Человек в теле добычи

      Завтрак был таким же безвкусным, как и всё в этом мотеле. Влажные, безликие хлопья в пластиковой миске размокали в молоке, и Гарри смотрел на них, словно они были символом всей его новой реальности. Напротив, через крошечный стол, Уилл Грэм методично жевал подгоревший тост, его взгляд был прикован к трещине на столешнице.       Тишина между ними была густой, тягучей. И в этой тишине мысли Гарри звучали оглушительно громко.       МАКУСА не существует.       Мысль была проста, как приговор. Не было никакого секретного офиса. Не было команды обливиаторов, мчащихся на его отчаянный сигнал. Не было совы над одним из входов в Вулворт-билдинг. Не было волшебников вокруг него.       Он был здесь один. Единственный волшебник на весь Нью-Йорк. Единственный волшебник на весь дракклов мир.       В груди, на месте его магического ядра, ныло. Не острая боль, а глухая, изматывающая ломота, будто после тяжёлой лихорадки. Он сжимал ложку чуть сильнее, чувствуя, как эта боль отзывается слабым эхом во всём теле. Это было истощение.       Он машинально поднес ко рту ложку с безвкусной кашицей, и его память предательски подбросила ему совсем другой образ: идеально прожаренное мясо с хрустящей корочкой, стебли какого-то овоща, соус, в котором играли десятки оттенков вкуса. Аромат, который был не просто едой, а симфонией.       И тут же, как удар кинжалом в спину, нахлынула другое воспоминание. Холодная каша с комками, вонь пережаренного жира от сосисок Дадли, пустой желудок и унизительная надежда на то, что сегодня на тарелке оставят чуть больше. Голодное, унизительное детство в чулане под лестницей.       И теперь, спустя столько лет, его снова бросало из одной крайности в другую. От голода — к изысканному пиршеству, а от пиршества — к этой… нормальности, что была хуже любого голода, потому что напоминала ему о том, кем он был. О мальчике, который был бы счастлив и таким завтраком, лишь бы его не били.       Гарри резко отставил тарелку. Пластик глухо стукнул о стол. Уилл вздрогнул, на секунду подняв на него взгляд, но ничего не сказал.       В этом был тот самый дракклов подвох. Он ненавидел Лектера. Ненавидел его манипуляции, его контроль, его хищную натуру. Но больше всего он ненавидел себя за ту тёплую, предательскую волну признательности, что поднималась в нём при одном воспоминании о той еде. Его тело, всё ещё помнившее голодное детство, предавало его, тоскуя по сытости и совершенству, даже зная, какую цену за них придётся заплатить. Это была не зависимость. Это была капитуляция перед голодным ребёнком внутри, и от этого осознания его тошнило сильнее, чем от этих жалких хлопьев.       Он отпил глоток холодного, сладкого до приторности чая. Того самого, отвратительного. Теперь он был ему не то, что родным, но уже хорошо знакомым. С горьким привкусом правды, которая заключалась в том, что за пределами стерильного рая Лектера существовал только этот убогий, невкусный, но реальный мир. Мир, который он должен был знать с детства. Вся его юность и взрослая жизнь казались теперь сном.       Поттер украдкой взглянул на Уилла. Тот отломил ещё кусок тоста. Его движения были лишены какого-либо удовольствия.       «Он тоже здесь не по своей воле», — промелькнуло у Гарри. — «Маггл тоже беглец. Просто он бежит от самого себя.»       И этот монстр умел готовить так, что даже воспоминание о еде становилось пыткой, заставляя его ненавидеть и пир, и голод, и самого себя за эту слабость. Гарри с силой протёр ладонью лицо, пытаясь стереть и вкус, и память, и тупую боль в груди.       Волшебник был загнан в угол в мире без магии, а его единственным возможным союзником был нервный маггл, который боялся смотреть ему в глаза. И всё, что у него осталось, — это миска безвкусной похлёбки, ошибочно именуемые сладкими хлопьями, ненависть к собственным воспоминаниям и знание, что где-то там его ждёт идеально сервированный ад. Каждая новая ложка — напоминание. Не о Лектере, а о Хогвартсе, об его кабинете в Министерстве. О Большом зале, залитом утренним солнцем, о горах яичницы с беконом, о гомоне сотен голосов, о смехе Рона, о том, как Гермиона, хмурясь, отодвигала от себя «Прорицания сегодня». Там была жизнь. Яркая, шумная, пахнущая волшебством, искрами и озоном. Здесь была тишина, прерываемая лишь хрустом тоста Грэма и гудком машины где-то вдали.       — Ты сбежал из дома. — Это были первые слова после их пробуждения. Гарри вздрогнул, но не опустил взгляд на стол, наоборот, поднимая голову и пытаясь уловить чужой взор.       Маггл всё также глядел на свои руки, держащие пластиковую ложку.       — Мне нужно связаться с доктором Лектером, — тихо произнёс Уилл, и в его голосе не было страха, а лишь усталая решимость. — Он, наверное, сходит с ума от беспокойства.       — Если ты сделаешь это, то в следующие десять минут меня тут уже не будет. — Проговорил Поттер с язвительной и уставшей усмешкой.       Лектер и волнуется? Смешно! Смешнее слов Гарри, наверно, ещё не слышал. Хотелось, даже после выматывающего вчерашнего дня, встать и кричать на этого маггла. Он же тоже чувствует, что с тем психопатом что-то не то. И если Поттер знает, что находиться рядом с ним опасно, то убедить в этом остальных — та ещё задачка.       На лице Уилла промелькнула тень раздражения, которая не пропала даже после нескольких секунд — не злого, а того, что возникает, когда тебе упорно тычут в лицо угрозой.       — Я знаю его, — проговорил маггл. Пальцем он обвёл трещины на столе, хмурясь от его вспыльчивости, избегая соприкосновения с разлитым из миски молоком, — И он пытался тебе помочь. Ты был дома, в тепле, в безопасности, под его опекой… а ты просто сбежал. Разбил окно. Уехал за… Чёрт, за сколько-то миль? Он психиатр, Джеймс. Доктор Лектер видит крик о помощи, даже если ты действуешь грубо или неловко. И это, — Уилл мотнул головой в сторону, словно указывая на невидимые следы побега, — это отчаянный крик запутавшегося подростка.       Гарри не знал, что вдруг заставило Уилла начать читать эти драккловы нотации, словно он его отец. От этой мысли внутри Поттера что-то ёкнуло — короткая, яростная вспышка, которая тут же погасла, оставив после себя лишь горький пепел усталости. Просто не было сил даже на полноценный гнев.       Как ему убедить, что Лектер опасен? Да едва ли Уилл поверит. Маггл видит в психопате какой-то якорь, как те, которые устанавливают для портключей. Маяк в своей непроглядной тьме.       Внезапно Уилл поднял на него взгляд — не испуганный, не раздражённый, а пронзительно ясный, будто маггл на миг отбросил все свои страхи, чтобы разглядеть чужие.       — Что доктор Лектер сделал такого, что ты сбежал? Так долго планировал свой побег, сделал это при первой же возможности. Что произошло? — тихо спросил Грэм. — Что тебя заставило бежать?       И тут Гарри осёкся.       А что этот психопат сделал конкретно против него?       Ответ нашёлся практически сразу.       — Он установил камеры.       — Камеры? — переспросил маггл, и его голос дрогнул. Эта информация не вписывалась в идеальную картину, которую Ганнибал выстраивал вокруг себя годами. Насилие, манипуляции — да, любой человек мог их рационализировать как, например, особые методы терапии. Но тотальная слежка… Для Гарри это было другим. Приземлённым, мерзким и неоспоримо преступным. — Где?       — Везде. Кухня, библиотека, коридоры… Ванные комнаты и моя спальня. Я обнаружил их во всех комнатах.             Слова «спальня» и «ванная» повисли в воздухе, изменив его плотность. Они были конкретны, осязаемы и безвозвратно грязны. Уилл почувствовал, как почва уходит из-под ног, даже если он сидел — не потому, что он не верил подростку, а потому, что верил слишком хорошо.       Его собственный дом в Вульф-Трап всегда был его крепостью. Местом, где он мог укрыться от чужих мыслей, чужих взглядов, чужих убийств. И теперь он с ужасом представил, что в этом святилище, среди ворчания собак и скрипа половиц, могли быть посторонние глаза. Чужие, контролирующие, видящие всю грязь, всю его слабость и усталость.       Это была не просто паранойя беглого подростка. Это был фундаментальный слом доверия, того самого, что Уилл, сам того не осознавая, уже успел подарить Ганнибалу Лектеру.       Мужчина отвёл взгляд, уставившись в свою чашку с остывшим чаем, лужу молока из чужой тарелки и собственные руки, но не видел их. Он видел кабинет Ганнибала, в котором проводил в последнее время до безумия много времени — безупречный, в меру уютный и профессиональный. И видел себя в нём — говорящего, раскрывающегося, уязвимого.       — Он… — его голос сорвался, стал тихим и неуверенным. Пытаясь вернуть себе уверенность в словах, Грэм прочистил горло. — Доктор Лектер… Он всегда говорил о важности доверия. О том, что стены между людьми должны рушиться по взаимному согласию. Не… Не быть снесёнными скрытой рукой.       Он поднял на мальчика взгляд, и в глазах напротив стояла буря — ужасающая мужчину уверенность в своих словах. Если Лектер совершил нечто подобное, как нарушение личных границ, отказывая в самом базовом, то… Во всех тех разговорах, где он помогал Уиллу собирать по кусочкам его разум. Что он совершал? Не собирал, а разбирал? Не лечил, а изучал?       — Ты… уверен? — наконец выдохнул Уилл, и в его тоне уже не было обвинения. Это был последний, отчаянный бастион его веры, который просил не подтверждения, а опровержения. Последняя надежда, что это чудовищное недоразумение.       Джеймс усмехнулся.       Что-то внутри разбилось, так и не успев сформироваться во что-то осознанное. Уилл отвел взгляд, и в тишине мотеля это «что-то» звенело, как осколки. Вера? Доверие? Он не знал. Он знал только одно.       — Я не могу всё прекратить, — голос Уилла был плоским, лишенным эмоций, будто он зачитал сухой полицейский протокол. — У меня есть работа. Дело, которое нужно закрыть. И… собаки. Я должен вернуться к своим собакам в Вульф-Трап.             Это было так приземленно и так по-грэмовски, что мужчина не смог сдержать сухой смешок. На фоне открытой правды, тотальной слежки Ганнибала, он цеплялся за рутину, за долг, за единственных существ, чья любовь была простой и не требующей психоанализа. Собаки не устанавливали камер. Собаки не подавали твои страхи под соусом из трюфелей.       Подросток смотрел на него, и его собственная ярость, казалось, закипала с новой силой. Этот мальчик был похож на загнанного зверька, который не понимал, почему его сородич не бежит из капкана вместе с ним.       — Значит, ты просто… вернешься и будешь продолжать то, что делал ранее? — прошипел Джеймс. — После того, что я тебе сказал? Ты примешь его извинения, скажешь, что всё в порядке, и сядешь за его стол, зная, что каждое слово, каждый жест могут быть под наблюдением? А если он и у тебя в доме установил камеры? А что если он… Он манипулирует? Ты стерпишь? Как ты можешь?!       — Нет. — Уилл резко встал, отодвинув стул. Его тень легла на мальчика, длинная и нервная. — Нет, я не вернусь к его столу. И не приму его извинений. Но я и не буду сбегать, как испуганный кролик. Я закончу свою работу. С Джеком Кроуфордом. А потом… потом я поеду домой. К своим собакам.       В комнате встала тишина. Неозвученный вопрос в голове Уилла зазвучал с новой силой.       «А что насчёт ребёнка?»       В его голосе прозвучала сталь, которую он сам в себе не слышал уже несколько месяцев. Сталь человека, который смотрел в глаза маньякам и возвращался, чтобы сделать это снова.       — А что насчёт него? — Будто в такт его мыслям, Джеймс ткнул пальцем в пространство между ними, как будто тыкая в невидимого Лектера. — Ты просто… оставишь его в покое?       Уилл наклонился, оперевшись ладонями о стол. Его лицо было близко к лицу мальчика, но глаза опущены ниже.       — Я не буду его предупреждать, — тихо, но четко произнес Уилл. — Я не буду звонить. Если он действительно тот, кем ты его считаешь… — Уилл сделал паузу, и в его взгляде мелькнуло что-то от того самого профайлера, что все так хотели использовать, — …то рано или поздно он совершит ошибку.       Мужчина выпрямился, отходя от стола. Решение было принято.       Мальчик смотрел на него, и его взгляд, еще недавно полый от усталости, внезапно стал острым и холодным. Уилл Грэм не был союзником в побеге. Он был минным полем, которое решило обезвреживать себя, не выходя с поля. Оставаться с ним — значило оставаться в эпицентре надвигающейся бури.       Он видел, как тот откинул ложку на стол. Эти жалкие хлопья казались теперь не едой, а последней каплей.       — Если я не вернусь, то меня вернут. Я опять попаду в позолоченную клетку, шипы которой направлены во внутрь, стану драккловой трепыхающейся птицей. Даже если ты не скажешь, что я тут — скажет кто-то другой. Или ты думаешь, что у этого человека нет никаких связей? У того, кто раньше был идеальным лекарем и потрошил людишек на раз-два?       Эти слова вонзились в Уилла острее, чем он ожидал. Он кивнул, отводя взгляд к заляпанному подоконнику, чувствуя, как в груди шевельнулось что-то неуместное и тревожное. Что-то, что он узнавал.       «Он не твой ребёнок», — сурово напомнил Грэм самому себе.       Но рациональные советы тонули в этом новом, свежем ужасе. Зачем Ганнибалу следить за ребёнком? Несмотря на медицинские записи, он был обычным в своих эмоциях. Не было никакой амнезии. Для чего ему записи видео с… Ванной комнаты? И этот мальчик, этот вспыльчивый и раздражающийся с каждым новым словом ребёнок, Джеймс, смотрел на него теперь не с ненавистью, а с ожиданием — словно Уилл был последним взрослым в его рушащемся мире. А Уилл чувствовал себя не взрослым, а испуганным ребенком, натянувшим на себя чужой плащ.       Уилл протер ладонью лицо, сметая усталость и наваждение. Ему нужно было вернуться к конкретике. К тому, что он умел.       — Сначала работа. Потом… разберемся.       Он поднял на подростка взгляд, пытаясь придать своему лицу что-то похожее на уверенность. Получилось, наверное, плохо, потому что Джеймс лишь хмыкнул.       — «Разберемся», — повторил он с явной насмешкой.       — Да, — Уилл настаивал, больше для себя, чем для него. — Разберемся. Но пока… пока ты останешься здесь. В номере. Не выходи. Никому не открывай.       Он говорил это, и слова звучали фальшиво даже в его собственных ушах. Он запирал его снова. Менял позолоченную клетку Лектера на убогую клетку мотеля. Разница была лишь в качестве решеток.       Грэм видел, как по лицу мальчика скользнула тень, и сердце Уилла сжалось. Он хотел сказать что-то еще. Что-то утешительное. Объяснить, что это не навсегда. Пообещать, что он что-то придумает. Но слова застряли в горле комом беспомощности. Все, что он мог предложить, — это отсрочку и новую ловушку.       Мужчина развернулся и направился к двери, к Джеку Кроуфорду, к работе, к нормальности, которая была такой же хрупкой, как оконное стекло в доме Лектера. И с каждым шагом он чувствовал, как за спиной на него смотрит тот самый «отчаянный крик», который он теперь, к своему ужасу, слышал идеально чисто. И этот крик будил в нем не профилировщика, а нечто гораздо более опасное и уязвимое — подавленные по отношению к Эбигейл родительские отголоски.       Дверь закрылась за ним с глухим щелчком. Уилл замер на мгновение в коридоре, холодная и мокрая древесина под ногами казалась зыбкой, как песок. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки усталости и наваждения.       «Сначала работа», — повторил он про себя, как мантру. — «Потом… потом…»       Мысль обрывалась, не находя завершения. Что будет «потом»? Он не мог отправить ребёнка обратно в ад. Но и не мог стать ему убежищем — его собственный дом, Вульф-Трап, теперь казался потенциально зараженным, его святилище осквернено самой возможностью чужих глаз.       Он сделал шаг, потом другой, удаляясь от номера. Сзади не доносилось ни звука. Ни криков, ни попыток его остановить. Эта тишина была хуже любого шума. Она означала, что Джеймс не верил ему. И, по правде говоря, Уилл и сам себе не верил.       Его пальцы сами набрали номер Джека Кроуфорда на телефоне. Голос начальника прозвучал резко и деловито, врываясь в его сознание, как струя ледяной воды.       — Грэм? Где ты, чёрт возьми, ходишь? Отчет по вчерашнему осмотру должен был быть у меня час назад. Или у тебя есть что-то, что требует… Вмешательства?             Уилл закрыл глаза, на секунду прислонившись лбом к прохладной стене коридора. Он снова был там. В знакомом мире протоколов и трупов. Мире, где монстры были четко обозначены и сидели за решеткой. Мире, где не было изысканных ужинов, предательски идеальных, и взглядов испуганного ребёнка, который ждал от тебя невозможного.       — Уилл? Ты меня слышишь?       — Да, Джек, — его собственный голос прозвучал отчужденно, как будто его издавал кто-то другой. — Я… задерживаюсь. Встретимся на месте через час.       Он положил трубку, так и не сумев заставить себя сказать что-то еще. Соображения. Да, у него были соображения. Одно единственное, огромное и отравляющее: его друг, его якорь, его спаситель — возможно, самый искусный манипулятор и нарушитель границ, с которыми он когда-либо сталкивался. И за тонкой дверью номера мотеля оставалось живое, дышащее доказательство этого.       Уилл Грэм глубоко вздохнул и направился на улицы Нью-Йорка, оставляя позади тишину, пахнущую, почему-то, озоном и невыразимым отчаянием.       Машина Джека остановилась у тротуара перед ним меньше чем через час. Открыв дверь, Уилл погрузился в знакомый запах старого кожаного салона, кофе, какого-то древесного одеколона и пороха.       — Ну? -Кроуфорд смерил его тяжёлым взглядом, заводя двигатель. — Ты выглядишь так, будто всю ночь провёл на месте преступления, а не в мотеле.       — Что-то вроде того, — буркнул Уилл, глядя в окно на проплывающие улицы. Город казался ему теперь другим — не гигантским и отчуждённым, а угрожающе небезопасным.       Они подъехали к месту очередного убийства. Желтая лента, копы, привычный хаос. Уилл вышел из машины, и его будто окунуло в ледяную воду. Он всегда нырял в сознание убийцы. Сегодня это было похоже на возвращение домой в кошмар, который стал слишком близким.       Он стоял над телом, а в ушах у него звучали слова мальчика, мешая сосредоточиться на новом деле. Уилл взглянул на аккуратные хирургические разрезы. Крови в трупе не было, даже сквозь раны не было ничего видно, кроме плоти и костей. Никаких сухожилий и скоплений жидкостей.       — Что видишь, Грэм? — голос Джека прозвучал прямо над ухом, заставив его вздрогнуть.       — Вижу, что монстры бывают разными, — пронеслось в голове Уилла. — Одни режут в грязных подворотнях. Я — воссоздаю идеальность.       — Он… злится, но старается быть аккуратным, — начал Уилл, и его голос звучал хрипло. Он откашлялся, пытаясь вернуть себе профессиональную отстраненность, которой не чувствовал. — Для него это… как фильм. Сделать идеально то, что не смогли другие.       Грэм говорил о незнакомом убийце, чей образ выстраивался в его голове. Возможно, страдающий от гиперфиксаций. СДВГ? — Грэм? — Джек снова позвал его, и в его голосе сквозь привычную твердость пробивалась тревога. — Ты с нами?       Уилл кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он отвёл взгляд от трупа и уставился на свои дрожащие руки. Они были чистыми, но ему чудился на них липкий, невидимый налёт — тот самый, что остаётся от прикосновения к чужой лжи, к чужому безумию. К безумию, которое он когда-то считал своим спасением.       «Идеальность». Это слово преследовало его. Необходимо было сделать всё идеально. Вернуться и исправить ошибки. Да, именно. Уилл должен…       — Грэм, — голос Джека стал жёстче. — Соберись. Мне нужен профиль, а не твои призраки.       Он снова попытался сфокусироваться на деталях. Отсутствие крови. Хирургическая точность. Но вместо профиля убийцы его мозг, предательски, возвращался к настойчивым мыслям об идеальности и несовершенствах.             — Он… Тёмнокожий и… — Уилл попытался заставить себя говорить, но горло сжалось спазмом. Воздух перестал поступать. Стены начали сдвигаться. Пятна крови на асфальте (хотя он только что думал, что её нет) закружились в его глазах, сливаясь в одну непонятную ему картину.       — Грэм!       Профайлер отшатнулся, споткнулся о бордюр и едва не упал. Его сердце колотилось, как птица в клетке. Не его сердце. Сердце того мальчика. Он чувствовал его панику, его истощение, его боль, как свою собственную. Его эмпатия, его проклятый дар, больше не различал границ. Все страхи слились в один оглушительный рёв. А ещё идеал. Он должен был найти его! Должен…       — Всё. Всё, хватит, — он слышал собственный голос, сдавленный и чужой. — Я не могу. Я не могу сейчас. Я слишком глубоко погружаюсь.       Он оттолкнул протянутую руку Джека, даже не видя её, и, шатаясь, побрёл прочь от места преступления, от копов, от трупа, от работы. Ему было плевать. Единственной реальностью сейчас была та самая тишина за тонкой дверью мотеля. Тишина, которая кричала.       Он не помнил, как добрался обратно. Его ноги принесли его сами, ведомые инстинктом, который был сильнее долга, сильнее разума, сильнее страха. Он вставил ключ в замок, его руки дрожали.       Едва Грэм ввалился в номер, как с ужасом обнаружил, что подростка нет внутри.       Холодная волна паники смыла остатки головокружения.       «Он сбежал. Он не поверил мне. Он ушёл».       — Джеймс? — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в гнетущей тишине.       Ответом ему было лишь гудение дешёвого кондиционера. Уилл метнулся в ванную — пусто. Под кроватями не было даже намёка на кого-то. Эта комнатка была настолько мала, так куда мог деться щуплый подросток? Куда, чёрт его дери?       Неожиданно даже для него, взгляд Грэма зацепился за приоткрытую дверь шкафа. Старая, скрипящая дверь, щель в которую была не шире ладони.       И тут он услышал. Тихий, прерывистый звук. Не плач, а… короткие, хриплые вздохи, полные такого ужаса, что по спине Уилла пробежали мурашки. Звук шёл из шкафа.       Уилл медленно подошёл и приоткрыл дверь. Внутри, на голой полке, вжавшись в угол, сидел Джеймс. Он был скрючен в неестественной позе, словно пытался занять как можно меньше места, его руки судорожно прижимались к мягкому животу, будто в попытке защититься. Его лицо, освещённое узкой полоской света из комнаты, было искажено чужим страхом, глаза застыли в немом крике. Он смотрел сквозь Уилла, видя что-то другое. Его пальцы сжимались, в попытке остановить невидимую кровь.       И тут Уилла осенило. С абсолютной, оглушительной ясностью.       Это была не его паника. Это был чужой ужас. Тот самый, что Уилл ощутил часами ранее, стоя над телом. Тот самый предсмертный миг, застывший в воздухе, который он, Уилл, вдохнул в себя, как яд.       И этот мальчик… этот мальчик «чувствовал» то же самое. Прямо сейчас. Он не просто спрятался от мира в тесном шкафу. Он бежал от ощущения холодного лезвия, входящего в плоть, которое никогда не касалось его собственной. От чужой, окончательной беспомощности. От того же самого эха, что годами разрывало на части самого Уилла.       Он был не просто странным подростком. Обладал проклятым даром, что заставлял чувствовать последние секунды чужих жизней так остро, будто это твои собственные. Но как? Почему Уилл не понял этого раньше?       — Ты… ты чувствуешь их, — прошептал Уилл, не решаясь войти, заслонив собой свет из комнаты.       Джеймс медленно, очень медленно перевёл на него взгляд. В его глазах плескалась чужая агония, но где-то в глубине, сквозь этот кошмар, пробивалось осознание. Осознание того, что он не один в этом ужасе. Что тот, кто стоял в проёме, знал.       Уилл не стал тянуть его, не стал говорить пустых утешений. Он просто присел на корточки в проёме двери, опустив голову. Он сидел там, в пыли и полумраке, не заходя в его убежище, но и не закрывая дверь. Двое беглецов — не только от монстров снаружи, но и от призраков, которые они носили в себе. Соединённые теперь самым страшным и самым одиноким знанием на свете.       Спустя долгие минуты Уилл тихо сказал, не глядя на мальчика, обращаясь к единственному человеку, который мог понять:       — Это проходит. Не до конца. Но… становится тише.       Никакого ответа. Только чуть слышное, выравнивающееся дыхание из темноты шкафа.       — Ладно, — наконец выдохнул Уилл, чувствуя, как какая-то стена внутри него сама рушится под тяжестью этого странного, болезненного родства. — Мы… мы уезжаем. Сейчас.       Едва ли Грэм знал, что единственная мысль, бившаяся в голове подростка, была…       «Мерлин, как я умудрился применить на расстоянии легилименцию по отношению к магглу, погрузиться в его эмоции и прочувствовать на себе блядскую жестокость местных преступников?»       И пока Уилл Грэм принимал решение, основанное на глубоком, трагическом недоразумении, Гарри Поттер с ужасом осознавал, что его магия, похоже, сошла с ума вместе с этим модредовым миром.