Охотничий домик

Белый орёл, простёрший крылья над ручьём, всё ещё стоял — камень, служивший ему постаментом, зарос мхами, деревья над ним разрослись, почти скрыв из виду величественную статую. Но орёл остался — памятник прошлому, которого не вернуть, напоминание об истоках настоящего. Больше ничего не осталось. — Века прошли, — напомнил Фингон, обнимая его за плечи. Века — это было мягко сказано. Прошли тысячелетия. — Но это ведь Валинор, — возразил Маэдрос, зная, что возражать бессмысленно. В Валиноре неизменно лишь то, что Валар хотят сохранить таковым — да и тем не всегда удаётся. Охотничий домик в горной глуши, очевидно, в список памятников архитектуры, достойных сохранения в веках, не входил. Природа безжалостно поглотила его, приняла в себя и растворила без остатка. Только мамин орёл всё ещё парил в своём застывшем полёте над ручьём, а больше ничего не осталось. “Нет, — ответил Фингон. — Кое-что осталось”. Да, пришлось ему признать. Кое-что осталось неизменным, и это не смогло вытравить ни время, ни изгнание, ни сама смерть. Он чуть склонил голову и поцеловал тёмную макушку. Фингон вздохнул и обнял его крепче. — Мы начнём всё заново, Нельо, — сказал он твёрдо. — Мы уже начинали, — напомнил Маэдрос. — Сколько ещё раз нам придётся начинать всё заново? — Столько, сколько потребуется, чтобы наконец получилось как следует. И они начали заново. Заново расчистили и разметили колышками площадку, немного поспорив, на какой стороне делать дверь, а на какой — окно. Сложили круг камней, обозначив очертания будущего очага. Положили, заглубив, первые венцы сруба. — Начинать с начала — не так уж плохо, — говорил Фингон, бодро работая топором. — Мы уже совершили кучу ошибок и точно знаем, что делать, чтобы их не повторять. — Разве? — усмехнулся Маэдрос. — Я думал, мы всего лишь точно знаем, что делать, чтобы повторить их наверняка. Остальное — лишь предположения. Фингон посмотрел на него с негодованием, подобрал с земли только что отрубленный от бревна сучок и кинул. Маэдрос ловко увернулся, и они оба рассмеялись. Потом село солнце, работать стало не так удобно, и Фингон развел костер, заявив, что его жажда строительства удовлетворена до утра. — А ты идёшь за водой и поить лошадей, — сказал он Маэдросу. — Лошади сами попьют, не маленькие, — возразил было тот, но встретил выразительный взгляд и сдался: — Ладно. Иду. Он взял котелок, посвистел лошадям — те из вежливости прервали свою ленивую дрёму под деревом и пошли следом — и спустился к ручью. Ручей не изменился, разве что деревья над ним теперь росли иные. Но ручей, камни на его бегах и парящий над водой орёл остались прежними. Маэдрос посмотрел вверх, в темное небо. Звёзды тоже были прежними. Теперь их было видно — как и прежде, и, если постараться, можно было представить, что он вернулся в прошлое. До войны, до Исхода, до Непокоя. Когда всё ещё было хорошо, мирно, и охотничий домик тихо стоял себе в этих лесах, и если оглянуться — можно было увидеть его накрытую дёрном крышу… Но это была лишь игра воображения. Лошади спустились к воде, понюхали ее, сделали пару глотков и ушли. Маэдрос зачерпнул воды и выше по течению и тоже пошел обратно. Костёр радостно трещал на смолистых поленьях. Фингон уже успел сложить рядом роскошное ложе из елового лапника и мягкой травы, накрытое сверху плащом, и теперь сидел на нём с самым довольным видом. — Да у нас здесь настоящий дворец, — заметил Маэдрос, садясь рядом. — Крыши только не хватает. — Ну и пусть, — Фингон подвинулся ближе, положил голову ему на плечо и вздохнул. — Зато звёзды видно. Как раньше… От его волос пахло можжевельником, хвойным лесом и ночной прохладой. Жизнью. Свободой. — Так что, — спросил Маэдрос, — мы всю ночь будем любоваться звёздами? — Ммм, — протянул Фингон, изображая муки выбора. — А что, есть предложения получше? Маэдрос обнял его, положил руку на бедро и слегка погладил. — Есть пара. — Ммм, — повторил Фингон. — Предложение заманчивое. Он поднял голову, и Маэдрос увидел его глаза. В глазах отражались звёзды. Тогда он наклонился и поцеловал мягкие губы, которые, кажется, только и ждали, пока их поцелуют. И поцелуй длился очень долго. Потом Фингон обнял его и повалил на мягкое ложе из травы и лапника, и некоторое время они так и лежали, обнявшись и слушая стук сердца друг друга. Совсем как раньше, когда мир был моложе, и всё казалось простым и понятным, и так хорошо было лежать под звёздами и представлять, что они оба только что пробудились… — Знаешь, — сказал в конце концов Маэдрос, — для Пробуждённого на тебе слишком много одежды. — А, — отозвался Фингон. — Так я её сейчас сниму. И они действительно стащили друг с друга одежду, а Маэдрос ещё и расплёл волосы Фингону, так что они спускались теперь на спину тёмным водопадом. От волос всё так же пахло можжевельником, и он никак не мог надышаться этим ароматом, прижимаясь щекой к шелковистым локонам. Потом он отвёл волосы в сторону, обнажая беззащитную шею, и коснулся её губами. Фингон вздрогнул и судорожно вздохнул при этом, и он, довольный успехом, поцеловал его шею снова. Они ещё долго лежали, обнявшись, ласкали друг друга руками и губами, смотрели на звёзды, которые в эту ночь не затмевал лунный свет. Потом Фингон прихватил его губами за ухо, так, что Маэдрос чуть не кончил в тот же миг, и прошептал, обжигая дыханием висок, что эта ночь не будет длиться вечно. И вообще ничто не будет длиться вечно, даже Арда. — Поэтому давай сделаем это сейчас, пожалуйста, Нельо. И Маэдрос согласился, что ночь не будет вечной, и надо действовать сейчас. Его тело с радостью отозвалось на это предложение. Фингон обнял его, всунув член между плотно сжатых бёдер, и ласкал рукою, помогая кончить, а Маэдрос тихо таял в его объятиях. Никакие просторонние звуки не нарушали ночной тишины, кроме треска поленьев в костре, частого дыхания и сладостных стонов. Его накрыло волной удовольствия, дыхание перехватило, и звёзды упали с неба и закружились перед глазами. Потом Фингон ещё слизывал его семя со своих ладоней, а Маэдрос целовал его пальцы, и губы целовал тоже. А потом они обнаружили себя мокрыми от пота, перепачканными свидетельством своей радости и совершенно счастливыми посреди леса, в свете звёзд и догорающего костра. Они подкинули ещё хвороста в огонь и пошли к ручью, как были. Разгоряченные тела не ощущали холода, только лесная подстилка под босыми ногами иногда кололась. Потом Фингон наступил-таки с размаху на шишку и выругался так, что покраснели бы орки. Но на этом берегу моря не было орков, и некому было краснеть. Маэдрос молча подхватил его на руки. Фингон не возражал, только крепко обнял его за шею. Вода в ручье была ледяная, так что они не стали заходить в него, как в реку. Мылись на берегу, сидя на камнях, зачерпывая воду горстями и омывая друг друга. Фингон опустил в воду пострадавшую от шишки стопу, на которой уже начал появляться синяк. — Замёрзнешь, — сказал ему Маэдрос укоризненно, но тот лишь помотал головой. — Нет. Во Льдах не замёрз, а здесь не замёрзну тем более, — и, лукаво улыбаясь, добавил: — Мне с тобой всегда будет тепло. Звёзды над головой начали бледнеть, а небо на востоке меняло цвет, когда они наконец покинули ручей. Маэдросу все казалось, что мамин каменный орёл одобрительно качает крыльями, провожая их, но это была лишь игра перемещающихся теней.