Шаги

Шаг 1 — Начало.  2002 год. Девятый класс.  Я никогда не был заложником собственных мечтаний и желаний. Шёл напролом, вовсе не замечая каких-либо преград. Ведь в чём смысл оставаться в тени, когда можно действовать?  Пока в классе не появился новенький. Антон был своеобразным и воистину скромным мальчиком, не любившим новые знакомства и делиться чем-то сокровенным, до дури личным. Он никогда не пытался подружиться с кем-то из класса, отвечал очень незаинтересованно даже на самые банальные вопросы Полины, решившей внезапно к нему подойти в первые дни пребывания тут. Просто-напросто сидел за последней партой, уткнувшись носом в исписанную тетрадь. Одевался всегда в сплошные рубашки да брюки. С иголочки, вызывая в Бяше приступы смеха. Выглядел вполне опрятно и статно, не считая вечного гнезда на голове, которое, по всей видимости, ему не мешало. Я не старался приставать к нему, как-либо издеваться и докучать. В первый школьный для новенького день запретил Семёну лезть к нему, даже как-то грозно зыркать, аргументируя это тем, что с таким, якобы, даже драться не весело. Бабурин поначалу недовольно пыхтел на установленный мною запрет, однако достаточно быстро смирился. И, пожалуй, только я знал истинную причину, почему так не хотел измываться над парнишкой. Антон неимоверно привлекал своей некой загадочностью, хоть и являлся очередной серой мышкой в нашей замызганной школе. Привлекал сосредоточенными глазами из-под стёкол дурацких очков. Белоснежными костлявыми руками, зачастую перепачканными в краске или в грифеле простого карандаша. Он никогда никого не одаривал улыбкой, чтобы я подметил её и запечатлел в собственной памяти, но, почему-то, был уверен — у него она особенная и солнечная. Я сам и не понял, в какой период уж больно стал приглядывать за ним, пытаясь увидеть любые мельчайшие детали, сделанные Антоном, быть может, машинально. Как он умилительно почёсывал вздёрнутый нос или поправлял те круглые очки, запомнившиеся мне так крепко. Как задумчиво покусывал нижнюю губу, вслушиваясь в монотонный бубнёж учительницы. Как хмурил светлые брови, вчитываясь в учебник математики. Я сопоставлял собранные факты воедино, предположительно прикидывая, кем является новенький. Безусловно, самое простое было то, что Антон — художник, поскольку множество раз было такое, что он выводил какие-то штрихи в потрёпанном блокноте, затачивал карандаш под громкий шум в классе, не желая привлекать лишнего внимания. Скорее всего, любил литературу, потому что всегда внимательно сидел на этом уроке и, если не рисовал, то точно читал какую-нибудь книжку. И последнее: быть может, имел аллергию на резкие духи, ибо один раз Смирнова прям в кабинете нехило облилась флаконом, заставляя Петрова неистово чихать, спрятав миловидное лицо в руки. И как же он непомерно краснел, когда Лилия Павловна поставила его на главную роль в школьной сценке. Долго и упорно отказывался, придумывая на ходу различные отмазки.  Мне, по правде, вмиг стало его жалко. Прекрасно понимал, что Антону будет очень сложно выступать на публику. Да, не на такую и большую, но всё же на людях, пристально наблюдающих за каждым твоим действием, которое должно быть выточенным и натренированным. Захотелось как-то поддержать и помочь, но мне оставалось только сжать кулаки, потерпев сокрушительное поражение в виде чуждого стеснения и чувства некоего сомнения. Вдруг Антон пошлёт, не нуждавшись в мотивационных речах, в которых я и так был не силён? Поразительной новостью стало то, что в актовом зале он продемонстрировал себя совсем иначе. Спокойно вышагивал по полу, под чьим весом слышимо скрипели половицы, досконально зазубривая предоставленный текст и комментируя некоторые моменты со сценаристами из нашего коллектива. Весьма энергично и правильно отыгрывал, прося у преподавательницы советы там, где в них чрезмерно нуждался. Вовсе игнорировал десяток пристальных глаз, словно желающих прожечь в нём дыру. И один из которых смотрел так по-особенному, что Бяша задавался вопросом: а не ебанулся ли его друг? Он вообще оставался неведомым до победного, от кого я отмахивался, как от изрядно надоевшей мухи. Ответив единожды только тогда, когда уже сам осознал, что выгляжу максимально подозрительно.  — Ты нахуя сюда постоянно бегаешь, на? — намекая на актовый зал, Будаев вопросительно изогнул бровь. — Нам даже сценку нихуя не дали, че сюда шпёхать вечно. Я, признаться, впервые за долгий промежуток испытал страх разоблачения, не зная, как более удобно и выгодно для себя же придумать достойное оправдание. С двойным остервенением сжимал челюсти, пока в голове лихорадочно крутились шестерёнки. По итогу, не сообразив ничего лучше, выпалил первое появившееся:  — Да хуй знает, братан. Интересно прост. Тогда Бяша лишь скептически хмыкнул, разом отстал, не допытывая меня. Быть может, раскусил, что дело здесь далеко не в любопытстве и имеется у товарища определённая вещь, мучившая его уже достаточно долго. Однако успокаивал себя тем, что всё своим чередом, и я, рано или поздно, поделюсь своим секретом, съедавшим все мои мысли.  И я, пусть и не знал о соображениях Бяши, был бы с ним абсолютно согласен. Всё своим чередом, когда сам буду готов на столь странноватое откровение, звучавшее так, будто больной на голову. Но, с другой стороны, что в этом такого? Я же просто-напросто слежу за новеньким, в душном помещении гораздо отчётливее концентрируясь на голосе Антона, нежном и успокаивающем или, когда была подходящая ситуация в постановке, грустном и глубоком. Жадным взором пробегался по чужому выражению лица, идеальной мимике, впитывая петровскую харизму, как посудомоечная губка. В частности длительнее останавливаясь на изумрудных глазах и, о боже, на солнечном изгибе губ, выражающем столь ослепительную улыбку, которую я мечтал увидеть. Нет, походу, лучше пока не стоит рассказывать что-либо Бяше, а засунуть язык себе в глотку.  Наилучшим решением оставалось прикидываться безмозглым дурачком перед Будаевым и продолжать бесстыдно лупить на Петрова, который, по всей вероятности, данного ещё не заметил. По крайней мере, я очень надеялся.  Накануне выступления Антон понемногу начал терять набранную хватку, заметно становясь всё более нервным и растерянным. Забывал банальные фразы, выполнял не те действия, что от него требовались и, отчего мне совсем поплохело, выглядел сильно поникшим, выслушивая нечеловеческие вопли учительницы. Та буквально яростно брызгала ядовитой слюной, вынуждая меня пиздецки злиться. Окончательно и цепко сжимало руки то, что я ничего не мог поделать с этим. Не мог охотно поддержать и успешно защитить, отвлекая от неутолимой тревоги. Не мог заставить Антона почувствовать себя мало-мальски получше, который этого так отчаянно хотел, что отображалось в его скомканном образе, сверхпечальном. Строгое ограничение, решительно установленное и говорящее о том, чтобы ни на сантиметр не приближаться к Антону — меня неистово успокаивало. Ведь легко, без лишней головной боли, издалека наблюдать за интересным тебе человеком. Не нужно придумывать, как правильно подойти или как правильно заговорить, как не допустить ошибку в обыденном слове, не показаться собеседнику глупым или скучным. После установка, показавшаяся мне правильной, дала глубокую трещину, ломая идеальный порядок в голове и разрушая какое-либо спокойствие. Она послужила той самой зубодробительной болью, которую я нисколько себе не хотел, впервые испытав неимоверное желание с кем-то познакомиться, узнать наконец-таки поближе и рассеять все сомнения в приблизительных фактах об Антоне, собранных мною за всё время тщательной слежки. Просто наблюдать становилось слишком мало, хотелось большего. Я боролся с откуда-то взявшимся страхом, с тем дурацким смятением, преследовавшим меня будто бы бесконечно. Побудительный толчок, с размаху ударивший в спину, настал в день самого мероприятия, когда за плотной ширмой, скрывающей тех, кто уже вот-вот должен был выходить для собственного номера, Антон натурально дрожал. В бреду шептал заученные фразы, хрустел пальцами так громко и мощно, что я ненароком задумался, а не поломаются ли столь изящные руки. При холодном свете стареньких прожекторов он выглядел, мягко говоря, не в самом блистательном виде. Практически зелёный и словно незамедлительно грохнется в настоящий обморок, не открыв глаза до завтрашнего дня. Даже девчонки, вертевшиеся около Петрова около получаса с пудрой в руках, не смогли скрыть столь болезненное состояние парня. И во мне, помогающем одноклассникам расставить тяжёлые реквизиты, точно загорелась ослепительная лампочка, незамысловато намекающая на то, что, пожалуй, подходящий случай действительно наступил. И как же я был благодарен себе, что в моём характере имелась особенная вещь.  Загоревшись чем-нибудь — никогда не отступал. Смятение определённо отошло на второй план, беспрепятственно разрешая взобраться на величественный пьедестал желанию помочь. Кто я такой, чтобы ослушаться?  Собрав всю накопленную волю в кулак, попросил заменить меня у Екатерины, которая лишь привычно фыркнула, но всё же отпустила. Хотя, даже если бы она сказала едкое «нет», то меня, всё равно, ничего не остановило бессовестно свалить.  Оставшийся вихрь многочисленных мыслей напрочь рассеялся, достаточно было заветно подойти к полюбившемуся объекту, который вблизи казался ещё привлекательнее. Оказывается, на петровском носу красовались бледноватые веснушки, только подчёркивающие его сказочную внешность. — Те плохо? — да, Пятифанов, в гениальности тебе однозначно не занимать. От собственного вопроса захотелось непривычно раскраснеться, зардеться спелым помидором и навеки исчезнуть. Однако, увидев как чужой рассеянный взор устремляется на меня — уже было бессмысленно куда-либо деваться. Я почувствовал себя зверьком, загнанным в угол железной клетки. Под огромным количеством автоматных прицелов, которые с минуты на минуту расстреляют меня в пух и прах. Точно запертая в стеклянной банке бабочка, за которой следила вся бригада учёных, зорко подмечавших любой неторопливый взмах нежных крыльев. И, признаться, от подобного сравнения я мысленно скривился. Антон вглядывался долго и упорно, лихорадочно бегая по моему встревоженному лицу чуть затуманенным взглядом. До тех пор, пока в нём будто не промелькнуло некое осмысление, будто какая-то догадка, доброжелательно посетившая Петрова только сейчас.  — Плохо. — твёрдо проговорил, удивляя меня своим ответом без ожидаемого бы увиливания, не отводил изумрудные глаза и всматривался в саму мою суть, до талого сжигая что-то последнее адекватное. — Мож водички?  — Было бы славно. После сия инцидента, из-за которого я успел опозориться миллиард раз, во-первых, ища по всей школе пластиковые стаканчики и матеря весь посёлок, во-вторых, наконец-таки найдя заветное, чуть не споткнулся перед Антоном, чрезмерно запыхавшись и выглядев красным, подобно раку — удивительным образом, мы с ним сдвинулись с мёртвой точки, начиная понемногу общаться на переменах. Перекидывались банальными фразами, например, спрашивая о настроении. И мне с головою этого хватало, чтобы почувствовать себя в приподнятом духе. Возможно, на этом этапе можно было бы закончить мою «душещипательную» историю, которая закончилась счастливым концом. Мы с Антоном наконец-то познакомились, начали понемногу контактировать, обмениваться вопросами и помогать с домашним заданием.  Однако, всё не так просто, как может показаться на первый взгляд.