Часть 1. Гнев. Глава 11
18 марта 2026 г., 15:07
Старая Придда,
399-го года Круга Скал
Месяц Зимних скал
- Как долго еще до города, господин вице-адмирал?
Пригревшийся под покрывалом из медвежьей шкуры и дремлющий Вальдес тут же распахнул глаза, настолько ему не понравилось, как прозвучал этот вопрос. Точнее не понравилось, что у Кальдмеер, вполне недурно владеющей талиг, вдруг прорезался акцент.
Короткий зимний день доживал последние минуты, а в карете и вовсе царил полумрак, но и этого тусклого света хватило, чтобы понять, что дело дрянь. Глаза у женщины напротив болезненно блестели, лицо под тяжелым меховым капюшоном было белее морской пены, и казалось уже принадлежавшим призраку или надгробной статуе.
- Да кошкин же хвост!
Ротгер грохнул кулаком в потолок, привлекая внимание кучера. Высунулся наружу – к счастью, темная громада городских стен высилась совсем неподалеку. Гаркнул:
- Пошел! Во всю прыть! – и нырнул обратно, успев заметить, что охрана и временно прибившиеся к ней Луиджи и Фельсенбург тоже понятливо пустили коней вскачь.
«Должно быть, сказалась недавняя кровопотеря, раз не хватило сил перенести даже сегодняшний умеренный морозец. Да и вчера она мерзла. Вот просил же Рамона не торопить с выездом! Подождал бы старый волк из Придды еще пару недель».
- Повезло – до Пирольнеста не больше четверти часа. Потерпите?
Кальдмеер кивнула, закрыла глаза и откинулась назад. И все же спустя пару минут до Ротгера отчетливо донесся перестук зубов. Пленницу уже совершенно открыто бил озноб.
- Э, так не пойдет. Вы позволите?
Она взглянула на него с каким-то недоумением и медленно кивнула, видимо, не до конца понимая, что именно он собрался делать.
Будь здесь Фельсенбург, Ротгер поручил бы это ему, но тот вместе с Луиджи, тоже отчаянно скучавшим от однообразной тряски в карете, сбежал на запасных лошадей. Не то, чтобы Ротгер был сильно против расстегнуть на себе и на госпоже адмирале шубы, тесно к ней прижаться и обложиться сверху всем теплым, что только нашлось под рукой. И все же, с учетом ее щекотливой тайны, это было несколько… чревато.
«Но куда деваться? Может она и не поймет, что именно я мог бы сейчас заметить?» - подумал он, растирая ее заледеневшие руки и ноги, и всерьез жалея лишь о том, что наполненные во время последней их остановки кипятком грелки уже совсем остыли и греть этот импровизированный кокон ему приходится одному.
Постепенно дрожь отступила, и Кальдмеер как-то сразу обмякла, безвольно расслабилась в его руках. Дышала глубоко и ровно – значит, не потеряла сознание, а заснула.
Только теперь Ротгер позволил себе по-настоящему ощутить прикосновение ее тела. Зарылся лицом в коротко стриженые волосы на затылке, втягивая ноздрями запах. Глухо застонал, понимая, что готов выдать свое «не-бескорыстие» с потрохами, и откинул с лица край чьей-то шубы, чтобы глотнуть прохладного воздуха и хоть чуть проветрить голову.
За мутным стеклом замелькали огни – значит, въехали в город.
«Хорошо. Тепло, отдых, горячая еда сделают свое дело. Если потребуется – задержимся тут на пару дней. Всё равно только один переезд остался».
- Вы были правы, - внезапно хрипло произнесла Кальдмеер, заставив Ротгера вздрогнуть от неожиданности. – За всё приходится платить.
Он недоуменно уставился на ее почти полностью скрытое мехами лицо.
И лишь когда карета остановилась у постоялого двора и внутрь сунулся встревоженный Фельсенбург, Вальдес понял, что она имела в виду - их спор этим утром.
***
Спор этот состоялся во многом из-за того, что с постели Ротгер встал в необычайно дурном расположении духа. Можно было бы списать это на накопившуюся усталость и некстати напавшую бессонницу, но сам он, отлично зная пределы своей выносливости, понимал, что дело в другом. Он был близок к капитуляции. К тому, чтобы признать, что влюблен. Влюблен в эту странную женщину. Ну, может и не влюблен, но точно ее желает, вот только едва ли получит. Брать силой не привык, а сама Кальдмеер явно не походила на тех разбитных девиц с борта «Пантеры», в чьем обществе Луиджи заливал горе по своей несостоявшейся великой любви. Поэтому как бы ни был близок локоть - не укусишь. А проигрывать не любит никто - особенно самому себе. Никто не любит признавать, что оказался слабее, чем от себя ожидал. Сначала всё происходящее казалось Вальдесу просто забавной игрой. Было какое-то особое очарование в том, что кто-то каждый день ухитряется устраивать театральное представление. Целая жизнь как игра, как танец акробата на натянутом канате – малейшая оплошность и сорвешься вниз. Не менее приятно было и ощущать себя причастным к чужой тайне. Смотреть на то, как надувают других, про себя беззлобно посмеиваясь и над ними, и даже немного над самой Кальдмеер – ведь она-то была уверена, что и Вальдес все еще числится в списке одураченных ею. Хотя, честно говоря, как раз здесь у Ротгера особого повода для гордости не было – всё это целиком заслуга «девочек», а не его наблюдательности или прозорливости. Это теперь, задним умом, уже зная верный ответ, он не мог не удивляться тому, как никто не замечает, что у Олафа Кальдмеера… ну, например, не совсем типичная для мужчины манера двигаться. Причем, разницу эту не может скрыть даже пресловутая морская походка. Или что, за исключением всем известного шрама, у адмирала цур зее слишком уж гладкая кожа на лице и на шее - ни единого пореза от бритвы, ни единого плохо срезанного или вросшего волоска. Даже в первые дни после ранения. А ведь едва ли из Фельсенбурга настолько хороший цирюльник. Да, черты лица вроде бы по-мужски тяжелые и резкие, но всё же выглядят как-то… иначе. И с бровями и переносицей что-то не то, и рот хоть и с узкими губами, но лежит не там, чуть-чуть выше что ли, чем нужно. Будь на месте Ротгера художник или скульптор, то точнее бы уловил все эти мелочи. Он же мог только исподволь, осторожно, чтобы не вызвать подозрений, рассматривать свою невольную гостью. Отчего ее образ для него никогда не складывался до конца, оставаясь смутным и зыбким, словно узор на морисском ковре или облако. Вроде бы заметил, уловил что-то в этой пестроте или дымке, но чуть иначе упала тень, подул ветер – и вот всё рассыпалось, растаяло как дым. Быть может и то, что видел он – женщину, зачем-то выдававшую себя за мужчину – это тоже всего лишь маска? Просто ему волей случая довелось стянуть одну, но что там, под нею? Кто она? Какая она на самом деле? Зачем ввязалась в эту игру? Забавляет она ее или кажется мукой? Он ведь не знает о ней ничего, даже настоящего имени. И он вяз в этой загадке, в этой тайне с каждым днем. Как глупая оса тонет в чаше с медом. А хуже всего было то, что понял Ротгер это, лишь когда они уже выехали в Старую Придду. Когда занимавшая считанные дни дорога стала казаться бесконечной. В Хексберг он мог в любой момент сбежать – на Гору, в порт, в адмиралтейство, к друзьям, к другим женщинам. Да и видел он в Хексберг Кальдмеер не так уж и часто, даром что та жила в его доме. Сначала, пока она выздоравливала, их встречи длились всего по несколько минут, когда Ротгер заглядывал к пленным дриксам, чтобы справиться о ее самочувствии и перекинуться парой фраз. Потом, когда она стала способна выходить к ужину – минуты сменили целые вчера, но и тогда ему доводилось задержаться у Рамона, или настолько устать за день, что сил воспринимать происходящее всерьез просто не оставалось. Теперь же они оказались лицом к лицу с самого утра и до самого вечера. И если в первый день пути Вальдес был в восторге, то уже на следующий этот восторг таял с каждой оставленной позади хорной. Потому что Ротгеру всё яснее открывалось понимание того, как именно удовольствие может перерастать в пытку, и что не зря рассвет и закат так друг на друга похожи. К концу третьего дня он окончательно ощутил себя тем бедолагой из олларианских страшилок, который за его преступления был подвергнут в Закате особо изощренной пытке – вечно испытывать жажду, стоя по горло в чистой прозрачной воде, исчезавшей, стоило только к ней потянуться губами. Когда становилось совсем невмоготу, Ротгер срывался, вскакивал на одну из запасных лошадей и гонял беднягу по прилегающим к тракту перелескам. Но долго заниматься этим возможности не было – несчастную скотину стоило всё же беречь, да и не мог он надолго уйти от своей… своей тайны. Поэтому и кружил вокруг их небольшого поезда, как пойманная на крючок рыба – вроде пока еще в воде, но рано или поздно рыбак потянет на себя леску. Но неизбежность – никогда не повод перестать сопротивляться. И все-таки с каждым днем давалось это все труднее. Вчера, когда Кальдмеер, видимо замерзшая в дороге сильнее обычного, едва войдя в трактир, тут же подошла к камину и протянула к огню руки, Вальдес буквально застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища. Хорошо, что в тот момент они оказались в трапезной одни - хозяин увел Луиджи и остальных показывать комнаты. Потому что затем Ротгер сделал и вовсе непристойное – подошел ближе и, обхватив одну из этих светлых и обманчиво беззащитных рук за запястье, притянул к себе - все также заворожено ее разглядывая со всеми ее мелкими ранками и мозолями, а теперь и с красноватыми пятнами от мороза. И женщина, и мужчина на месте Олафа отшатнулись бы, попытались резко выдернуть руку, может даже ударили за такую бесцеремонность. Но она восприняла это совершенно иначе, мягко и спокойно произнеся: - Просто немного замерз, не стоит беспокойства. Но вам или вашему другу из Фельпа эта дорога, наверное, дается еще сложнее? Вальдес вздрогнул, приходя в себя. В голове мелькнуло почти пугающее «Она все знает! Я смешон!», но язык уже нес привычные шутки про то, что мерзнет у него только одна, марикьярская, половина, вторую же холодом не напугать. И вот он всю ночь провертелся с боку на бок, к ее исходу уже почти возненавидев и себя, и Кальдмеер. Встал задолго до рассвета – впрочем, зимой это дело нехитрое. Натянул одежду, не затруднив себя умыванием и бритьем, и спустился вниз. Теперь в трапезной горела лишь одна свечка, отчего в комнате было больше теней, чем света. Внезапно одна из этих теней произнесла уже до зубовного скрежета знакомым, но все еще не менее желанным голосом: - Доброго утра. Вам тоже не спится, господин вице-адмирал? Если бы ее голос был заспанным, усталым, хоть самую малость надтреснутым, он бы стряхнул свою досаду, как стряхивают с одежды снег. Но она показалась ему полной сил, спокойной и бесконечно, бесконечно далекой. - Доброго, - буркнул он. – Да, способность спать до обеда это, видимо, удел молодых. Поэтому первыми встают самые старые. Намек на возраст женщины – запрещенный прием, впрочем, едва ли ее этот вопрос беспокоит так, как остальных. Кальдмеер и впрямь лишь коротко усмехнулась и кивнула в сторону большого камина: - Тут вы неправы. Только сейчас Вальдес заметил, что на этот раз они не одни – у камина, выгребая вчерашний пепел, чтобы заменить его свежими дровами, возилась девочка-служанка лет семи. Отчего-то присутствие этой малышки, которой пока выпадала самая грязная работа, несколько рассеяло его досаду. Он приветливо ей кивнул, чем немало смутил. Девочка нервно поклонилась в ответ, а потом так долго возилась в бесплодных попытках добыть огонь из кресала – совсем забыв про свечу – что Ротгер, подхватив ту со стола, развел его сам. - И все же, смотрю, кроме нас с вами никто больше вставать не торопится. - Да, господин, ваши сыновья еще спят, - пискнула девчушка, испуганно ойкнула от собственной дерзости и, подобрав ведро с золой, сбежала под возмущенное «Мои кто?!» Ротгера и смех Кальдмеер. - Не сердитесь на нее, Вальдес. Из-за цвета волос вас с Рупертом и господином Джильди и впрямь легко принять за родственников. А в ее годы любой старше тридцати выглядит стариком. - Мне сорок-то исполнится только на Весенний излом, - проворчал Ротгер, но приняв этот щелчок по носу как достойную месть судьбы за высказанную ранее колкость, бухнулся на ближайшую скамью. Пламя мерно потрескивало, вгрызаясь в совершенное ему подношение и всё ярче озаряя комнату, а с ней и сидевшую перед камином в кресле Кальдмеер. И с ним вместе разгорались все его трижды проклятые чувства. Вот из темноты выплыло и лицо, обрамленное короной пепельных волос, и темная ткань скромного цивильного платья. Мундир адмирала, как и мундир ее адъютанта, почищенные и подлатанные, лежали на дне дорожных сундуков, и получат они их обратно только у Ноймаринена. Ни к чему было привлекать лишнее внимание местных с их нежной «любовью» к дриксам, сейчас особо усилившейся из-за армии принца Бруно и постоянно проникающих сюда, в приграничье, шпионов. На нее с Фельсенбургом и так косились, стоило им не уследить за произношением, но принимали за марагонцев. А с кем еще бы мог путешествовать глава хексбергской эскадры? Так что, разумеется, она была одета. И все же Ротгер – как бывало за эти дни уже не раз - даже не представил, буквально увидел ее нагой. Ведь он знал, какая она там, под всеми эти слоями ткани, под всей этой маскарадной мишурой. Увидел, как колеблются от малейшего движения небольшие груди, как твердеют от прохладного воздуха соски, как мягко ходит от дыхания живот… Олаф слегка нахмурилась, ощутив его взгляд, и возможно – возможно? – не зная, как его трактовать. Совсем как вчера, когда он ее коснулся. Хотя на самом деле, странным было не само прикосновение – марикьяре в отличие от северян относились к этому куда проще, - а то в какую сцену он это превратил. - Ну, Руперту всего двадцать два. Не без натяжки, но вы вполне могли бы стать ему отцом. Неожиданно у Ротгера вырвался короткий горький смех. Стать отцом для него еще более несбыточно, чем овладеть этой женщиной. Напоминание про две невозможности сразу – это слишком жестоко. - Нет, не успел бы. Потому что уже в пятнадцать встретился с нашими ведьмами. И очень им понравился. А за всё в мире приходится платить. Он умолк, пожалев об этих словах сразу, едва успел их закончить. Не будь он так раздосадован – никогда бы об этом не заговорил. Особенно с ней. - Я не очень понимаю… - Бросьте, - поморщился Ротгер. - Уверен, в Дриксен ходит куча баек о том, что кэцхен берут в уплату за свои милости. - И изрядную часть этих «баек» вы при каждом нашем разговоре старательно высмеиваете. Отчего, признаюсь, я уже не знаю, есть ли в них хоть крупица правды. - Ну… как я сказал еще при нашей первой встрече - они хотя бы существуют. В отличие от вашего Создателя. И как все сущее они хотят есть. Вальдес обшарил столы взглядом, но те были девственно пусты. Ни корки хлеба, ни - что сейчас было бы куда более к месту – бутылки вина. Радовало то что, судя по шуму на заднем дворе, трактир просыпался, а значит - завтрак неизбежен, как Рассвет для праведника. - И питаются они чужими жизнями, – Кальдмеер честно пыталась, чтобы на ее лице не отразились испытываемые ею осуждение и брезгливость, но те оказались так велики, что это оказалось не под силу даже ей. – Выходит, вы и впрямь приносите им жертвы. Ротгер фыркнул: - Если бы вы научились питаться морской водой, песком или солнечным светом – этот упрек прозвучал бы убедительнее. - Едва ли, - сухо ответила она. – Я не считаю жизнь человека равной жизни животного или растения. К тому же, если исходить из допущения, что всё в мире есть только бесконечный цикл пожирания друг друга, то как-то должен был возникнуть первый круг. Не знаю, как это правильно назвать - исходная точка, первоматерия… Но само по себе ничто в нечто не превращается. Значит, Создатель все-таки существует. Произнеси она это в другое время, он бы расхохотался и нашел, как отбрить эту ветхую, как застиранные штаны, эсператисткую заумь. - Ну уж нет, философствовать я готов только после завтрака. Хотя, наверное, надо было отвлечь ее этой болтовней, увести мысль от… - Но… вы ведь живы. Его почти замутило от мысли, что придется сказать это слово вслух. Да, ему было плевать на то, что он бесплоден, просто… просто не хотелось об этом говорить. К счастью, и не пришлось – видимо, еще раз прокутив в голове их разговор, Кальдмеер сама пришла к верному выводу. Вид у нее стал задумчивый, а Ротгер ощутил, как кончики ушей наливаются краской – он терпеть не мог, когда его жалеют. А женщина, узнав о таком, могла только жалеть. Радовало лишь одно – в отличие от прочих женщин, она не станет об этом болтать; даже с ним не заговорит, если только он сам не начнет первым. И в отличие от прочих «гусиных» адмиралов - уж точно не распустит злых слухов, чтобы хотя бы так, мелочно и подло, уязвить одного из врагов Дриксен. - Это… печально, но, если правильно помню, у вас есть младшие братья. Или ваши ведьмы коснулись и их тоже? - Нет, - торопливо, слишком торопливо, чем следовало бы, ответил Ротгер. – Они здоровы и уже успешно осчастливили род Вальдесов отпрысками. Так что не найдетесь, что в будущем на море станет спокойнее. - Поэтому вы до сих пор не женаты, несмотря на все увещевания вашего дяди и тем более вашей тетушки? - С вами страшно говорить, господин адмирал цур зее – вы буквально мысли читаете. Вы правы, я - идеальный любовник, не доставляющий проблем своим дамам сердца, но стал бы отвратительным мужем, сделавшим несчастным свою жену. Ведь все они, едва получив вожделенный браслет, света белого не видят без детей. - А любого найденного ею, гм, «помощника» вы, учитывая вашу репутацию и талант фехтовальщика, совершенно точно убьете, - закончила Олаф со всей серьезностью, не позволяющей понять, крылась ли за этими словами ирония, сочувствие или это был просто логический вывод. – Хотя… - она запнулась, явно колеблясь, - мне кажется, вы преувеличиваете ценность материнства для женщин. Точнее, ошибочно приписываете эту черту им всем. Ротгер рассеянно потер покрытый щетиной подбородок, прислушиваясь к скрипу половиц наверху – значит, его «сынишки» скоро спустятся: - Просто сужу по своей матери и ее сестре. Ваше мнение я уважаю, но, пожалуй, предпочту оставить всё как есть и судьбу не испытывать. Все-таки я верю, что всё в мире имеет свою цену. И совсем не уверен, что она мне по карману.
