Тайга

Мертвецки устал. Если бы у него спросили, что он чувствует испытывает сейчас, Дмитрий скорей всего ответил бы так.  Шею мерзко похолодило сквозняком, пробравшимся через широкие щели рассохшихся окон. Будто очнувшись от наплывшего морока, Генерал прокрутил вентиль, перекрывая и без того худо-бедную струю едва теплой воды. — Срань. На пронизывающий холод тело отозвалось ещё большими мурашками, вынуждая пальцы ног поджаться. Сколько бы он ни закалялся в ледяных ваннах и суровых российских лесах — организм неизбежно напоминал о его любви терпимости к умеренно-континентальному климату, как в географии, так и в домашних условиях.  Смахнув с волос лишнюю воду, мужчина неспешно добрался до полотенца — намеренно повешенного возле дальнего умывальника, в тридцати ледяных и плесневелых напольных плитках. Мазохизм, как дисциплина. Как орудие против ненужных мыслей. Как метод атрофии любых эмоций, заменяющих статус Генерала на абсолютно неликвидный в условиях апокалипсиса — простого смертного. Щербатая луна в знак одобрения мыслей полоснула его своим белёсым светом.  Снова полночь. А дальше за душевой снова обветшалый коридор и бездушная комната, надоевшая от хруста матраса до шелеста рваных занавесок. Рутинный распорядок суток уже набил оскомину. Череда сменяющих друг друга дней сливалась в единую монохромную ленту событий — не было ни «вчера», ни «неделю назад». Всё протекало в рубеже между «она недавно ушла» и «её по-прежнему нет».   — Прекращай, ипохондрик. До тошноты противен. Небрежно промокнув влагу полотенцем, Дмитрий подпоясался, бросая на своё отражение недовольный взгляд. Если в отряде у кого-то и были конфликты — то точно у него с тем мужланом по ту сторону зеркала. — Не создавай себе новых проблем. Когда тусклые стены пролётов однажды почётной цитадели знаний были помечены его тенью, а чеканный шаг отмерил пять закрытых дверей, лишённых полосок лампадных просветов, Генерал машинально остановился напротив последней — единственной в своём блоке двери.  Холодная и одинокая с рельефным рисунком, напоминающим крест. Но крест не святой, а крест запрещающий. Не смей смотреть, подходить, дышать, думать… Чем больше полотно кричало сторониться, тем больше подмывало в него постучаться. Доказать закон примитивной физики вещей: активное сопротивление фасада прямо пропорционально ценности нутра.  Затаив для чего-то дыхание, Генерал ударил костяшкой указательного пальца. Один. Два. Три … Аналог вечернего моциона перед бессонницей и баррикадированием в постылой берлоге. Жалкий до омерзения. Но, чёрт возьми, ему так это было необходимо.  Она необходима. Но … Никто не откликнулся.  Чуткий слух не угадал ни единого шороха. Не было ни намёка на шелест отставленной книги, ни скрежета отодвинутого стула, ни мягких шагов босых и вечно холодных стоп, ни замершей тени у самого входа.  Не было ничего.  А он сходил с ума.  — Донован, чтоб тебя… Направила её без его ведома хрен пойми куда. Да ещё и в компании ангелочка. Каин. — Он сможет защитить её!  Так вторило здравомыслие на малейший тревожный звонок в адрес его участия в секретной миссии на двоих. Настолько секретной, что даже Генерала не поставили перед фактом.  Дмитрий хмыкнул.  Донован хоть и являлась важной фигурой на шахматной доске, это не отменяло того факта, что она была … «Бешеная сука с комсомольским значком» —  кажется так Профессора окрестили местные служивые, которые знали её дольше, чем «Адам».  И в чём они не правы? Во всяком случае сейчас Дмитрий был готов поступиться субординацией и элементарными правилами служебного приличия.  Приличия! Смешно. Можно завуалировать своё умение выполнять приказы чем угодно, но не  тем, что было ему чуждо с самой его бурной юности. Казармы и плац, как часть прикрытия порочной сущности, едва ли были способны перебить забористый амбре мускуса, ментола и женских духов.    — Он сможет её… Глумливый шёпот на затворах сознания. Дмитрия передёрнуло:  Опорочить? Присвоить? Расположить? Познать? Вкусить? Вкусить. Генерал зажмурился от одной только мысли.  Её кожа.  С россыпью мелких родинок вдоль позвоночника, напоминающих маковые семена в молоке — лакомство его, оказывается, счастливого детства.  Её запах.  Густой утренний туман у самой кромки кедрового бора. Так пахла Тайга — место его свободы. И его тюрьма.  Прислонившись лбом к откосу, Дмитрий смежил веки. Тесно, до белых мушек воспоминания. Той самой ночи, когда вымокшая и встревоженная она встретила на улице заблудшего его; того самого проливного дождя, придавившего тяжестью драпа хрупкие плечи и оттопыренный на груди шёлк; тех самых холодных маленьких стоп, так естественно нашедших своё место между его колен. С них началась чреда их совместных ночей, где он смотрел на её спину с острыми крыльями лопаток, а она грелась, ёжилась, укрывалась — о его бёдра, в его руках, под его подбородком. Пять совместных ночёвок с дистанцией в одну подушку в полночь, и в абсолютный ноль на рассвете.  Их договорённость и общий секрет.   Её безопасность от его спины,  и его долгожданный сон в туманной свежести волос. А ещё непривычное ощущение … — Генерал? Лэйн выгнула острую бровь, потупилась на месте, не доходя до двери. Затуманенный от усталости и мрака графит внимательно прошёлся по его фигуре:  — Всё хорошо? Что ты здесь делаешь?  Их диалог между строк. — Вернулась? Не спрашивай. Ты итак всё знаешь.  Дмитрий отпрянул от стены, подтягивая узел на бёдрах, и вырос над вымокшим, как тогда телом. Хотя нет, в этот раз на Лэйн было больше одежды, а его пальто не подчеркивало отрицаемую им ранее уязвимость. — Только что, — девушка пожала равнодушно плечами.— Донован отпустила отдыхать. А с завтра я снова в твоём распоряжении.  — Неужто? Это она так сказала? Саркастичная нота сама сорвалась с его губ, оставляя на корне языка неприятную горечь. Не разрывая зрительного контакта, Дмитрий сложил на груди руки. Если лгать, то до последнего. Хоть в этом ему не было равных. — А мне есть смысл лгать? Неужели соскучился?  От угловатой улыбки, Генерал сыграл желваками: — Ты мне скажи. Не выдумывай лишнего. — Я уже сказала, как есть. Но если так важно, уточните у Профессора. Судя по количеству самокруток на её столе — спать она не планирует. Как и мы. Обхватив свои плечи, Лэйн поёжилась. — Я могу идти?  Пикировка колкими фразами и взглядами вызвала приятный разряд у основания шеи. Там где она иногда проводила ноготками. Эффект дефибриллятора — в этом заключался феномен Лэйн. — Разумеется,— указав рукой на дверь, Дмитрий отошёл чуть в сторону, позволяя девушке беспрепятственно открыть свою комнату. — Завтра возвращайся к своим обязанностям. Наверстать трое суток будет не так просто. А три ночи ещё сложней …. Свистящий сквозняк ударил по ногам, а ответное молчание по тому, что внутри. Проследив за осунувшейся тщедушной фигурой, Генерал только сейчас осознал, насколько девушка была измотана. Чуть сгорбленная спина, пошарпывающая походка — не обращая внимание на зрителя, Лэйн слилась с мраком комнаты, становясь с ним единым целым. — Отдыхай,— мужчина прочистил горло. Хоть убей, но в молчании им удавалось общаться искренней.  — Не останешься? — из темноты тихо уточнили. Нет, констатировали, но для приличия поставили знак вопрос. — Периметр тщательно патрулируют,— на мгновение он замялся. — Здесь безопасно. — Ясно. — Доброй ночи. Мысленно сосчитав до трёх он ушёл. В этот раз, без риска передумать, Дмитрий размашистым шагом миновал вытянутую кишку коридора. Поворот направо. Ещё один. Тихое … — Блять. Потому, что ушёл или от того, что всё может стать только сложней? Дмитрий не знал. Впервые. И это не могло не удручать. Стратегия, план пусть даже условные, с ними всегда было проще считать потери и просто принадлежать — системе, себе, обстоятельствам.  Новая вводная ( или переменная?)  всё изменила. Условный порядок превратила в безусловный хаос.

«Генерал существо подневольное. На нём и с ним может строиться мир, но мир не может быть частью Генерала» 

—  Ты прав, отец …Я погублю её. Скинув одеяло и надев домашние штаны, Дмитрий по-мальчишечьи взъерошил волосы. — Нас. Пока не поздно надо всё обрубить.  Ампутировать, как ненужную конечность: ногу, руку …  Генерал брезгливо скривился.  Жестокость природы в который раз нашла новый отклик: с одной рукой и ногой проживёшь, а без сердца сгинешь. Как куча мусора. Но даже если так, откуда сердцу взяться у него? Малютка Анна и та сомневалась в его физиологии. Кресло пискнуло от грузного тела. Усевшись и чуть скатившись вниз, Дмитрий обхватил подлокотники кресла. Сосредоточенно, властно, с нажимом. Посмотрел на растопыренные пальцы поверх старой потёртой кожи. Поразмыслив, прикрыл глаза, отдавшись тактильной памяти. Как полная налитая плоть удобно размещалась в его ладони. Упругая при ненавязчивом сжатии, идеально ощутимая по своей массе и с твёрдым упирающимся соском — засыпая, он позволял ей укладывать его ладонь так, как желала. Для большего тепла. И он соглашался, согревал.  А ещё успокаивался. Посильней, чем от травки и практически без побочных эффектов. Практически. —  К чёрту. Сркип кресла, щелчок язычка, ноги быстрей несли его по единственно важному маршруту.  Всё спало, тихим беззаботным сном. Всё, кроме крестовой двери. Тусклое мерцание у порожка — ночник, который он откопал на складе провизии и притащил ей для «ночной работы  в архиве». Едва различимый плач петель.  Озон и Тайга. Комната вновь ожила, наполняя душу и лёгкие тем самым ощущением … —  Оконная рама пошла трещиной,— на кровати пошевелилась груда одеяла. —  Завтра заделаем, — Дмитрий согласно кивнул, оттопыривая шерстяной угол. —  Донован сказала, что в подвале есть пододеяльники, — голос Лэйн едва был громче шёпота. Лёжа на боку к нему спиной, она приподняла бедро. — Возьмём на весь отряд? Или хотя бы для девочек. А то от этих медвежьих тряпок сплошное раздражение.  Матрас прогнулся под тяжестью мужского тела.  — Возьмём. Но будь готова к стенаниям Ноа и Анны. Вдевание одеяла —  далеко не их конёк.  Приподняв и впрямь колючее покрывало, Дмитрий улёгся, пропуская между женских бёдер согнутое колено. От разгорячённой кожи обдало жаром. Его рука легла поперёк, и он невольно улыбнулся, когда привстав, Лэйн разместила его ладонь аккурат под своей грудью. Пальцы мягко сомкнулись вокруг затвердевшей ареолы, пропуская сосок между средним и безымянным и сами слега сдавили его, будто проверяя на упругость Замёрзла. Или раздражение. — Точно,— ягодицы тесно прижались к его паху. Умиротворенно вздохнув, девушка пристроилась макушкой под его подбородком. —  В детстве тоже вечно психовала, когда теряла уголки.  От такого натиска Генерал покорно уступил своё место Дмитрию. До рассвета. До нового дня. — Анна была готова пожертвовать своим любимым пудингом, лишь бы я за неё менял пододеяльники, —  нос зарылся в облако волос. Вдох. От насыщенного кедрового марева в тумане разомлели мышцы. Стало хорошо. Нет, охренеть, как хорошо.  — Вот это жертвы!  — Я ничего не брал взамен. —  Не любил пудинг? — под его губы подставили затылок. Невесомое встречное касание. Я скучал.  — Люблю сестру. — Как и она тебя. Но можешь ей об этом напомнить. Лэйн поглаживала его предплечье, успокаивая  один из ноющих глубоких росчерков. Веки наливались свинцом. — Я заправлю её пододеяльник.  Тайга.  Он дома. — Дмитрий? Сквозь дрёму пробился женский голос. Мужчина зарылся глубже в её волосы: — М? — А мне заправишь?  Вместо ровного вздоха получился рваный. Дмитрий едва удержался от цоканья языком. — Лэйн? — хрипло, на грани приказного тона. — М? — Спи. Завтра рано вставать. Ты хочешь меня окончательно убить? Настенные часы отмеряли третий час ночи. Двое в постели крепко спали, переплетаясь телами и душой. Тайга и Генерал. Определённо, в этом что-то было.