лагерь. Но, уходя, она чувствовала, что Гречко знает больше, чем говорит. Капитан Гречко долго стоял на месте, глядя ей вслед. Его опыт подсказывал ему, что что-то не сходится в рассказе Виктории. Но сейчас было не время для вопросов. Ещё один взгляд на поле, усеянное телами, подтвердил: здесь произошло что-то гораздо более страшное, чем просто бой. Он видел сотни сражений, но это… было чем-то другим. Слишком много вопросов, на которые пока не было ответов. Когда Виктория скрылась из виду, Гречко сделал жест одному из подчинённых, и тот немедленно подошёл. — Соберите людей, осмотрите тела. Хочу знать, как именно погибли японцы, — приказал он хриплым голосом. — И узнайте, что случилось с её отрядом. Солдат кивнул и быстро направился исполнять приказ. Внутренний голос подсказывал капитану, что в этом происшествии замешано что-то неестественное, и он был готов докопаться до сути. Тем временем Виктория шла к лагерю, чувствуя тяжесть каждого шага. Она почти не помнила, что происходило на поле боя. Туман в голове не давал сосредоточиться, но одно было ясно: что-то в ней изменилось. Не только пустота в душе, но и то, что казалось чужеродным, почти нечеловеческим ощущением. Что-то в тот момент помогло ей выжить и победить. Едва вернувшись в лагерь, она присела у небольшого костра и машинально потянулась к фляге с водой. Её рука задрожала, и фляга выскользнула из пальцев, падая на землю. Виктория заметила, как пальцы слегка искрились, как будто внутри них пронеслась слабая электрическая волна. Она резко сжала кулак, чтобы это прекратилось. Она понимала, что вскоре придётся дать объяснения. Не только капитану Гречко, но и себе самой.                                                                         *** Виктория сидела в темной, холодной комнате штаба, где единственным источником света была слабая лампочка под потолком. Её руки были скованы за спиной, а перед ней сидели несколько офицеров, задававших сотни вопросов об одном и том же бое, снова и снова. Она чувствовала себя заключённой, хотя снаружи никто бы так не подумал. Её лицо было бесстрастным, но каждый раз, когда ей задавали вопрос, она будто заново переживала тот момент. — Как именно ты выжила? — спрашивал один из офицеров. — Я застала их врасплох, — отвечала Виктория, в тысячный раз повторяя одно и то же. — Ты была одна против такого количества врагов, и всё равно победила? Как? — его голос был полон недоверия. — Я использовала преимущество внезапности, — безжизненно отвечала она. Часы в допросной комнате тянулись бесконечно. Офицеры не сдавались, словно надеясь, что она расколется или вспомнит что-то важное. Но ответы оставались неизменными. Наконец, после нескольких дней допросов и бессонных ночей, её отпустили. — Можешь идти, — бросил ей один из офицеров, махнув рукой. Виктория встала, медленно потирая запястья, и вышла из комнаты. Возвращаясь к лагерю, она заметила группу солдат, ведущих девушку в японской форме. Её руки были связаны, лицо опущено, волосы растрёпаны, а выражение лица — полное страдания. Виктория узнала в ней японку, которую видела среди погибших врагов на поле боя, но та каким-то чудом выжила. — Кто она? — спросила Виктория у солдата, который стоял рядом. — Захватили её в плен. Хотим выведать информацию: насчет боя на вашем фронте, — грубо ответил он, не отрывая взгляда от пленной. Виктория какое-то время смотрела на девушку, чувствуя внутри себя странное беспокойство. Ей нужно было узнать больше, не ради допроса, а ради себя. — Я могу поговорить с ней? — спросила Виктория. Солдат пожал плечами. — Если хочешь, но не думаю, что она скажет что-то полезное. Нам придётся заставить её говорить по-настоящему. Виктория подошла к японке, присев напротив неё, когда её посадили в углу помещения штаба. Глаза девушки поднялись, полные страха и отчаяния. — Как тебя зовут? — мягко спросила Виктория, решив начать с чего-то простого. — Юки, — тихо ответила японка, избегая её взгляда. — Зачем вы напали на наш отряд? — продолжила Виктория, стараясь удерживать голос спокойным, без обвинений. — Я не хотела… Я просто выполняла приказы, — её голос был хриплым и едва слышным. — Мы думали, что нас ждёт лёгкая победа… Но мы ошиблись. Виктория почувствовала, как внутри поднимается странное ощущение сострадания. Они были по разные стороны войны, но Юки не казалась врагом. Когда разговор подошёл к концу, Виктория встала, чувствуя пустоту внутри. Но как только она сделала несколько шагов назад, раздался резкий звук выстрела. Виктория обернулась и увидела, как Юки падает на землю, а из её головы течёт кровь. Русский солдат спокойно опустил оружие. — Приказ был на уничтожение, — сухо произнёс он, даже не глядя на Викторию. Когда Виктория отошла на несколько шагов от места, где осталась лежать мёртвая Юки, её остановил мужчина в серой форме. Он молча протянул ей конверт. На лице его не было ни малейшего выражения, словно это была рутинная процедура. — Что это? — спросила Виктория, нахмурившись. — Письмо, — ответил мужчина коротко, развернулся и ушёл, оставив её одну. Виктория вскрыла конверт и начала читать. Сухие официальные строки словно кричали ей в лицо: «Сообщаем, что в связи с обстоятельствами, возникшими при последней операции, ваше пребывание на службе признано невозможным. Вы освобождаетесь от всех обязанностей и переводитесь в отставку с немедленным вступлением в силу.» Её руки задрожали. Как это возможно? Неужели её просто так убирают, без объяснений? Не выдержав, она бросилась обратно в штаб, минуя охрану и без стука ворвавшись в кабинет генерала Воронина. Тот, казалось, ожидал её появления. За столом сидел спокойно, с холодным выражением на лице. — Вы отправляете меня в отставку? После всего, что я сделала? — гневно начала Виктория, не скрывая своей ярости. — Как вы смеете? Я потеряла весь свой отряд, выжила в этом кошмаре, и меня просто выкидывают, как ненужную! Воронин поднял на неё взгляд, сложив руки на столе. — Сядь, Виктория, — сказал он, по-прежнему спокойным тоном. — Я не буду садиться! Вы должны мне объяснить, что происходит! Почему вы меня увольняете? — её голос дрожал от ярости и возмущения. Воронин тяжело вздохнул, как будто ему было неприятно всё это объяснять, но всё же продолжил. — Было проведено расследование. Мы изучили тела погибших солдат — и наших, и японцев. Гречко, осмотрев их, пришёл к выводу, что смерть всех бойцов произошла от одного и того же — от рук одного человека, — его взгляд стал холоднее. — Тебя, Виктория. Слова генерала прозвучали как гром среди ясного неба. Виктория застыла на месте, не веря услышанному. — Это ложь! Я сражалась за своих товарищей! Я уничтожила японцев, но своих — никогда! — выкрикнула она, её лицо исказилось от боли. Воронин слегка приподнял бровь. — Твои слова не соответствуют тому, что показывают улики. Мы не можем игнорировать результаты расследования. И есть ещё кое-что. Было принято решение возбудить уголовное дело против тебя по подозрению в измене Родине, — его голос оставался холодным, но в нём прозвучала нотка сожаления. — Но тебе повезло. Ты уходишь в отставку вместо того, чтобы предстать перед трибуналом. Виктория ощутила, как мир вокруг неё рушится. Всё её прошлое, её служба, жертвы, которые она принесла, всё было разрушено этими обвинениями. Генерал даже не пытался понять её, словно решение уже было принято задолго до их разговора. — Измена Родине... — прошептала она, не веря своим ушам. — Это ваш способ избавиться от меня? Воронин лишь молча смотрел на неё. Он дал ей понять, что обсуждение закончено. Обречённо, без сил и желания что-либо доказывать, Виктория развернулась и вышла из штаба. Солдаты, стоявшие у входа, мельком взглянули на неё, но она не обратила на них внимания. В голове гремели слова генерала, как эхо, отражаясь в сознании. На следующий день она села в поезд, отправляющийся домой. Стук колёс отдавался в груди, а мрачные мысли о будущем и потерянной жизни не покидали её. Каждый новый поворот дороги отдалял её от военной службы, друзей, и того человека, кем она когда-то была. Ночью, когда поезд мчался по тёмной, заброшенной местности, Виктория сидела на своём месте, глядя в окно. В голове вихрем проносились мысли о предательстве, об отставке и обвинениях, которые повесили на неё. Всё, к чему она стремилась, всё, что она отдавала Родине, оказалось забыто и предано. Но что-то внутри неё продолжало гореть. Желание бороться, не подчиняться обстоятельствам, вырваться из капкана судьбы. Поезд замедлился перед небольшой станцией. Виктория увидела впереди слабый свет и силуэты на платформе. Её решение созрело в считанные секунды. Без раздумий она вскочила, на ходу открыла дверь вагона и, не оглядываясь, прыгнула в темноту. Ударившись о землю, она вскочила. Осторожно прячась в тени, Виктория заметила отряд русских солдат, охранявших небольшую военную колонну у станции. Наблюдая за их передвижениями, она незаметно подкралась к складу с припасами. Её ловкость и опыт позволили пробраться к оружию, не привлекая внимания. Быстро открыв ящик, она нашла автомат и несколько коробок с патронами. Патронташи и оружие быстро оказались у неё, и она, бесшумно двигаясь в тени, скрылась в ночи, оставив позади спящий гарнизон. Теперь она шла одна. Без союзников, без поддержки, Виктория решила сражаться за себя и за своих павших товарищей. Путь привёл её на западный фронт, где сражения становились всё более отчаянными. Русские войска несли огромные потери. Война беспощадно перемалывала жизни, и позиции постепенно сдавались врагу. Услышав грохот боя впереди, Виктория рванулась на звуки, сердце билось как никогда сильно. Она достигла линии фронта, где русские солдаты пытались отбить яростные атаки врага. Взрывы разрывали землю, солдаты отступали, но их лица были полны отчаяния — никто не ожидал подкрепления. Виктория не стала ждать приказов. Она молча примкнула к бою, заняв укрытие и открыв огонь по наступающим врагам. Её точные выстрелы посеяли хаос среди врагов. Один за другим японские солдаты падали под её прицельным огнём. Виктория действовала молниеносно, перемещаясь между позициями, как тень, бросаясь в самые опасные участки боя. Солдаты западного фронта, заметив её вмешательство, вдохновились. Невидимый страх, сковывавший их, начал спадать. Они начали контратаку, собрав все силы, которые остались. Виктория вела их, уничтожая врага одного за другим. Каждый её выстрел был точен, каждый шаг продуман. Враг начал отступать, осознавая, что столкнулся с силой, которой не ожидал. К утру сражение было окончено. Позиции были удержаны, а потери среди русских значительно уменьшились благодаря внезапному вмешательству Виктории. Она не жала рук, не слушала благодарностей — ей это было не нужно. Её единственная цель была выполнена: она снова сражалась, снова была на поле боя.