Шаги

Я не знал, зачем сюда припёрся. Окружённый маленьким количеством парней. Безбожно влюблённых парней.  С неистовым огоньком в глазах, воодушевлённо рассказывающих об объекте симпатии и томно вздыхающих, словно таскали на собственных плечах тяжёлую ношу.  И я, абсолютно не вписывающийся в созданную обстановку. Если они вполне расслаблены, то я буквально излучал сгусток бешеного напряжения. Мои плечи недоверчиво сгорблены, лицо выражало ебейшую хмурость. Оставалось только нервно подёргивать ногой, но я предпочитал периодически шмыгать красным носом. Сижу вместе с ними, вокруг полыхающего костра и слушаю тихое бренчание потрёпанный гитары. Саши Соколова из одиннадцатого «Б», вроде. Со мной даже охотно поделились пивом, которое в данный момент было слишком горькое. Не приносило никакого удовольствия и то, что на улице омерзительный холод, яро пробирающий до дрожи. Кончики пальцев неприятно покалывали, а шапку пришлось натягивать по самые уши.  Сигарета дотлела почти до фильтра — я ни разу к ней не притронулся. Однако достаточно много раз порывался отсюда съебать, не сказав ни слова.  Наверное, Полина меня подтолкнула, если не дала смачный пинок. Очутиться здесь и хотя бы попробовать вкусить заветную поддержку, попробовать своеобразную терапию. Она убедительно уверяла, что здесь никого не осудят, поймут и секреты не выдадут.  В чём тогда проблема?  — Ром, всем, рано или поздно, нужно кому-то выплакаться в жилетку. Ничего плохого и постыдного нет. Как же. Услышав бы моя двенадцатилетняя версия, уже в таком возрасте держащая посёлок в ежовых рукавицах, мол я в свои семнадцать буду участвовать в клубе влюблённых неудачников, то непременно бы рассмеялась, ответив, что олухом позорным быть не собирается. А уж извините, чужие сопли вытирать — это к мамке под юбку надо бежать. Настоящие парни, ведь, нюни не распускают.  И что же случилось? В какой период случился сдвиг по фазе? Я прокручивал эти вопросы, как заезженную пластинку. Она не играла какую-нибудь вдохновляющую симфонию. Напротив, жалобно пищала. Давила тоскливым завыванием по барабанным перепонкам и добиралась до черепной коробки, желая разбить вдребезги.  Я уже давно не ребёнок. За спиной тёмное прошлое, переполненное неукротимой детской злобой, посиделками в полицейском участке. Научившись глядеть на многие вещи со смиренным покоем, менее враждебно, продолжал оставаться стойким лидером, будто с металлическим стержнем в спине. Доказывал чуть ли не всему миру собственное изменение через хорошие поступки, действительно справедливыми. Всё так же жил по понятиям, но более адекватно. Быть может, сия причина заставила Полину поменять мнение о таком знакомом хулигане, как я, наконец-таки начиная крепкую дружбу.  И, пожалуй, девушка не единственная, кто смотивировал меня отправиться сюда.  И этот «кто-то» — был основной проблемой, из-за которого я сейчас морожу себе задницу, выслушивая очередную историю невзрачного юноши: — Есть одна девчушка у нас в посёлке. Ленкой звать. Бля, товарищи, пиздануться красотка! Фигурка зачётная, лицом удалась, а бамп… Протяжно выдохнув, я выбросил неиспользованную сигарету прямиком в затоптанный снег. Пиво выпито, хоть и с нежеланием, даже если холодное. Душу попусту не грело. Не фанател от подобных высказываний в делах любовных, уж больно трепетна для меня тема. Поэтому сразу же отвлёкся от разгорячённых слов рассказчика. Чувствовался подступающий ком тошноты, который поспешно сглотнул. Возможно раньше, будучи истинным гопником, мог бы и одобрительно присвистнуть. Сейчас же оставалось только сильнее хмуриться и испытывать укол явственного стыда за неизвестного мне человека.  Вновь достал из кармана примятую пачку табака. Это уже являлось привычным обрядом успокоения. Послышался звук чиркнувшей зажигалки, мгновенно потонувший в оживлённом диалоге. Полезные советы подруги стремительно покидали память, лишь пресловутое перекати-поле. Как вообще заговорить? С чего начинать? Я с этим никогда не сталкивался, решая всё самостоятельно. Без чей-то жилетки и крокодильих слёз. Папа говорил, что мужчины должны быть опорой, непробиваемой стеной, отставив напрочь жалкое нытье.  Горько усмехнувшись, поёрзал на раскладном стуле, мысленно напоминая себе, где пребываю. Какая досада, волком вой.  Собрание проходило на небольшой поляне, со всех сторон простирался густой лес. Потрескивающий костёр освещал довольно-таки неплохо, но до деревьев всё равно не доходил, от чего они казались слишком зловещими. Ветки, точно длинные клешни, стремились утянуть за собой в таинственную глубину. Забрать, унести, обглодать до костей. Раздавить бьющееся в агонии сердце. — Чего молчишь, Ромка? Я аж дёрнулся от неожиданности, нутром весь болезненно скривился, чуть ли не подавившись горестной слюной. По каждому прошёлся растерянным взглядом, машинально облизав обветренные губы. Вследствие продолжительно молчания, голосовые связки знатно приахуели — немедля прокашлявшись, выдохнул с паром и лёгкие впридачу. Ещё назло гитара перестала играть. Она, по крайней мере, хоть как-то веселила. — А чё говорить? — голос сиплый, пропитанный мучительным смятением, удушливой нервозностью. Мой вид был в новинку, вызывал всеобщее удивление. Главный этой движухи, по всей видимости, являлся Никита Шиков из десятого класса. Сидел на самом, сука, высоком стуле, расположив на ногах синий вырвиглазный плед.  — Ты пришёл сюда по назначению? — Никита вопросительно изогнул бровь, стараясь быть максимально деликатным и осторожным. Наверняка знает, что я, Ромео, совсем недалёкий. Я в свою очередь коротко кивнул.  — Я думал, ты сюда выпить пришёл… — озадаченно прошептал один из собравшихся, у которого челюсть отвиснуть успела. Главарь недовольно шикнул, махнув рукою в красноречивом жесте, прося таким образом поскорее захлопнуться.  Не зря говорят, что Никитке чрезмерно повезло с фамилией. Искусно шикать на всех и вся — было его непомерным достоинством.  — Можешь поделиться своей историей с нами. Либо же, если ты не готов, то просто послушать других. Влиться в обстановку, так скажем. — он ободряюще улыбнулся, пока остальные интенсивно качали головой, соглашаясь с десятиклассником. Они напоминали игрушечных болванчиков, которых у меня никогда не было. Мне всегда был чужд страх. Бросался в неимоверно безбашенные поступки, плевал с высокой колокольни на всевозможные последствия. Не боялся в одиннадцать клеить жвачки на стулья учителей, бросать горшки с цветами в окна и закидывать в школьный туалет дрожжи. В тринадцать намечать стрелку с каким-нибудь крупным старшеклассником, ломать кому-то руки и ноги. В пятнадцать баловаться петардами, как вздумается, а после флегматично отдуваться. Пиздить урожай с чужих огородов и грабить продуктовые ларьки. Какой страх, я стоял на учёте в ментовке почти пять лет. Любовь ломала созданную мною с нуля систему. Безжалостно пробивала прочную дамбу под ногами, вызывая животный страх. Она была чем-то мягким, до дури чистым и душистым. Светлым и непорочным. Настолько сладостно нежная, как игра на скрипке. Натянутые струны и смычок ловко создавали невообразимую мелодию, окрыляющую. Воздуха разом становилось катастрофически мало, пока в груди зарождалось необъяснимое тепло. Я боялся дотронуться до неё, до такой неизвестной, но и невероятно притягивающей. Любовь манила и затмевала рассудок. И мне было воистину страшно испачкать эту чистоту, прикоснувшись пальцами. Одним движением разорвать струны и надломить смычок. Боялся прекращение столь бархатной мелодии, ибо наивно думал, что я не создан для чувств.  В далёком детстве, когда нам было по лет шесть или семь, я мечтал стать, как игрушечный солдатик. У Вовы Матюхина, например, он имелся. Мальчишка, весь из себя напыщенный, хвастливо показывал чуть ли не каждой собаке подаренную вещь.  Большой, детально прорисованный. Сделанный профессиональными руками. Он олицетворял силу, бесстрашие.  Врать не стану, я несказанно завидовал ему, Вове. В тот же день пообещав себе, что не просто сделаю такого же солдатика, а непременно им стану. И у меня получилось. Безусловно со временем, понабравшись немалой порцией опыта. Пусть и не всегда лучшим.  Однако стоило появиться в моей бесстрашной жизни любви — я скатился до уровня сдутого шара. Такой же сморщенный, оплёванный и брошенный в пыльном углу комнаты.  Я замялся, сосредоточенно покусывая нижнюю губу.  Это же просто рассказ, верно? Я не собирался признаваться прямиком тому самому человеку, а всего-то поведать историю левым людям, которые здесь для этого и собрались. Выслушать и поддержать, не требуя ничего взамен. Они дали верную клятву не осуждать. Тем более, можно и не выдавать имя своей своеобразной «мигрени». Почему бы просто не попробовать, как говорила Полина? А дальше само пойдёт. Как-то. — Я расскажу, — сдавленно вымолвил, вновь прочистив горло. Руки автоматически скрестились на груди в защитном жесте, словно готовясь, в случае чего, нападать. Под рёбрами назойливо копошилось сомнение. — Но это надолго.  — Очень внимательно тебя слушаем. — Шиков поудобнее устроился на просиженном месте, поправляя уголок влажного от снега пледа. Парни передавали друг другу оставшиеся банки пива, не сводя заинтересованных взоров с моих сжатых плеч. Ощущая себя будто на допросе, я остановил пронзительными глазами Сашу, решивший опять заиграть на гитаре.  — Это было в начале девятого класса… — Настолько долго? — Ебало завали, Дятлов. К чёрту тебя, Морозова.