Охотничий домик

Майтимо не сразу понял, где находится, когда открыл глаза. Было темно, серебристый свет просачивался в окно и едва разгонял окружающий сумрак. Комната казалась небольшой, но не тесной, стены сложены из дерева, а не камня, и вдоль карниза под потолком и по наличнику окна вилась простая резьба. Охотничий домик, подумалось ему в полусне. Маленький охотничий домик далеко в горах на севере, который они с Турко построили для ночёвок — климат здесь был не так приветлив, как в окрестностях Тириона, и жить в шатрах круглый год удовольствия не доставляло. А в деревянном домике было уютно и тепло, особенно в прохладном свете Тельпериона, который сюда едва пробивался. Домик они строили вдвоём, и ушло на него дня три — четыре, если считать навес для лошадей, который пристроили уже потом. Навес требовал Турко, совершенно уверенный, что его дурная серая кобыла обязательно размокнет от дождя. Строили второпях, потому что дожди к тому времени уже зарядили, и потратили ещё день — а ведь могли вместо этого сложить нормальный очаг. А кобыла под навес так ни разу и не зашла. На то она и была дурная. Потом уже каждый из братьев, бывая здесь, добавлял к домику что-то своё. При Кано на окне появились резные ставни, а дверь начала закрываться без скрипа — и ни разу с тех пор не скрипела. Курво первым добавил к конструкции домика железные гвозди и скобы — они-то строили из того, что под рукой, подгоняя друг к другу брёвна и доски. С Морьо на просторной кровати, общей для всех в домике, появилась перина — к вящему неудовольствию Турко, который возмущался, что это-де охотничий домик, а не комната новобрачных. Но Морьо в любом месте умел устроиться со всеми удобствами. Младшие принесли сюда “арфу Нэссы” — дежурную арфу из оленьих рогов, которая отныне всегда обитала в домике и каждый, кто хотел, мог взять её и сыграть что-нибудь. С ними здесь появилась присада для птиц, а резьба теперь украшала не только ставни. Близнецы вообще проводили в этих краях много времени и в домике ночевали часто. Отец одобрил убранство охотничьего жилища и принёс сюда светильники — пусть на севере недостаточно света, говорил он, но мы принесём с собой собственный. Он же горячо одобрил дополнение Морьо к удобствам в домике — впрочем, не в присутствии Турко. Мама тоже эту деталь весьма оценила. С её визитом над дверью зажглась, словно маяк, вырезанная из ясеня звезда Фэанаро, а над родником за домиком расправил крылья высеченный из белого камня орёл. Здесь они с Финдекано часто останавливались, когда вместе охотились в этих горах и лесах. Здесь в конце концов всё и случилось. Майтимо улыбнулся воспоминаниям, как старому знакомому, которого так давно не видел, что уже почти забыл, как он выглядит. …На самом деле, конечно, не совсем здесь, вернее, не всё. Бурная речка, в которую впадал родник за домиком, вливалась в маленькое горное озерцо — вода в нём была прохладной, но не такой холодной, как в самой реке. На берегу этого озерца им нравилось лежать обнажёными и смотреть на видимые здесь звёзды. Воздух после купания в холодной воде казался тёплым, как парное молоко, а капельки влаги блестели на длинных волосах Финдекано, словно драгоценные камни. — Давай представим, — говорил он, — что мы у Вод Пробуждения, проснулись первыми из своего народа и теперь у нас есть только два занятия: любоваться звёздами и познавать друг друга. И, как видишь, на звёзды мы уже нагляделись. — Что же ты, когда проснулся, не разбудил свою жену, как все приличные нолдор? — спрашивал его Майтимо. — А я проснулся, оглянулся вокруг — куча спящих эльфов! Выбрал самого красивого, его и разбудил. Майтимо смеялся и целовал смеющиеся губы, Финдекано обнимал его, прижимаясь очень тесно, пахом к паху. Жадная до прикосновений плоть тёрлась о кожу на животе, фэар тянулись друг к другу, касались друг друга так же нежно, но сильно, как разгорячённые тела, и разрядка наступала очень скоро. А потом они возвращались в охотничий домик и снова лежали в объятиях друг друга, глядя на огонь в очаге, и перина снова была здесь очень кстати… Майтимо и теперь чувствовал присутствие Финдекано рядом, и от этого на сердце теплело. Сонное оцепенение ещё не покинуло его, и он не спешил просыпаться окончательно, желая подольше задержаться между грёзой и явью. Почему-то это казалось правильным. Сквозь сонное марево пробивалась смутная боль, не сильная, но навязчивая, словно правая рука затекла от долгого лежания на ней по самое плечо. И запястье горело, словно руку окатили кипятком. Он попытался вспомнить, что случилось, откуда взялась боль. Может быть, он сломал запястье? Майтимо попытался левой рукой ощупать больную правую, особенно кисть, которая ныла всё сильнее, но тело вдруг показалось невероятно тяжёлым, и даже руку поднять было теперь непосильным трудом. Он кое-как дотянулся ею до правой кисти, но там, где по его ощущениям должны были лежать пальцы, нашлась лишь пустота. Затем он ощупью нашёл мягкую ткань на предплечье, и тут же боль усилилась многократно, как будто по руке ударил кузнечный молот. Вот тогда мягкие путы грёзы отступили, и память, по закоулкам которой Майтимо блуждал, наконец вернула его в настоящее. Не было больше никакого охотничьего домика, далёкого света Тельпериона за горами Пелори и звёздных ночей на берегу озерца. Домик был давно покинут, Древа умерли, а звёзды теперь видел весь Аман, но их вид приносил мало радости. Он резко сел, вернее, попытался сесть, и на сей раз боль вспыхнула по всему телу, прошлась огненными кнутами по нервам, прошила позвоночник, выкрутила суставы, как будто он вновь оказался на дыбе. Дышать стало невозможно, рёбра тоже горели, в глазах потемнело. Майтимо прикусил губу, сдерживая рвущийся наружу крик. Я не буду кричать, напомнил он себе. Я не доставлю им такой радости. Будешь, упорно возразил голос в его воспоминаниях, ещё как будешь, мой дорогой король, ведь твои крики — музыка для моих ушей. Кстати, не жмёт ли тебе корона? Моим ювелирам недостаёт искусства нолдор, и раз уж ты не хочешь работать в моих мастерских, придётся ходить в чём есть. Сердце колотилось как бешеное, и стальной обруч врезался в виски, сжимаясь всё сильнее. “Корона” и в самом деле была мала, достаточно мала, чтобы с течением времени стиснуть голову невыносимой болью — но, как будто этого недоставало, в её задней части имелись винты, которые можно было затянуть и ещё уменьшить обруч. Он забился, пытаясь вырваться, но всё было бесполезно, дыба вновь выворачивала конечности, стальная корона сжимала виски, кровь текла из-под неё, заливая глаза, и над всем этим раздавались мерные удары кузнечного молота. — Нельо! — донёсся издалека знакомый голос, свежий и чистый, как вода в горном ручье. — Нельо, вернись ко мне, пожалуйста. Всё хорошо. Ты больше не там, всё закончилось, слышишь? Прохладные пальцы легли ему на виски, и железный обруч вдруг распался. Перед глазами прояснилось, забрезжил свет — голубоватый свет отцовского светильника, — и он увидел встревоженное лицо Финдекано. — Всё хорошо, — повторил тот. Пальцы скользнули по щекам Майтимо, очертили контур скул. — Ты дома. — Дома… — эхом отозвался он, пробуя на вкус это слово. Собственный голос звучал слабо и хрипло, совсем не так, как голос Финдекано. Дома. Где это — дома? Это не Тирион, куда больше нет дороги. Это не Форменос. Не забытый в глуши охотничий домик с одной общей кроватью и очагом. Даже не тесная камера в раскалённых недрах Ангамандо, где нельзя прислониться ни к одной стене надолго, не обжигаясь. Где теперь его дом? — Хисиломэ, — напомнил Финдекано. — Лагерь твоих братьев на берегу озера, помнишь? — Да, — произнёс Майтимо, потому что теперь он вспомнил. Южный берег озера. Два лагеря на разных берегах. Их старый, оставленный народу Нолофинвэ — на северном, новый — на южном. “Как оказалось, лучше всего наши семейства ладят, когда их разделяет какой-нибудь водоём”, — очень мрачно пошутил Куруфинвэ, рассказывая ему об этом. Финдекано улыбнулся и легонько коснулся его лба тыльной стороной ладони. — Как ты себя чувствуешь? Болит? — Немного, — ответил он, и это была правда — боль уже утихала, растворяясь в костях и суставах, только рука по-прежнему ныла и горели пальцы, которых уже не было. — Просто неловко повернулся спросонок. — Прости, — тихо сказал Финдекано. — Я задремал и не заметил, когда ты проснулся. Плохой сон? Майтимо покачал головой, комната тоже закачалась. — Сон был хороший. Я вспомнил… Помнишь наш охотничий домик в горах? На губах Финдекано появилась мечтательная улыбка. — Там было хорошо. Как думаешь, он стоит ещё? Я… Давно там не бывал. Никто из них там не бывал очень давно. Да и было ли уже, где бывать? Осталось ли от домика хоть что-то, кроме каменного орла над ручьём? — Конечно, стоит, — уверенно произнёс Майтимо. — Он ещё долго простоит. Мы его на века строили. Но века, не века — какая разница, если туда всё равно уже не вернуться? Ни в тот домик, ни в то время, до непокоя, когда всё было легко и просто. То, что отсечено, обратно не вырастет. Он теперь помнил, что двигаться надо осторожно, а правой рукой лучше не пытаться двигать вообще — всё равно ничего не выйдет. И, помогая себе левой, постарался повыше заползти на подушки. Финдекано дёрнулся помочь, но, увидев, что он сам справляется, не стал мешать. Только спросил: — Хочешь чего-нибудь? Майтимо смог ответить не сразу — после сложных движений нужно было отдышаться. Но он всё-таки смог подвинуться сам и гордился этой победой. Ещё недавно ему казалось, что даже просто поднять голову — непосильный труд. — Только пить, — сказал он в конце концов. — Немного. Финдекано улыбнулся и отошёл к столу у окна. Плеснул в деревянную кружку темный напиток из кувшина, вернулся и вложил эту кружку ему в руку. — Помогать, или ты сам? Мгновение Майтимо колебался — кружка, даже наполовину пустая, оказалась непомерно тяжёлой, а рука уже устала. Но упрямство оказалось сильнее усталости, так что он сказал: — Сам. Только подстрахуй, пожалуйста. Тот всё сделал в точности, как он и просил: поддержал под локоть, когда рука задрожала от усилия, но больше ничем не помогал и кружку не трогал. У питья был странный вкус, кислый и сладковатый одновременно, но жажду оно утоляло хорошо. Только кружка с каждым глотком становилась всё тяжелее, хотя должно было быть наоборот, и приходилось изо всех сил сжимать пальцы, чтобы она не выскользнула из руки. В конце концов Майтимо уронил бы её на одеяло, если бы Финдекано не поддержал его запястье. — Спасибо, — пробормотал он, и только теперь понял, что устал. Рука была очень тяжёлой, и поднять её стало сложно. Финдекано забрал кружку из его ладони. — Нельо, у тебя глаза слипаются. Поспишь ещё? До рассвета есть время. Рассвет. Тот момент, когда солнце поднимается над горизонтом и прогоняет царящий над миром мрак. Это он запомнил, но не мог запомнить, как часто оно восходит и садится — выходило, что каждый день это время отличается. Кто-то придумал, что можно отдыхать, когда темно, и трудиться, когда светло — так удобнее. При свете солнца мир расцветает всеми красками, как в годы Древ, и порой даже можно забыть, что они мертвы. Так ему сказали. У него пока было не очень-то много возможностей проверить. — А ты? — спросил он. — Тоже поспишь? Финдекано улыбнулся. — А я присмотрю пока за тобой, — пояснил он. — Я могу не спать, а тебе нужно, чтобы заживали раны. — Ложись со мной. Тот окинул постель придирчивым взглядом, но места на ней было вполне достаточно — особенно если бы Майтимо удалось немного подвинуться к краю. И, не выдержав, фыркнул. — У Макалаурэ утром такое лицо будет!.. — Ты спрашивал, чего я хочу, — напомнил Майтимо. — Я хочу тебя рядом, чтобы можно было коснуться… Если ты ещё хочешь, чтобы я тебя касался, — добавил он тихо. — Нельо, — голос Финдекано дрогнул. — Какое ещё “если?” Я бы тебя обнял и не отпускал, но боюсь опять потревожить твои раны. — Ерунда, — пробормотал Майтимо. — Не думай об этом, просто иди сюда. Я хочу, чтобы ты тоже хоть немного отдохнул. Финдекано покачал головой, но отказываться не стал — быстро разулся и улёгся рядом, поверх одеяла. Он теперь был очень близко, так, что можно было протянуть руку и дотронуться до шелковистых волос… Майтимо так и сделал. — И вот мы опять на берегу озера, Нельо, — Финдекано перехватил его пальцы, поднёс к губам и поцеловал. — И снова видно звёзды. Помнишь? Майтимо улыбнулся и закрыл глаза, снова воскрешая в памяти горное озерцо и прохладу испаряющейся с кожи влаги. Пусть воспоминание и отдавало горечью, но это было хорошее воспоминание. — Что ж ты не разбудил себе кого-нибудь получше… — шепнул он. Прохладные пальцы нежно коснулись его щеки, и Финдекано с абсолютной уверенностью в голосе заявил: — Я разбудил самого красивого.