Я всего лишь похож на него

***

— Убери, это мне мешает. — не отрываясь от печатания кода, но замечая боковым зрением, что Джодах поставил рядом с его расчетами на бумаге поднос с тарелкой какой-то еды, быстро говорит Джон, не собираясь отрываться от работы. Он сидел тут уже несколько часов и был заряжен только кофе и несколькими печеньями с шоколадной крошкой, но ему этого пока хватало, а, значит, он должен работать. — Ты питаешься одним печеньем уже слишком долго, поешь нормально. — смиряя темным взглядом Джона, что даже не глянул в его сторону, отвечает Джодах, вздыхая и вставая рядом с чужим креслом, наблюдая за тем, что делает мироходец. Тот не возражал, не продолжил диалог и не кинул никакую шутку, выглядя полностью погруженным в работу, и с одной стороны это должно радовать, ведь с такой работоспособностью они быстрее вернут Лололошку и им больше не придется делить пространство с этим достаточно своеобразным мироходцем. А с другой стороны Джодаха начинало беспокоить то, что Джон так халатно относится к собственному здоровью, на самом деле его это начало беспокоить уже достаточно давно, с тех пор, как он отодвинул свою исключительную ненависть к Джону на второй план и попытался на него посмотреть по другому, задавшись однажды вопросом, а настолько ли ужасен этот человек. Его беспокоило, что Джон заперся в лаборатории, не выходя оттуда уже неделю, при этом отказываясь есть в принципе, как и выходить на свежий воздух, проводя все свое время за работой, и такая усердность могла бы восприниматься хорошо, если бы это не шло во вред его здоровью. Джон стал хуже выглядеть — он хорошо это скрывал, но Джодах уже достаточно прожил с ним под одной крышей, чтобы замечать изменения. У Джона были большие синяки под глазами — их Джодах заметил не сразу, потому что мироходец очень удобно прятался за своими очками, но в один из дней, когда тот уснул за столом, пуская слюни на собственные расчеты, Джодаху ничего не оставалось, кроме как перенести его на кровать, тогда-то он и заметил чужие синяки под глазами. Они были достаточно заметными, пусть Джодах и провел по ним пальцем, едва касаясь чужой кожи, чтобы убедиться в том, что они реальны, и не могли не забеспокоить, ведь Джон был известен тем, что следил за своей внешностью. Когда у мироходца было настроение или озорство поиздеваться над ними, он надолго запирался в ванной, черт знает что делая там, но увиливая таким образом от работы, зато выходя оттуда при полном параде, рассказывая о новой замечательной маске, которая сделает его кожу мягче и о том, сколько процедур он сделал, чтобы выглядеть еще лучше, чем обычно. Джодах давно перестал с ним по этому поводу ругаться — надоело, да и бессмысленно это было, на его пять слов у Джона была целая сотня о важности отдыха и водных процедур, поэтому Ави было легче просто дать ему эти два-три часа, хотя бы зная, что после этого работоспособность Джона увеличится в два раза. У Джона мелко тряслись руки, пусть заметить это было очень сложно, и то Джодах знал об этом лишь потому, что наблюдал за ним пристально последние несколько дней — у него мелко тряслись руки, когда он что-то писал и когда показательно съел несколько ложек супа, только бы Джодах отстал от него и не мешал работать. Джон, когда у него мелко трясло руки, раздражался сильнее обычного, пусть и выплескивая свое раздражение лишь на себя самого — сильно сжимая кисти в кулаки, чтобы перестать чувствовать эту дрожь, впиваясь слегка отросшими ногтями в кожу, и изредка тихо чертыхаясь, тряся руками или потирая их меж собой, надеясь, что это поможет унять дрожь. Джон стал гораздо реже отдыхать, есть и спать, что стало резко заметно, и если раньше, когда их отношения были более натянутыми, это привело бы Джодаха в восторг, ведь это означало ускорение возвращения Лололошки, то теперь это беспокоило. Не то, чтобы он больше не хотел вернуть Лололошку, вовсе нет, этот мироходец был важной частью его жизни, Джодах безумно по нему скучал и хотел бы вновь увидеть и обнять, но и состояние Джона ему было небезразлично. Он не может точно объяснить в какой момент времени это началось — сначала он был безумно зол на него за то, что Дейви отобрал у него дорогого ему человека просто по своей глупой прихоти, они не раз и не два поссорились по этому поводу и едва не подрались, если бы не Окетра. Потом Джон его просто безумно раздражал своим существованием — он был совершенно не похож на Лололошку, несмотря на внешнее сходство, этот мироходец был заносчивым, раздражающим, умничающим по поводу и без, бесконечно себя возвышающим, даже когда ситуация вообще к этому не располагала, Джон всегда хамил, подкалывал, давал обидные прозвища, был ужасно ленивым нытиком, который, несмотря на собственную оплошность, не хотел делать ничего для ее исправления. Он мешал им всем работать, пытаясь отвлечь и находя любые предлоги — то ему скучно, то деталей не хватает, то он устал, то просто ничего не сходится и ему все надоело, то занимается отличными от работы вещами — создавалось впечатление, словно он просто всех их хотел вывести из себя, и, надо признать, у него это прекрасно получалось. Только вот время шло, от Лололошки не было никаких вестей, Джон, сколько бы не работал, не мог дать точного ответа, где он, и было видно, будто это тоже начинает беспокоить и его. Это не произошло внезапно, но Джон, из-за того, что стал больше времени уделять работе по собственному желанию — и Джодах правда его не принуждал — стал молчаливее, совершенно не спокойнее, но молчаливее. Он стал реже откликаться на свое имя, реже отвлекался на бытовые вещи, не сразу обращал внимание на диалог, все время проводя в работе и более агрессивно относился к собственным неудачам. Сначала Джодах был рад образовавшейся тишине — наконец-то никто не отвлекает каждый час с какой-нибудь ерундой, случайным фактом, еще каким-либо бредом, не ноет и в принципе работа идет, только вот пришла новая проблема — Джодаху стало от этой тишины не по себе. Возможно, он слишком привык за это время к экстравагантности Джона, привык слышать его голос, наблюдать за его ребячеством и исполнением трюков не к месту, привык к его нытью о том, что ему скучно, что он устал и хочет прогуляться, что когда у него это забрали, он ощущал себя более некомфортно, чем до этого. И тогда, когда, к его недоумению и легкому раздражению, ему этого стало не хватать, он начал наблюдать за тем, что делает Джон — вроде ничего необычного он не делал, что удивительно, полностью отдавая себя работе, как будто наконец проникнувшись необходимостью вернуть Лололошку в эту реальность, но затем Джодах стал обращать внимание на то, как эта бесконечная работа влияет на самого Джона. Главная проблема Джона — он никогда не знал меры, ни в своих словах, которые своей правдивостью могут довести человека до истерики, ведь Джон никогда не врет и предпочитает рубить правду с плеча, ни в работе, ни в отдыхе. Если он хотел говорить — ему было не важно о чем говорить и что будет испытывать человек от его слов, он выскажет всю правду в лицо и не забудет упомянуть собственную гениальность. Если он хотел отдыхать — загнать его обратно работать было просто невозможно, он находил любые отговорки, любые предлоги и жаловался на что угодно, только бы не работать, в основном раздражая всех и вся, и мешая работать еще и остальным. А вот если Джон искренне был увлечен или, в этом случае, скорее поглощен, работой, то отвлекался он крайне редко, забивая на все потребности, и это не могло не беспокоить, только вот Джон не понимал причины чужого беспокойства. — Тебя это не должно беспокоить, я работаю, разве это не главное? — устало огрызается он, проводя рукой по лицу, слегка приподнимая очки, но не снимая их, не давая Джодаху увидеть свои глаза, пусть ангел смерти все равно стоит за его спиной и не может физически их увидеть. Джон не совсем понимал такого внимания к своей персоне — оно, несомненно, было приятным, но непонятным — чтобы Джодах, да заботился о нем, по крайней мере для Джона такой жест от ангела смерти был жестом заботы в какой-то степени. Джодах ненавидел его, и Джон прекрасно об этом был осведомлен — его ненавидели все, кто коммуницировал с ним дольше минуты, так уж выходило, так уж Джон был устроен — он не может врать и привык восхвалять себя, действуя лишь в своих интересах и ни к кому не привязываясь. Жизнь мироходца длинная и привязанностью можно лишь нанести себе больше вреда, чем пользы — у него за жизнь была лишь одна привязанность, коей ему хватило с головой, ведь о смерти этого человека он жалел до сих пор, виня себя в том, что не смог помочь. Он помнил это всепоглощающее чувство утраты и ненависти к себе, ко всей своей гениальной сущности, которая, несмотря на все, не смогла спасти единственного человека, который был ему дорог. Саша была единственной в его жизни, кто принимал его таким, какой он есть, она искренне любила его и он любил ее в ответ, пока…. — Джон, ты не понимаешь, — аккуратно разворачивая кресло Джона к себе без какого либо сопротивления, потому что Джон около минуты назад замер и не двигался, видимо уйдя в прострацию, свои мысли или воспоминания, говорит Джодах и ждет, пока тот не вздрогнет, едва заметно, приходя в себя и поднимая на него голову, чтобы уже открыть рот для возражения, когда Джодах перебивает его первым достаточно строго, пусть и не пытаясь его пристыдить или обидеть, зато пытаясь донести свою мысль четко. — Ты не будешь работать также, если сляжешь от усталости или болезни, ты выглядишь уставшим, тебе нужен отдых. Почему-то Джон слышит в его голосе некую заботу и едва не начинает смеяться сам с себя, да чтобы Джодах, да заботился о нем? Он, вероятно, и правда немного перетрудился или переутомился или выпил слишком много кофе, раз даже мысли такие допускает. Он усмехается, падая спиной на спинку кресла, заставляя то покачнуться, немного отодвигаясь от Джодаха, который стоял слишком близко к нему, особенно для того, кто ненавидел нарушение его личного пространства, буквально закрывая весь обзор своей фигурой и темными крыльями. — Ты слишком переживаешь, пернатик, — усмехаясь и стараясь придать голосу большей уверенности, пусть сейчас, если говорить честно, говорить вообще не хотелось — он чувствовал себя как-то паршиво и, вероятно, ему бы и правда не помешал отдых, он не помнил уже когда последний раз спал, но правоту Джодаха он никогда не признает. — Ничего со мной не будет, верну я твоего Лололошку. Последнее он говорит с большим раздражением, прекрасно зная и понимая, для чего он здесь — уже не раз это слышал от других, что живут здесь: «Ты тут только для того, чтобы вернуть его», «Джон, вернись к работе или хотя бы не мешай, ты знаешь, что мы заняты», «Да если бы не ты, все было бы нормально» и много похожего он наслушался в первый месяц своего пребывания здесь, так что успел пережить все стадии принятия и просто смириться. Новая реальность отличалась от его колоссально и все равно такой факт, что Джона здесь не любят и не ждут, ему не рады и не собираются его терпеть, удручал. Он надеялся, что мог бы жить по-другому, завести друзей или просто собеседников, которые его не пошлют и не будут слушать через силу, хотя, о чем это он — на что вообще надеялся, ведь даже Лололошка, обожающий, кажется, всех и вся, возненавидел его или возненавидит — не имеет значения. — Я сейчас не о нем говорю. — со вздохом говорит Джодах, закрывая глаза, чтобы не закатить их, после чего стараясь донести до Джона то, что он имеет ввиду. Он не может полностью четко объяснить, откуда берется это беспокойство, возможно, это из-за того, насколько Джон похож на Лололошку внешне, и пусть Джодах прекрасно отдает себе отчет о том, что это два совершенно разных человека, сейчас такой молчаливый и меланхоличный Джон был похож на него больше обычного, что не могло не пугать. Джон словно гас под натиском работы, становясь тем, кем он не является, ведь да, его экстравагантность невероятно раздражала, ведь была не к месту, и привыкнуть к ней было сложно, но это именно то, что отличало его от Лололошки. Это различие делало этих таких похожих мироходцев уникальными, интересными личностями со своим мнением, взглядами, манерой общения и прочим, и изменение в поведении Джона слишком выбивалось из привычной картины мира, пусть он и пытался сделать вид, что все в порядке. — Сейчас я беспокоюсь за тебя, за твое здоровье и состояние, ты не спал и не ел очень долго, Джон, это отразится на твоем здоровье, каким бы гениальным и прекрасным ученым ты не был. Джон аж закашлялся, не ожидая услышать от Джодаха нечто подобное и уставившись на него недоуменно, благо хоть, что из-за очков не видно, насколько у него ошарашенный взгляд. Он не помнил, когда в последний раз кто-то говорил ему о его гениальности или великолепии без сарказма, хотя, может внутри Джодах старался сдерживать смех, он не знал, но говорил ангел смерти достаточно четко, чтобы уверить его в правдивости своих слов. Против его воли в груди начало зарождаться забытое когда-то тепло и радость — кто-то сказал о нем что-то приятное, господи, он успел забыть, как приятно это слышать. Он быстро проводит рукой по лицу, потому что чувствует непривычное тепло на щеках и опасается, что они покраснели, только Джодах не комментирует его реакцию, а лишь внимательно наблюдает за ним, кажется, даже не моргая, и Джон не понимает причины такого повышенного беспокойства. Разве он не раздражал Джодаха до трясучки? Он всех всегда раздражает — своими фразочками, обращениями, ленью, тем, что говорит только правду, хоть он и не понимает, что плохого в ней, неужели это хуже, чем ложь в лицо? Тогда с чего бы ангелу смерти беспокоиться за него, что вообще могло поменяться в реальности, чтобы Джодах обратил на него внимание? «Я всего лишь…похож на него» — поток мыслей, что не останавливался в его голове, размышляя над этим вопросом, вдруг резко остановился на единственном возможно правильном варианте — он просто копия Лололошки по внешности. От этого осознания становится мерзко на душе — лишь замена, жалкая копия, на которую Джодах, скорее всего, и внимания бы не обратил, если бы не схожесть с ним, с тем, кого он по-настоящему ценит. Это осознание остается неприятным осадком — обида от самого осознания и от того, что Джон не понял этого сразу, а посмел надеяться на нечто другое. — Я должен искать Лололошку, мы оба это знаем, поэтому прекрати донимать меня своей заботой. — он не смотрит на Джодаха, когда говорит об этом, он не знает отчего, возможно от стыда, что обжигает щеки и от того, что глаза его зажмурены, он не хочет смотреть на него, не хочет знать выражение его лица, зная, что увидит на нем либо жалость, либо безразличие, и любое из этих чувств было бы болезненным ударом. Переживания беспокоят его, он вообще не должен задумываться над реакцией Джодаха, какое ему дело до этого ангела смерти, но неприятное переживание в груди никуда не исчезает, наоборот, оно подкатывается куда-то к горлу, заставляя Джона сглотнуть через силу и тихо попросить, чего он не делал уже давно. — Прошу тебя. — Джон, я не… — смотря на лицо Джона, которое стало более тоскливым всего за несколько секунд, пытается начать Джодах, но сбивается с мысли и выдыхает, стараясь успокоиться и говорить спокойно. По Джону видно, что тот переживает о чем-то своем и не совсем готов сейчас этим делиться, наоборот, Джодах бы удивился, если бы Харрис поделился хотя бы граммом тех переживаний, что крутятся у него в голове ежедневно, и Ави не будет допытывать его, сейчас он хочет только чтобы Джон отдохнул. — Я уже не так злюсь на тебя за это, ты поступил как засранец, не отрицаю, но я знаю, что ты вернешь его, а он — умен и силен, чтобы выжить в твоей реальности. — Джодах делает шаг в личное пространство Джона, от чего тот с непривычки дергается, но быстро берет себя в руки — он не привык, что кто-то намеренно по своей воле лезет в его личное пространство, обычно это он ко всем прикасался, так что такое действие, особенно со стороны Джодаха, было очень неожиданным. Джон удивленно поднял на него глаза, позволяя очкам немного съехать на переносицу и, вероятно, открывая вид на его недоуменный взгляд, когда Джодах даже прикасается к нему, кладя руку на его плечо и слегка сжимая — не до боли, но до приятного ощущения чужого тепла на своем теле, словно бы этим жестом он старался поддержать и успокоить, и он подтверждает это своей простой фразой, которая до ужаса банальна, но все равно вызывает улыбку. — Все будет хорошо. — Кажется, это должны быть мои слова? — усмехаясь, пусть и достаточно нервно, качая головой, спрашивает Джон, все же смотря в чужие глаза, ища в них намек на подвох, подводные камни или шутку, но, ничего не находя там, он слегка понижает тон своего голоса, аккуратно накрывая чужую руку, которую Джодах все еще не убрал, своей, находя в себе смелость, смотреть в глаза ангелу смерти, когда говорит. — Тогда направь меня, пернатик, сам я угроблюсь. — По тебе видно, — лишь тепло улыбается Джодах, отступая и кивая на поднос уже, вероятно, остывшего супа. — Ешь, а потом иди спать. Джон, на удивление, лишь кивает, выключая ноутбук и отодвигая свои записи, беря тарелку и начиная с аппетитом есть, видимо, почувствовав резкий голод, который болью отдал в желудке и был как крик организма на недельную голодовку. Джодах лишь несколько секунд наблюдает за ним, прежде чем кивнуть чему-то своему, радуясь тому, что ученый хотя бы не умрет от голода, и выйти из лаборатории, чтобы пройти на кухню и поставить чайник, решая принести все же Джону чего-то теплого и, возможно, даже поощрить его любимым печеньем, почему-то чувствуя тепло в грудной клетке от того, что Джон будет сытым в тепле и в безопасности, что же, а у него ещё будет время подумать о природе своих чувств, полностью разобрав их по полочкам.