Кинктобер — 2024

Минцзюэ наблюдает их эволюции, чередуя фэйспалмы и интерес. Оба хотят друг друга до умопомрачения и так истово игнорируют сигналы другой стороны, то если бы Минцзюэ не видел своими глазами, он бы не поверил, что так бывает. Любовью там и не пахнет, но сохранять интерес к сексуальному объекту лет десять тоже достойно уважения. Да даже больше десяти, вспоминает Минцзюэ. Начало он не застал, познакомившись с Мэн Яо в университете, но Сичень и в середине пути выглядел благородно и глупо. Минцзюэ его понимает, когда Сичень говорит об объекте воздыханий с мечтательным блеском в глазах, Мэн Яо в самом деле хорош. Во всех смыслах. Он не понимает, когда Сичень наотрез отказывается понимать, когда Яо говорит прямым текстом. А Яо говорит, уже пару лет. Это когда он только ассистентом помощника был, у него еще оставались иллюзии. Полгода на должности личного помощника Минцзюэ и еженедельных визитов Сиченя убедили его, что иногда и прямой текст слишком тонкий намек. Яо, впрочем, сам не блещет интеллектом в общении с Лань Сиченем. Ему отказывают ум, наблюдательность, умение разговаривать, даже совесть, если она, конечно, есть у Мэн Яо. У него есть весьма странная система моральных принципов, на совесть она даже издалека не похожа, но в Яо Минцзюэ, пожалуй, уверен. К тому же, если он сделает гадость Минцзюэ, Сичень расстроится, а расстраивать Сиченя Яо не будет приблизительно никогда. Это единственное, что в его отношении Минцзюэ безоговорочно одобряет. А вот удивительную слепоту, избирательную глухоту, фантастическую предвзятость и веру во всякую чушь осуждает решительно. Как можно ухитриться не понять интереса человека, который устроил тебя на работу, специально приходит встречаться и постоянно зовет провести время вместе для Минцзюэ загадка. Он сам куда проще устроен. Однажды, устав от этого вальса слепых, Минцзюэ спрашивает, почему Сичень не предложил Яо встречаться или хотя бы переспать. Сичень зовет его а-Яо уже лет десять. — Я предлагал, но он не отвечал мне взаимностью, — вздыхает Сичень, уставившись в свой зеленый чай. — А-Яо? Не отвечал? — Минцзюэ коротко смеется. — Лань Сичень, он тебе даст, если ты улыбнешься. Сичень улыбается той самой кроткой улыбкой, которая не одни штаны уронила. — Я приглашал его любоваться луной на Мост первой любви. Я приглашал его в кофейню. В кондитерскую. Я звал его на чай после поздних прогулок. И не на чай тоже звал. Я дарил ему все, что принято дарить, признаваясь. Сложно было мои намерения не понять. — Ты дарил ему открытку с признанием? — уточняет Минцзюэ, впечатленный размахом. Сичень подошел к процессу масштабно. — И приглашал на мост влюбленных? — Он пришел на мост влюбленных! — Сичень перестает улыбаться. — И сказал, как ценит нашу дружбу, когда я попытался его поцеловать. — О, брат, — Минцзюэ качает головой. — Да вас таких двое. С того вечера, когда Сичень подарил Яо конфеты, а тот их выбросил в очередной раз — теперь, для разнообразия, на глазах у Сиченя — прошло уже десять дней. Или двенадцать, Минцзюэ не считал. Прошлая попытка признания очевидного окончилась невпечатляюще, но всегда есть следующая. С чувством глубокого внутреннего ехидства, больше подошедшего бы Мэн Яо, Минцзюэ наблюдает в приоткрытую дверь как Сичень сидит в приемной дольше положенного на десять минут и как Яо не знает куда деваться от возбуждения. На его счастье в приемной массивный стол, за него не то что эрекцию, минет можно спрятать, но Минцзюэ любит иногда поставить помощника в неловкое положение. Когда Яо интеллект совсем уж позорно отказывает. Когда Минцзюэ прямо говорит зайти, Яо не сделать не может. Приходится встать и продемонстрировать Сиченю свидетельство его сексуальной привлекательности. — Мэн Яо, что происходит, — спрашивает Минцзюэ, когда Яо закрывает за собой дверь и подходит к его столу. — А что происходит? И это уже совершенно обычный Мэн Яо. Собранный, ироничный и хладнокровный. Стояк только никуда не девается. — Знаешь, если бы я так кого-то хотел, мы бы вечером в одну постель улеглись, — он взглядом указывает о чем говорит. — После заднего сиденья. И кладовки. — Не понимаю о чем вы. Минцзюэ вздыхает. В приемной, отделенное неприметной дверью, есть помещение, которое Минцзюэ про себя называет кладовкой. Там стоит кофемашина и небольшой холодильник, там хранятся мелочи вроде пачек бумаг и влажных салфеток и там удобно заниматься сексом, если не хочется, чтобы на скрип кожаных диванов весь офис сбежался. Чем дальше, тем чаще Минцзюэ думает, что было бы неплохо тут этих двоих запереть. Он абсолютно уверен, что все проблемы решатся тесным телесным контактом. Проблема в том, что Мэн Яо все еще его помощник и терять его как помощника очень не хочется — а терпеть его мстительность, по странному недоразумению называемую восстановлением справедливости, не хочется тем более. В Сичене Минцзюэ уверен. Они друзья, кредит доверия высок, Минцзюэ никогда им не пользовался, Сичень просто смутится. Года на два. А Яо… Мэн Яо великолепен. Если оставить в стороне его привлекательную внешность, удобный рост, привычку следить за собой и выбирать нейтральный парфюм (что важно, Минцзюэ его ценит в том числе и за это) — хотя нет, не надо оставлять. Минцзюэ задолбался объяснять подчиненным, что помощник должен выглядеть безупречнее директора. Что визит к парикмахеру и маникюрному мастеру должен быть два раза в месяц. Что галстук, рубашка и костюм должны сочетаться между собой и никакого золота, даже булавки для галстуков. Что Минцзюэ различает кофе на вкус и поэтому нужно варить из того сорта, что он назвал. Что у него тонкое обоняние и он всегда знает, где был собеседник и с кем. К сожалению. У Мэн Яо есть вкус. А еще он два раза в день моется. Минцзюэ помнит тот день, когда безвестного делопроизводителя из подвалов вызвали помогать с документами, потому что один из ассистентов его помощника заболел. Минцзюэ увидел его, внутренне залился слезами радости, пал ниц и облобызал его ноги — Мэн Яо был одет чисто, но скромненько, аккуратно пострижен, чисто выбрит, работал, не поднимая головы, и пахло от него свежестью. Минцзюэ ему первую премию выписал потому, что он нормальный. А вторую — за то, что сделал столько же, сколько все остальные. Яо перебрался из своего подвала или где он там обретался через неделю. За неделю Минцзюэ понял, что Яо должен с ним рядом работать, потому что Яо единственный его не бесил. Минзюэ пришлось его много и долго учить, но оно того стоило. Сичень пару раз спрашивал, почему он Яо повысил, Минцзюэ честно отвечал «Потому что нормальный», но, кажется, они вкладывали разный смысл в это понятие. Минцзюэ искренне и очень сильно желает Яо личного счастья, потому что благодарен за каждый рабочий день (а за нерабочий особенно). Сиченю тоже желает, но меньше, все-таки Сичень не решает его насущных проблем, иногда даже новые создает. Вот как сейчас, когда Яо вторую минуту смотрит на закрывшуюся дверь приемной, за которой исчез Сичень. Смотрит и не двигается, кажется, и не дышит. Минцзюэ, вернувшийся в кабинет, встает рядом со столом. — Он свободен. — Он незаинтересован, директор Не, — отмирает Яо. Минцзюэ всегда удивлял этот переход от тихого обожания к деловой беседе и обратно. Яо со всеми общается сообразно обстоятельствам и только на Сиченя у него такая реакция. — Да с чего бы? Минцзюэ ничего не может поделать с ведром сарказма в своем голосе. Это в нем, Не Минцзюэ, Сичень не заинтересован. Ради одной нежной улыбки Мэн Яо Сичень сделает что угодно. — Я предлагал. Минцзюэ моргает. Что он делал? Кому? А он точно говорил так, что Сичень предложение понял? — Себя? — Да, — Яо поднимает глаза. — Он улыбался сочувственно и нес какую-то чушь. — Сколько раз? Лань Сичень удивительный, Минцзюэ знает не понаслышке. Только Лань Сичень может превратить вежливость, тактичность, доброжелательность и сочувствие в недостатки. — Сбился со счета. — Кладовка. Ты не запирал его в кладовке, — поясняет Минцзюэ. — Но знаете, когда мы легли спать вместе и я снял штаны с него и себя, очень сложно было не понять, держа друг друга за член. И он все время был трезвым. Минцзюэ замолкает, не зная, что тут сказать. Замолкает, но не сдается. Кладовка задерживается в его мыслях все чаще. В сущности, почему нет? Если все пройдет хорошо, Яо будет ему благодарен, а все не может пройти нехорошо, потому что рядом с Яо Сичень возбуждается. Он, конечно, мастер свое возбуждение маскировать, но уж не в той ситуации, когда в Яо упрется. Мэн Яо не склонен игнорировать подобные обстоятельства. Правда, потом Минцзюэ вспоминает их последний диалог и мрачнеет. Надо зайти с другого конца. Если в Яо он худо-бедно уверен, то в Сичене совсем нет. Нужно заронить в его голову рациональное зерно, чтобы в замкнутом пространстве кладовки Лань Сичень не демонстрировал воспитание, вежливость, тактичность и прочую романтику долбоебов, на которую так щедр в последние годы. Лань Сичень должен взять Яо в свои крепкие руки и отнести в сверкающие чертоги удовольствия или куда там Лани относят. Для надежности пару раз. Взамен Яо покажет ему небо в алмазах и звезды вблизи. Случай представляется довольно скоро. Сичень снова на его балконе, снова пьет свой зеленый чай и косится на его односолодовый. Минцзюэ бы предложил, но у Сиченя забавная реакция на алкоголь. Наутро не вспомнит, какие зерна в него заронились. — Может, кого-нибудь позовем? — спрашивает Минцзюэ. Без намека спрашивает, просто подразнить. Сичень передергивает плечами. — Без меня, пожалуйста. Не хочу видеть, как ты флиртуешь. Минцзюэ фыркает. — А что так? Сичень смотрит в чашку. — Это все равно как будто измена. Я не могу изменять человеку… — С которым ни разу не спал, — безжалостно заканчивает Минцзюэ. — Он хоть тебе отсасывал? — Сичень смотрит с ужасом. — А ты ему? Вы что, за все годы только пару раз друг другу дрочили?! За что он по тебе сохнет… — Ты не понимаешь, а-Яо — он… — Я понимаю, что у тебя крыша едет от недотраха. И у меня едет, от него же. Он для тебя все сделает, Сичень, только скажи, что ты его хочешь. — Это оскорбительно. Минцзюэ опускает лицо в ладони и воет. Сичень не мешает ему предаваться унынию, только подливает себе чай. — Спорим, что он тебя изнасилует, если ты с ним в кладовке запрешься, — Минцзюэ выпрямляется. — Ты его вряд ли, ты игнорируешь его интерес. — Нет никакого интереса, — Сичень вздыхает и невесело улыбается. — Он даже с нами обедать не ходит. Как будто каждый раз, как я прихожу, он хочет оказаться в другом месте. — Яо всегда в том месте, в котором хочет. Если бы не хотел, он бы нашел миллион поводов не быть рядом, когда ты приходишь. Он с тобой на обед не ходит, потому что за те минуты, что вы наедине, его член в стол упирается. Ты никогда не замечаешь, а ему ходить неудобно. Надо, знаешь ли, что-то сделать с проблемой. — И он решает проблему в кладовке? — Понятия не имею. Но он на тебя смотрит как ребенок на сладкую вату. Дай ему шанс, а то я вас запру. — Хорошо, — звучит так, словно Сичень сдается. — Хорошо, в следующий раз я постараюсь обратить внимание на его реакцию. Ну, это лучше, чем ничего. Минцзюэ идет спать с чувством выполненного долга. Через день он забывает о разговоре, занятый срочной работой. К обеду она выполнена, но обед сдвигается на пару часов. И все эти часы Сичень должен был провести в приемной, напротив Яо. Минцзюэ поднимает брови, удивленный тишиной. Подкрадывается к двери и смотрит в щелочку. Мэн Яо вздыхает. Он сидит на своем месте, выглядит полностью поглощенным работой, время от времени что-то помечает в распечатках и ежедневнике, но Минцзюэ знает, что он на пределе. Руки дрожат, на висках капельки пота, губы покраснели и глаза блестят от возбуждения, дыхание изменилось. И как ему удается не застонать. Вздыхает Яо так, что на месте Сиченя Минцзюэ немедленно трахнул бы его на рабочем столе, на клавиатуре и распечатках. И еще раз, на диване. Сичень улыбается. Немного нервно, да и сидит, закинув ногу на ногу, явно скрывая встающий член, но в остальном выглядит куда лучше Яо. Откуда такие бездны самоконтроля и зачем, когда предмет страсти разве что сам одежду не срывает, Минцзюэ не понять. Яо радуется, что есть стол, через стол не кинешься домогаться. Да и не видно особенно. У Сиченя стола нет. — Господин Лань, — Яо говорит с той особенной хрипотцой, что появляется в минуты искренней страсти. — Сичень-гэ, — мягко поправляет его Сичень. — Пожалуйста. Яо сглатывает. Минцзюэ его понимает, нелегко говорить, когда ты в таком состоянии. А Сиченя не понимает, когда человек, который тебе нравится, так откровенно хочет, сдерживаться почти невозможно. Да и не нужно, между ними нет никаких преград. — Сичень-гэ, — если бы его Яо просил таким голосом, Минцзюэ бы сделал что угодно. Как можно не замечать, что Яо скоро кончит, просто потому что ты с ним в одной комнате? — Сичень-гэ, я подумал, может быть, мы могли бы… — Куда-то сходить? — подхватывает Сичень. — В кофейню, например, — облегченно выдыхает Яо. — Возле моего дома есть отличная кофейня. Свидание? Это же будет свидание? Яо предложил, Сичень понял. Минцзюэ вздыхает от облегчения, но не тут-то было. Сичень так легко не сдается. — Прости, я не пью кофе. Да кому какое дело, что он там пьет?! Пусть сходит и не возникает! — Там и зеленый чай подают, — Яо не сдается. Сичень улыбается. Яо расцветает от его улыбки и улыбается в ответ. — Отличное место для свиданий, — Сичень смотрит на него так, что Минцзюэ готов еще два часа не выходить, только бы не спугнуть. Яо на мгновение опускает глаза. Не верит своему счастью. Очевидно, Минцзюэ бы тоже не верил. — Пригласи туда человека, который тебе нравится. Яо моргает и перестает улыбаться. Минцзюэ тоже думает, что ослышался. Ну нельзя же быть таким воспитанным, Лань, Сичень. — Но я только что. — Ах нет, а-Яо, не стоит так говорить, — укоризненно качает головой Сичень. Да, теперь он понимает, почему Яо решил, что Сичень незаинтересован. Только очень тупой или совершенно безразличный человек может так поступать. Ну или очень добродетельный. Очень-очень. Минцзюэ распахивает дверь кабинета, нецензурно досадуя на недогадливость этих двоих. — Да вашу ж мать, сколько можно?! — Кажется, Яо не оценивает последнюю реплику, но Минцзюэ плевать. — Мы ебете мне мозг много лет! Займитесь друг другом! — При всем уважении, директор Не… — Иди туда, сделай что-нибудь! — Минцзюэ тычет указательным пальцем в кладовку. Яо бы возразил, но нет смысла. Возбуждение отступило, но не исчезло, работать он точно не сможет. Яо поднимается и Сичень, кажется, впервые понимает, о чем Минцзюэ ему говорил. Что ж, он подождет, пока Яо скроется за дверью, а Сичень задумается об увиденном так глубоко, чтобы не понять, что происходит. Минсзюэ подталкивает его в сторону кладовки, к Яо, который наверняка штаны снял, и закрывает дверь. Яо первым понимает, что произошло. Он всегда думал быстрее. Сичень прижимается спиной к двери, словно пытается увеличить расстояние. Минцзюэ его понимает, Мэн Яо без штанов — зрелище весьма соблазнительное. Нужно ковать железо, пока горячо. — Мэн Яо, он мечтает кончить в тебя пять раз, не вынимая, с твоего выпускного, — говорит Минцзюэ. Должны же они понять и заняться друг другом в нормальном смысле, а не в том, котором сейчас с его мозгом занимаются. — Лань Сичень, он сделает все, что попросишь, только покажись без штанов. Я запру вас тут снаружи до тех пор, пока не услышу звуки совместных оргазмов, — он придвигает стул под ручку для верности. — Да, их должно быть больше одного! Дверь открывается наружу. Пока не кончат хотя бы два раза, Минцзюэ их не выпустит. Он готов пожертвовать второй половиной дня ради месяцев душевного спокойствия. — Я согласен, — глухо говорит Яо. — Я против! — Сичень, судя по голосу, искренне возмущен. — Так же нельзя! — Я не спрашиваю, — внушительно говорит Минцзюэ. — Я ставлю в известность. И если у вас будет тихо, я заставлю вас трахаться! — Можете начинать, директор Не, — смеется Яо невесело. — Я господина Ланя не привлекаю, даже полностью раздевшись, не то что сейчас. — Это не так, — невнятно возражает Сичень. — Ты вполне… то есть… Ты не мог бы что-то сделать? — Потому что хотеть вас — бесстыдство? — Яо шуршит тканью, Минцзюэ не очень понимает, что он там делает. — Это не займет много времени. Яо стонет. А вот это действие Минцзюэ хорошо понимает. Когда дрочит себе, Мэн Яо выглядит как бог соблазна. — Ты не мог бы отвернуться? — Вам нужно, вы и отворачивайтесь, — Яо снова стонет от удовольствия. — Меня все… все… Он сбивается, постанывает и дрочит. Сичень перестает двигаться, смотрит, наверное, во все глаза, когда еще такое повторится. Яо кончает как он умеет — громко, долго, красиво. Если у Сиченя сейчас руки не чешутся к нему прикоснуться, Минцзюэ ему сам виагры подольет. Яо кончает с именем Сиченя. Хороший ход, признает Минцзюэ. Сильный. Но они все еще даже не целуются. — Ты правда меня хочешь? — тихо спрашивает Сичень. — Вы мне дрочили, Сичень-гэ. Да? Сичень ему, а не Яо сам себе? Минцзюэ заинтересованно выпрямляется. — Я просто о тебе позаботился. — Неужели можно понять это как-то не так? Они снова чем-то шуршат. — Я подарил тебе открытку с признанием и пригласил на Мост первой любви. — Да вы на луну смотреть приглашали, — говорит Яо приглушенно, словно что-то мешает. Голову он, что ли, на плечо положил? — Действительно, — вздыхает Сичень. — То есть мне не показалось? — Я тебя на выпускном поцеловал, а-Яо, как я мог быть еще откровенней? — говорит Сичень с той особенной укоризной, которая воспринимается как комплимент. — А я к вам в постель сколько лез, — на Яо, впрочем, комплименты не действуют. — Но ты же… Минцзюэ отсюда чует его растерянность. У Сиченя мир рухнул. Наконец-то, не может не добавить Минцзюэ. — Ты хотел секса? — с ужасом и недоверием спрашивает Сичень. Куда-то не туда он рухнул, с неудовольствием думает Минцзюэ. Пора вмешаться. — Ну не спать же! — с интонацией, близкой к отчаянию, восклицает Яо. Насколько Яо умеет быть в отчаянии, конечно. Минцзюэ не представлял, что Сичень его до такой степени доводит. — Но а-Яо! Я бы никогда!.. — Да знаю я! — Яо перемещается, судя по голосу. — Вы никогда секс со мной не рассматривали. Что-то падает. Потом трясется. — Я бы хотел, — тихо и не очень внятно произносит Сичень. Минцзюэ бы дорого дал, чтобы сейчас его видеть. Их обоих. — Но это было бы недостойно. — Вы бы хотели? — голос Яо приближается. — Чт… Н-нет, нет, а-Яо! Встань! — голос Сиченя слабеет. — Прошу… Дальше идут сбивчивые мольбы и звуки орального секса. Минцзюэ трет лоб, смахивая трудовой пот, который точно должен там быть, и ждет финала. Вряд ли Сичень долго продержится, а выпускать их еще рано. Не все выяснили. Сичень держится дольше, чем Минцзюэ думал. Кончает и ужасно смущается, просит Яо о чем-то. Минцзюэ не видит, но по опыту может представить. Яо не отвечает. — Но я хочу тебя целовать, — говорит Сичень. — Почему? — снова какие-то неясные звуки. — А-Яо? — Сиче-е-ень! — о, вот уж этот стон он ни с чем не перепутает. Таким голосом Яо откликается на ласку его ягодиц. Особенно между ними. —А-Яо… Милый… Так, у них этап промежуточных ласк. Поцелуи, прикосновения, все такое. Пока они на верном пути, но надо их поддержать. — Презервативы и смазка в среднем ящике. По моему плану у вас будет два раза. Если я услышу что-то, что меня расстроит, то три. — Что вас может расстроить, директор Не? — спрашивает Яо голосом чуть выше обычного. Это хорошо, значит, Сичень его готовить не перестал. — Если вы опять начнете себя вести как час назад. — Не беспокойся, — отвечает Сичень. Судя по голосу, Яо тоже не бездействует. — Не станем. — А я все равно вас не выпущу, — хмыкает Минцзюэ. — Пока не решу, что пора. Ну или пока не захочет увидеть порно в реале. Диван в приемной создан для кое-каких поз, почему бы Сиченю в этом не убедиться? И нужно проконтролировать процесс воссоединения. Минцзюэ верит в целительную силу секса, но не надеется. Если они опять собьются в поедание его мозга серебряной ложечкой, нужно направить их куда положено. Еще месяц помощника с недотрахом он не перенесет. Добро должно быть коварным.