Маскарад

Эзелхард 5-го года Круга Ветра 17-й день Осенних Скал На лице принесшего очередные бутылки Леандро написано было уже не понимание, а недоумение, грозившее в следующий раз и вовсе смениться неодобрением. И неудивительно - Вальдес никогда не был известен как поклонник обильных возлияний, тем более до обеда. Одно дело – освежить голову после веселого вечера, и совсем другое – столь методично опустошать погреб. Но мнение свое парень благоразумно держал при себе. Прежде чем за адъютантом закрылась дверь, до Ротгера донесся голос Мигела: - Какой туман, Лео! Как будто в Хексберг на горе. Ни зги не видать. Ответа юноши Ротгер не разобрал, но это и не было важно. Потому что Мигел был совершенно прав – окутавший Эзелхард туман был таким плотным и густым, что любому марикьяре было ясно – это не обычный каприз природы. Как и разразившаяся ночью короткая, но сильная буря, на смену которой столь же внезапно пришло полное безветрие и этот белесый кисель, в котором так удобно спрятаться от всего на свете. Хотелось верить, что даже от себя самого... «Когда вершина в тумане и в заливе стихает ветер, ведьмы плачут», - кажется, что-то в этом роде он сказал когда-то Луиджи. Вот только в Эзелхарде кэцхен нет. Кроме… Ротгер гнал от себя эту мысль, гнал все мысли вообще. Надеялся утопить их в Крови и Слезах, но вино, хоть самое лучшее, хоть самое дрянное оказалось бессильно. Лишний раз подтверждая скребущееся в глубине души подозрение. Он стиснул зубами горло бутылки, рискуя его раздавить или сломать себе зубы, и глухо застонал. «Быть может, это ничего не значит. Быть может, это просто часть моего наследия. Не я один на такое способен – на Мельниковом лугу было похожее…» Было. Похожее. Но ни один из эориев не получал свою силу от телесной близости да еще преумножая ее за счет других людей. Это он, Ротгер, сейчас до отвращения полон сил, а вот его парни еле ноги назад доволочили и спят беспробудным сном. Как, наверняка, и девчонки из веселого дома. И проспят до вечера, если не целые сутки. И это им еще повезло - не все танцевавшие на Горе спускались с нее живыми. Пусть и случалось такое нечасто. Вспомнились слова местных балахонных, что тот, кто был соблазнен закатными тварями, обретает через них силу, долгую молодость и… вечную погибель. Становится таким же, как они. Впервые воспоминание о данном ему дриксами прозвище не показалось Вальдесу забавным, а эсператисткое учение – лишенным смысла выдумкой. И все же… Все же, как бы ни пугала – да, ни пугала, что от себя скрывать? – эта мысль, ее хотя бы можно было думать без угрозы разнести по кирпичику весь город вокруг или разбить голову об стену. Потому что за любой иной мыслью в сердце тут же просачивалась нежность, а сразу за ней - ярость, и так по кругу. И отцепить одно от другого не получалось. А Ротгер никогда не любил сложных чувств. Он умел пылко и любить, и ненавидеть, да и в иных своих чувствах не знал удержу. Но именно потому, что одно для него всегда было отделено от другого. Когда же на Ротгера падала хотя бы тень сложного переживания, он всегда наматывал на руку ожерелье и бежал на Гору. Вот и добегался. Но как, почему, когда? Как такое вообще возможно?! «Ну а что известно о том, как именно абвении создавали своих спутников? Ожерелье знания давно разорвано, и нам досталась лишь пара самых мелких жемчужин». Ротгер попытался припомнить хоть что-то… что-то эдакое, произошедшее с ним в последние годы. Что-то намекающее на то, что теперь он для кэцхен не просто любимец, а их, можно сказать, родня. Но в его жизни даже по его меркам было столько всего странного, что ничего не шло на ум. «Разве что перья в постели. Когда я начал их замечать?» Но только и эта мысль неожиданно оказалась опасной – ведь за ней сразу потянулась другая. «Мама, мама! Смотри! Тут кто-то с крыльями!» - Вальдес не смог не улыбнуться, вспоминая восторг дочери. И не мог его не подхватить. У него есть дочь! У него есть сын! Нет, не думать, не думать об этом сейчас! Леворукий с этим Эзелхардом, пусть его хоть в щепки разнесет, но он лишь каким-то чудом не убил своих детей. И даже не помнит, что его остановило. А еще Ротгер чуть не убил ее… Это было бы так нелепо. Хоть убить друг друга они пытались с самой первой встречи. Пока шесть лет назад в битве при Хексберг весы судьбы не качнулись в сторону Талига, Западный флот Дриксен не отправился на дно, а адмирал цур зее Олаф Кальдмеер не оказался невольным гостем вице-адмирала Ротгера Вальдеса. Тогда началась совсем другая история.

***

Хексберг, 399-го года Круга Скал 16-24-й день Осенних молний До этого утра Ротгер видел Кальдмеера только через подзорную трубу и пушечные порты. Поэтому вполне мог бы убедить себя самого, что человек, по стечению обстоятельств занявший комнату, в которой обычно останавливался его дражайший дядюшка Везелли, ему совершенно незнаком. Тем более что гудящая после вчерашнего боя и ночной попойки по случаю победы голова настоятельно советовала так поступить. Чтобы разбираться с неизбежно последующими после данного вывода сложностями пришлось… когда-нибудь потом. К несчастью, Ротгер еще накануне узнал, что вон тот притулившийся в углу мальчишка, все это время явно не отступавший от раненого ни на шаг – Руперт фок Фельсенбург. «Родич кесаря». А к кому-то рангом ниже адмирала такого «гусенка» если и приставят, то сам он ради заурядного начальника так стараться не будет. Но пока Ротгер прикидывал, как лучше поступить, адмирал цур зее решительно обрубил все концы и пути к отступлению: - Господин Вальдес,  я рад, что могу сам назвать свое имя. Я – Олаф Кальдмеер. Ротгер присвистнул. - А мне казалось, я вас так хорошо не узнал! Что ж, яйца разбиты, молоко пролито, и выбора больше нет. Мне это не нравится, я люблю свободу маневра. – Я бы тоже предпочел другой исход, – натянуто улыбнулся Кальдмеер, – уверяю вас. – Нет уж, пусть все остается, как есть, - рассмеялся Ротгер. - Вам, адмирал, пить нельзя, а мне по такому случаю нельзя не пить. Господин фок Фельсенбург, вы разделите мой порок? Тогда всё это показалось Ротгеру просто забавным. Еще одно приключение, которых в его жизни насчитывалось уже немало. Но это оказалась поистине встреча с Невозможностью посреди Нигде. Зимой, когда море закрыто для кораблей и те сиротливо жмутся к берегам, сложив паруса. Когда почти до середины весны можно было забыть о войне. Когда вечера так длинны и часто так скучны, что их однообразие порой тянет на пытку. Дружеская беседа с тем, с кем в другое время она была непредставима. С врагом. С человеком, перенесшим такой удар судьбы, после которого кто-то менее слабый духом пустил бы себе пулю в лоб. А этот не сломался. Хоть и страдал - потому что не был ни циником, ни честолюбцем, для которого жизни подчиненных стоят дешевле протухшей рыбы. И беседа интересная – ведь Кальдмеер и впрямь, хоть Ротгер и предположил это лишь в шутку, оказался весьма начитан. И спуску в споре как хозяину положения ему не давал. А Вальдес всегда любил поединки. Даже если в подобных выигрывал куда реже, чем в обычных. А еще Олаф обладал каким-то немыслимым обаянием. Обычно молчаливый и сдержанный, он порой умел так тепло улыбаться и говорить так мягко и сердечно, что неудивительно, что мальчишки вроде Фельсенбурга готовы были на всё ради одной этой улыбки. Поэтому как бы Ротгер не подшучивал над Луиджи за то, что приволок в его дом этих недотопленных «гусей», не прошло и десяти дней как на ответную шпильку «Можно подумать, тебе не нравится держать в доме дриксенского адмирала с кесарским родственником» честно признал, что нравится. Причем настолько, что он собрался ехать с ним и его пленниками в Ноймар. Ведь подарками судьбы не разбрасываются – она может и обидеться.

***

Да, Ротгер был впечатлен и, возможно даже слегка очарован. Но каким бы уважением и иными теплыми чувствами он не проникся к пленному адмиралу, все равно был изрядно удивлен, когда тот внезапно возник среди огней изломных костров. Хоть за столько-то лет и должен был уже привыкнуть к тому, что «девочки» способны на самые странные шутки. При виде «Кальдмеера» Вальдес замер столбом, выпав из цепи танцующих, и та с песнями и гиканьем полетела дальше. Адмирал потопленного флота не самый удобный гость на празднике в честь своего разгрома - любители мешать любовь с унижением, конечно, встречаются, но среди флотских офицеров таковых не имелось. И уж тем более Ротгеру не хотелось бы обнаружить подобные глубины в себе. Но Кальдмеер был здесь - в отличие от оригинала полный здоровья и сил - и явно был здесь по его, Ротгера, душу. Ведь больше никто из несущихся в танце моряков его не заметил, и светлые, но с предательской россыпью синих искр, глаза адмирала не останавливали взгляд больше ни на ком, кроме Вальдеса. Можно было бы поддержать игру и какое-то время говорить с «Олафом» как с настоящим, но для этого Ротгера слишком сильно обуяло любопытство: - Нет, милая, - рассмеялся он, с трудом переводя сбитое дыхание. Грудь так и ходила ходуном под влажной от пота рубахой. – Адмирал цур зее мне, конечно, симпатичен, но не до такой степени. К любовным подвигам ради ваших прекрасных глаз я всегда готов, но лучше в каком-то ином виде. «Кальдмеер» дернул щекой, поджал тонкие губы. Отблеск костров пробежал по тяжелому золотому шитью на галунах. Ротгер ожидал, что его долговязая, затянутая в темный мундир фигура прямо на глазах перелепится, перетечет в какой-то иной, куда более соблазнительный образ, а может обиженная ведьма просто распахнет крылья и взлетит в звездное небо, ища на ночь менее разборчивого спутника. Но вместо этого услышал: - Она любит тебя. Не скажет никогда. Никому не скажет. Мы хотели любить ее. Во снах. Чтобы помочь. Ты просил. Иногда кэцхен понимать было сложнее, чем хорошо набравшегося приятеля, когда того уже не слушаются ни ноги, ни язык. Поэтому всегда можно было сделать вид, что не понял о чем речь. Особенно, если говорят что-то настолько невероятное. Вальдес и впрямь попросил «девочек» побаловать Кальдмеера веселыми снами, чтобы тот успел оправиться от ран перед дорогой. Но… - Она? Ротгер пристальнее вгляделся в строгое лицо с резкими чертами и обветренной кожей. «Совсем уж бессмыслица… Ведь ничего женского. Ни в повадках, ни в облике. Да и как такое утаишь?!» Приятно прохладные, хоть и шершавые пальцы «Олафа» легли ему на запястье и вдруг сдавили с нечеловеческой силой. - Она любит тебя. Видит подлог. Нас, других не пускает. Покажи, как бы ты любил ее. Как и все красивые женщины, ведьмы терпеть не могли, если кто-то не поддавался их чарам. Или всё же это нелепая злая шутка? Оскорбились, что он так добр к чужаку и врагу? - Нет, дорогуша, - хищно оскалил зубы Ротгер. – Сначала покажи мне «ее». В дураках, да еще в Излом ходить не хочу.

***

Кажется, подружка разозлилась всерьез. Не было привычного восторженного полета, звенящей в теле легкости. Ротгера подхватило, закрутило, поволокло вверх ногами, отхлестало гибкими ветвями верхушек деревьев и, наконец, больно ударило об пол. Где-то позади скрипели распахнутые рамы и трепал шторы ветер. Когда мир вокруг перестал вращаться, Вальдес со стоном (в теле, казалось, не осталось ни одной целой косточки) привстал и осмотрелся. Тонувшая в сумраке комната оказалась знакомой, пусть он и привык входить в нее через дверь, а не влетать в окно. Впрочем, сейчас узнать ее можно было и по одному только тяжелому запаху болезни и лекарств. На дядюшкиной постели спал Кальдмеер, в кресле неподалеку - Фельсенбург. Судя по тому, что грохот не разбудил не только одурманенного настойками адмирала, но и чутко дремлющего адъютанта – парень или окончательно выбился из сил, присматривая за раненым, или сон его был не совсем обычным. Зная нравы горных ведьм, Ротгер склонялся ко второму. При желании подружки могли, наверное, целый город усыпить, не только дом. Слуги ведь тоже не поспешили на шум. «Или, пользуясь моим отсутствием, так славно отмечают праздник?» Кэцхен - теперь уже в своем истинном облике – сидела на подоконнике между развевающимися, словно знамена, тяжелыми зелеными занавесями, завернувшись в свои крылья, по которым время от времени пробегала волна. Так недовольная кошка помахивает хвостом. Когда она заметила рассыпавшиеся по полу ягоды шиповника, на кукольном личике отразилась насмешка пополам с брезгливостью. И Ротгер тоже усмехнулся про себя над этой наивной попыткой невольных гостей отгородиться от местной «нечисти». Не более действенной, чем их эсператистские молитвы. «Нет, красный цвет их может отпугнуть, но тут нужны совсем другие «ягодки». Найдя, наконец, силы встать, Вальдес напустил на себя бравый вид и отвесил даме учтивый поклон. После чего направился к постели - еще не до конца веря, что это не горячечный бред – и он здесь и впрямь только для того, чтобы заглянуть Кальдмееру в штаны. «И ведь не лень же было меня сюда тащить. Самое досадное – если и это вправду шалость, то я даже толком отыграться за нее не смогу». При всех своих шуточках насчет кэцхен в обществе других моряков, он прекрасно осознавал, что силы их несоизмеримы. И злить ведьм, даже будучи их любимцем – не лучшая затея. Стянув и откинув в изножье одеяло, Ротгер замер. Должно быть, для удобства врача и царственной сиделки на Кальдмеере не было свободных нижних штанов, только сорочка. А те всегда так легко сбивались от любого лишнего движения. Вот и теперь рубашка задралась до середины живота, а отведенная в сторону и чуть согнутая в колене нога и вовсе не оставила места для сомнений. Это выглядело так странно – как будто кто-то соединил вместе две разных картины: к высокому и жилистому, но бесспорно женскому телу пришил голову с портрета Кальдмеера. «Не может быть. Мне бы сказали». Позади раздался серебристый смешок – и порыв ветра на мгновение вздул сорочку колоколом, позволяя заметить и небольшие груди, хоть и перетянутые наискось повязкой из-за раны в плече. Действительно смешная мысль – кто бы ему и что сказал? Фельсенбург скорее дал бы себя на куски порезать, чем доложил врагу о настолько пикантной тайне дриксенского флота и его драгоценного адмирала. А у Луиджи – если хотя бы шестнадцатая часть его трагических вздохов о потерянной любви была истинной – при виде раненой женщины в мундире просто должен был отказать разум. И пленники, как ни крути, его. Почему-то последняя мысль показалась досадной. Прогоняя ее, Вальдес резко мотнул головой, так, что волосы хлестнули по лицу, словно пощечина. В голове прояснилось, да и первое потрясение уже улеглось. Он бережно одернул на пленнице рубашку и накрыл ее одеялом. Итак, адмирал цур зее Олаф Кальдмеер на самом деле женщина. Безумие… наверное. Ведь от тех же фельпцев он о подобном уже наслышан. Иными словами, это нечто маловероятное, но не невозможное. Хоть рассказанная Луиджи история и напоминала скорее анекдот с неожиданно трагичным финалом. А здесь на трагедию тянули все акты. «Интересно, сколько ему пришлось отстегнуть врачу за молчание?» А так ли уж много? Понял ли тот вообще, что эта женщина – дриксенский адмирал? В Хексберг сейчас раненых полно, чуть ли не в каждом доме. Фельпцы – чужестранцы, кто знает, какие у них тайны? - Теперь видишь. Теперь скажешь? Незаметно для себя Ротгер настолько ушел в свои мысли, что совсем забыл о кэцхен. Которая, когда он обернулся, вся подалась вперед и напоминала теперь кошку, пристально рассматривающую неосторожную птичку. - Не смогу, - честно признал он. – Не знаю. «Показать, как бы я любил эту женщину? Не уверен, что вообще на такое способен. И не от недостатка вежливости. Скорее от избытка». Ведьму этот ответ почему-то не рассердил. Наоборот, в глубине звездных глаз затаилось какое-то странное довольство. Ротгер вновь взглянул на уже ставшее хорошо знакомым за эти дни лицо. У рта Олафа собралась складка – приступ боли или кошмар? Но что бы это ни было – помочь привычным способом он ей не сможет. Да и не должен, наверное. Если это настолько ей неприятно, что она ухитряется не пускать кэцхен даже в свои сны. Да, это лучший ответ на все вопросы – оставить всё как есть. Сделать вид, что он по-прежнему ничего не знает. И позаботиться, чтобы для всех остальных эта тайна и дальше оставалась тайной. «Как ее зовут? Как она попала на флот? Как сумела так долго скрываться? Как… Потом, всё потом». К словам кэцхен, что пленница его любит, Вальдес всерьез относиться не собирался. Ведьмы часто трактовали человеческие чувства слишком причудливо, совершенно не вдаваясь в их хитросплетения и негласные правила. Они вполне могли принять за любовь и за желание плотской близости рядовую симпатию и благодарность. По крайней мере, не собирался до тех пор, пока она сама ему это не скажет. А она не скажет.