По ночам становится теплее

Когда Майя сворачивает в последний раз, к самой окраине деревушки, перед глазами ее вырастают лишь пара ветхих домов, согнутых под тяжестью ночной темноты, да перелесок, в глубину которого уходит ее тропинка. Куда уходит сам перелесок, Майя не знает. Только то, что ей надо там быть. Увы, это не наивное желание исследовать неизвестность, это обязанность. Обязанность ребенка доедать невкусную кашу, обязанность телохранителя оберегать своего клиента, обязанность пожизненно заключенного отбывать свой срок. Кто именно ее обязал, Майя не знает. Только то, что ей надо там быть. Ей снилось это место. Не таким, правда, а переломанным, перекореженным, вывернутым наизнанку, пахнущим смертью и страхом. Возможно, ее собственным. Возможно, страхом всех тех, кто погиб здесь до нее. Майе самой пришлось умереть раза три, прежде чем до сюда добраться. Во сне, конечно, но все равно не очень приятно. Место на самом деле выглядит другим, но оно то же самое. Майя чувствует это кожей, под кожей, всем своим противящимся существом. Она не может ошибаться, только искать причины свернуть обратно. Пока ни одна не оказывается достаточно веской: ни тринадцатилетний возраст (она достаточно взрослая), ни гипс на левой руке (она правша, да и рука уже зажила и даже не чешется), ни то, что она никогда не убивала монстров в реальности. Ну и что? Она делала это во сне, а граница между снами Майи и реальностью такая тонкая, что ее и нет. Иногда буквально. Иногда как сейчас. – Эй! Эй, стой. Подожди. Ты куда это? Майя вздрагивает. Ее не пугает ни скрежет в чужом голосе, ни неизвестность его происхождения – лишь разница между тишиной и звуком. На участке последнего дома она видит старушку. Бабушка облокотилась об ограду, отделяющую ее от Майи, и, кажется, следила за ней уже какое-то время. – Я-я, – запинается Майя. – Я это… – Чего? Майя смотрит вглубь перелеска. Ветки деревьев перепутались во мраке, перепугались друг друга и то ли прятали что-то, то ли прятались сами. – Мне в ту сторону надо, – она бы указала пальцем, но не смеет. Одного взгляда все равно оказывается достаточно. – Зачем это? – старушка хмурится. – Нельзя туда. Майя не доверяет ей, как привыкла не доверять никому из своих снов. Это реальность, но граница… – Секрет. Она отворачивается, ускоряется, срывается на бег, чтобы не струсить и не свернуть, но когда до первого скрюченного дерева остаются считанные метры, Майя спотыкается и растягивается на тропинке. В улыбке растягиваются и ее губы. Знак. Оправдание, поблажка, причина. Сегодня туда точно нельзя. Майя знает, что на знаки всегда стоит обращать внимание, иначе все плохо кончится. Она поднимается, отряхивается, бредет обратно. Хорошо хоть гипс еще не сняли – ей не повредит. – Чего это ты? – старушка стоит все там же и смотрит на нее все с тем же любопытством. – Передумала. – Правильно-правильно, – одобрительно кивает бабушка, и Майя все же решается спросить. – Вы ведь знаете его?.. Этого монстра. – Монстр? Ты это про Кузю, что ли? – бабушка непонимающе приподнимает брови. Майя тоже – кличка Кузя больше подходит для сытого домашнего кота, чем для голодного демона, высасывающего из своих жертв кровь до последней капли. – Не монстр он никакой, совсем безобидный. – Тогда почему туда нельзя? – Майя недоверчиво кривит губы. Алиса говорила, что безобидных монстров не бывает. – Это детям не игрушка. Ты ведь городская? – Откуда вы знаете! – вскидывается Майя. Только не говорите, что старушка сейчас обернется… Что она и есть монстр? – Милая, я полвека тут живу. Всех деревенских по пальцам пересчитать можно, – бабушка с улыбкой качает головой. – Мало нас тут осталось. Совсем мало. Щеки Майи краснеют – как можно быть такой глупой? Еще она никак не может понять… Разве демон не ест жителей деревни? До города рукой подать, она сама добиралась минут пятнадцать, у такого монстра ушло бы пять или меньше, но все же… Странно все это. А если бы ели жителей деревни, неужели эта бабушка не знала бы? Да и не тронул ее монстр, хоть живет она на окраине, почти у самого перелеска. – Ну, постой-ка, – черты лица бабушки смягчаются. Она направляется к калитке и выходит к ней уже с горсткой яблок. – На, возьми. Сладкие, сочные. Не то что ваши городские… – С-спасибо, – Майя осторожно принимает подарок из мелко трясущихся рук, как завороженная следует за бабушкой до ветхой скамейки, залезает на нее, пытаясь удержать кучку яблок. – Не плохой Кузя совсем, не плохой. Баловаться любит, правда. Вот яблоки! Соберешь их в корзинку, отойдешь отдохнуть, а он все рассыплет по огороду. Собирай заново, что поделаешь… Недавно забор погнул, кур моих таскает. Кровь – догадывается Майя. – Я уж и молоко стала ему наливать. Нет, не пьет… Не ходи к нему больше, милая, не тронь. Не плохой он, хоть кур моих таскает, пусть. Пропаду я без него, одна совсем. – Раз уж это Вы ему помогаете, то скорее уж он без Вас, – поджимает губы Майя. Бабушка смотрит на нее удивленно, но в итоге соглашается: – Может, и так. А вот еще случай был… Майя прикрывает глаза. Слушает истории привязавшейся к монстру старушки и то, как теплый августовский ветер шелестит листьями бабушкиных яблонь и высоких деревьев в темном перелеске. Может быть, Кузя и правда совсем не плохой. Может быть, она ошиблась. Может быть, Алиса тоже ошибалась. – Я тогда приду к вам завтра, если вам одной скучно, – говорит Майя, вдыхая запах травы и дыма. Наверное, кто-то топит баню. – Приходи, милая, – улыбается бабушка. – Ко мне приходи, когда хочешь. – Хорошо, – кивает Майя. На следующий день бабушки уже не было. Еще через день не стало и монстра.

Алиса должна умереть. Глава 1

***

Меня пробуждает дверной звонок. Дребезжащий, он проникает в сон, напоминая мне вгрызающуюся в мозг дрель соседа сверху. Через минут пять или, может, десять я все-таки открываю глаза, чтобы убедиться, что это не он. Увы. Будь это сосед, то я хотя бы могла продолжить спать ему назло. Обычно он занимается ремонтом примерно по часу в будние дни: где-то с одиннадцати до двенадцати, когда все нормальные люди еще спят. Кое-как я все-таки достигаю входной двери, раздумывая – а нужен ли он мне вообще, этот звонок? Наверное, нужен. Иначе все просто будут долбиться в дверь. Бедняжка слишком хороша для физического насилия, предпочитает более тонкое – психологическое. Вот. Еще секунда. И я не выдержу. Этот. Звук. За порогом, конечно, стоит моя сестра-двойняшка. Наверняка она даже не отпускала кнопку звонка ни на секунду. – Неужели, – хмыкает Ангелина. – Ну, ты не торопись. Расскажи, как дела, что нового. – Подумываю сменить дверной звонок, – пожимаю плечами я. – Тебя другим не добудишься, – она без приглашения проскальзывает внутрь. Догадывается ли она, что в этом и суть? – С чего ты взяла, что я спала? – я морщусь, закрывая за ней дверь. – Боже, с чего ты взяла, что я не знаю твой режим, – закатывает глаза Ангелина. – У меня нет режима. – Именно. Я бросаю беглый взгляд на настенные часы. Почти восемь вечера. Сестра, видимо, решила притащиться сюда после работы. – Чего пришла-то? – я зеваю, шагая за ней на кухню и утрачивая чувство, что эта квартира принадлежит мне и вообще хоть когда-то принадлежала. Я въехала сюда всего месяц назад, но все же. – Боже, Регина, ну что за бардак? – Ангелина по дороге хватает несколько пустых банок от газировки и бесполезных энергетиков, которыми я запиваю чипсы и остатки здоровья своего желудка. По словам самой Ангелины, конечно. – Я была здесь всего три дня назад. Три дня! Если бы я пришла через неделю, ты бы уже заросла плесенью. – Интересный эксперимент. Давай в следующий раз проверим, – улыбаюсь я, облокачиваясь о дверной косяк. Наверное, сейчас я могу заснуть и стоя. – Встретимся через неделю? – Не хочу потом вызывать дезинфекцию. Ты и так уже позеленела, – она брезгливо выкидывает мусор и идет мыть одну из грязных кружек со стола. – Знаешь, нельзя так вламываться к людям. У меня тоже есть личная жизнь. Ангелина выключает воду из крана и насмешливо меня оглядывает, после чего направляется ставить чайник. – Повзрослей. Личная жизнь – это не только отношения, – я закатываю глаза. – Я разве что-то говорила? По ее лицу все понятно и без слов, но из солидарности к сестре этого я тоже не говорю. Я вообще практически ничего не говорю из того, что думаю. Например то, что у меня протекает кран, но я слишком боюсь вызывать сантехника. И теперь, когда я сижу на кухне, он капает мне на мозги. Кап. Кап. Кап. Я ненавижу этот звук. Я все равно сижу на кухне. Это новый вид селфхарма? Кап. Кап. Главное, что не видно, правда? Кап. Если не видно – всем плевать. Кап. Кап. Кап. Я ненавижу этот звук. Кап. Ненавижу этот город. Кап. Ненавижу думать. – Меня могло не быть дома, – говорю я. Я всегда думала. Много думала-думала-думала. Делала ли я хоть что-то, кроме этого? Думала над задачей по геометрии, думала о сочинении по литературе, думала, что сказать маме и остаться в живых, в мертвых, думала, как сделать так, чтобы одноклассникам, одногруппникам не хотелось плюнуть мне в лицо. Я думала, что я чувствую себя плохо. Думала, что чувствую себя хорошо. Чувствовала ли я вместо того, чтобы думать? Чувствовала ли я? Я не хочу думать. Это слишком бесполезно. Я мыслю, следовательно, я существую. Я не мыслю. Следовательно – Меня нет. – Десять минут подождать тебя из магазина не так сложно, – из беспечности Ангелины можно строить мосты – до того она прочная, можно выкладывать стены бункера – до того непробиваемая. Я вздыхаю и сажусь за стол, ощущая себя маленькой девочкой, хоть мне уже и двадцать четыре. Я давно не живу с мамой, но до сих пор не могу стереть с себя отпечатки ее контроля. Слишком уж она наследила в моей голове. Теперь это все – место преступления. Куча улик, но убийца помилован. Хороший у него был… адвокат. Пусть горит в аду. Ангелина присоединяется ко мне и начинает пить свой чай с неуместным изяществом. Она никогда не меняет привычек. Даже если мы только вдвоем и никто больше не смотрит, не оценивает степень грациозности, с которой она помешивает сахар – аккуратно и бесшумно. Мне так тошно, что хочется выхватить кружку из ее рук и помешать, как все живые люди: вкруговую, с тихим звоном ложки, отскакивающей от стенок. Мне хочется выдолбить из себя все вдолбленные правила этикета. С подростковым бунтарством не делать то, что велено, даже если это необходимо. Но в моем несоблюдении правил не больше искусственности, чем в ее прилежании. Все теряет смысл, если делаешь ошибку не по незнанию, а точно в том месте, в котором знаешь правильный ответ. Но я люблю сестру и ее заботу, иногда переходящую все границы. Пусть сейчас я ловлю себя на мысли, что куда проще с ней было на расстоянии… Ну, ей я могу это простить по нескольким причинам: 1. Так как я вернулась в родной город относительно недавно, мы не виделись целых два года. Учитывая то, что до этого мы были вместе все время буквально с рождения, расстояние не лучшим образом сказалось на психике моей старшей сестренки. Она как металлоискатель, только вместо «металла» любые мои недостатки, а вместо «искателя» тотальное вмешательство в мою жизнь. Остается только соединительная гласная «о». О, ты снова тут, в моем доме. Роешься в моем мусоре и отчитываешь за каждый пустяк. Она стала хуже со времен школы и даже хуже со времен университета, когда мы учились в одном вузе, на одном факультете, в одной группе и делили одну съемную квартиру на двоих. А это то еще испытание. Выживание на необитаемом острове. Рядом вертятся непонятные люди, которые только делают ситуацию хуже (новые друзья Ангелины), на завтрак, обед и ужин приходится хрустеть жаренными жуками (полезное питание), и каждый раз происходит что-то, что ставит под угрозу твое существование. Ну, тут без пояснений. 2. Ангелина явно чувствует вину и пытается загладить ее единственным известным ей способом. Она добилась, чего хотела: обошла меня, еще и дважды. Во-первых, окончила вуз раньше, чем я. Во-вторых, окончила его с отличием. Я же сосредоточилась на другом. Это то, что у меня получается лучше всего. То, на что я вообще не имею права. Со временем это другое начало немного окупаться. Оно позволило мне уйти в академ, а затем на заочку и проучиться на два года дольше сестры. И эти два года… Наверное, самые спокойные за всю мою жизнь. Теперь Ангелина относится ко мне как к проигравшей. Хотя в ее игру я даже не играла. Никогда не соревновалась ни с ней, ни с кем-либо еще. Всегда только с собой. Всегда выигрывала. Всегда проигрывала. Это даже не две стороны одной медали – это просто одно и то же. Меня бесит отношение Ангелины. Она думает, что меня бесит несостоятельность диплома, который я не помню, куда засунула после недавней поездки на торжественное вручение. Меня бесит, что она не может это понять. Это и многие другие вещи в моей голове. Меня бесит, что я понимаю ее непонимание, оттого и прощаю. Все-таки роль понимающей, принимающей, всепрощающей сестры всегда почему-то доставалась только мне. 3. Вряд ли она знает, как еще ко мне подступиться или не потерять со мной связь. После учебы она сразу вернулась в наш родной город, а я продолжила жить там только уже в одиночестве. По сути теперь я тоже живу в одиночестве, но в шаговой доступности от сестры, чем она и пользуется. Боится, не угроблю ли я новую квартиру. По крайней мере, именно эту отговорку она и использует. 4. Сомневаюсь, что у кого-то еще хватило бы терпения на возню со мной. Поэтому я просто надеюсь, что скоро она привыкнет к моему присутствию, и все станет как прежде. Я все-таки беру со стола кружку с непонятно когда сделанным кофе и начинаю его быстро помешивать. То, что это не кофе, а грязная вода, оставшаяся после красок, я понимаю только тогда, когда подношу эту жижу ко рту. Ангелина замечает, с какой поспешностью я отодвигаю от себя кружку, и тут же заглядывает внутрь. – Не знала, что у тебя есть время на рисование красками. Как там новая глава? Ее вопрос царапает по внутренностям, остро и неприятно. – Нормально. – То же самое ты говорила на прошлой неделе. Дедлайн… – Я не нанимала тебя своим менеджером, – холодно прерываю ее. – Очень зря, – хмыкает Ангелина. – Не знала, что у тебя есть время на подработку, – передразниваю я. Мама устроила Ангелину в свою компанию HR-менеджером. Как по мне, эта работа ей явно не подходит. Сама Ангелина тоже так думает, но терпит ее из-за зарплаты и хорошего резюме. – У меня кризис. Мне нужно было немного отвлечься, – говорю я в итоге. – Это… из-за переезда? – осторожно спрашивает она. – Нет, – вру я. Мама с радостью устроила бы к себе и меня. Она сделала вполне очевидный намек, когда покупала мне эту квартиру. Мама все еще не считала рисование комикса достаточно серьезным занятием для моей карьеры. Оно и на самом деле не было серьезным, но приносило доход. Явно недостаточный для покупки двухкомнатной квартиры, но вполне достаточный для продолжения существования. Или несуществования. Тут с какой стороны посмотреть. Спереди вроде бы нормально. Сбоку – куда ни шло. Но изнанку… Нет, изнанку лучше не выворачивать. Закиньте в стиралку так – надеюсь, как-нибудь постирается. Надеюсь, что память. Ангелина неловко отводит взгляд, и я могу физически почувствовать, как тщательно она подбирает слова. Думает, нужно ли говорить вообще. Не пожалеет ли она об этом? Не пожалеет ли о том, что не сказала. Как только она решается, жалею я. – Тебя не было здесь целых шесть лет. Даже к родителям ни разу не приезжала. Она снова заводит разговор, который начала еще когда мы перевозили сюда мои вещи. Только идет в этот раз не той же тропой – обычной ностальгии, а другой – извилистой, нервной и неровной. – Приездов мамы к нам хватало, не переживай. Базовый прием защиты – «я не понимаю, о чем ты». Делаю вид, что это обычный разговор. Может быть, если сильно постараться, то он таким и окажется. Скрестить пальцы, задуть свечу, загадать желание на падающую звезду. Утреннюю звезду, падшую утреннюю звезду. Нет. Нет. Нет. – Я не о том. Ну, ты даже со мной сюда не приезжала. Вообще. – Зачем? Мне тут и делать-то нечего. – М-м-м, – тянет Ангелина явно несогласно. – Что? – не выдерживаю я. – Я просто не уверена, что тебе здесь нормально… Ты выходишь из дома даже реже, чем раньше, – она притормаживает рвущееся из меня «это мне тоже незачем». – Я знаю, что ты не хочешь и все такое. Но ведь ты запираешь себя сознательно! Это наказание. Я скептически склоняю голову на бок, но продолжаю слушать. Ангелина теряется еще больше под моим внимательным взглядом, и это странно. Редкость. В последний раз такой вывернутой, скомканной, измятой я видела ее, когда она призналась мне в том, кто ей нравится. Когда-то очень давно. Примерно шесть лет назад. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Много воды утекло. – Тебе не только на улице, но даже дома неспокойно. Ты задерживаешь главу! Не говори, что такое было. На такое время – нет! Мне кажется, дело в том, что с тех пор, как мы уехали, некоторые вещи так и остались не прояснены и… Возможно, их стоят прояснить, чтобы все наладилось. Ангелина замолкает и смотрит на меня. Непонятно, чего больше в ее взгляде: надежды на то, что я все поняла, сожалений или желания меня убить. – То есть… Ты хочешь, чтобы я прояснила «некоторые вещи»? – я дожидаюсь ее уверенного кивка. – Ну-у, и что же это за «вещи»? Кап. – Богдан! – выпаливает она, наверняка едва удерживаясь от того, чтобы добавить свое любимое «боже». – Я говорю о Богдане! Кап. Кап. Кап. Надо же. Всего три капли назад все было хорошо. Хорошо, конечно, было такое же несуществующее, как и я. Хорошо было нормально. Хорошо было никак. Но теперь его нет. Мне привычно что-то терять, привычно даже, когда что-то отнимают. Но слышать это имя… Нет, это уже слишком. Она не имела права его произносить. Я не имею права его даже думать. Кап. Я редко удивляюсь, это сложно – меня удивить. Но сейчас я чувствую, как удивление размазывается по лицу отрезвляющей пощечиной, размазывается липкой глиной: ее так просто не снять, не счистить. Она застывает на нем неподвижной маской. Такой толстой и тяжелой, что даже дышать сквозь нее становится невозможно. Я чувствую себя грязной. Много чего я не делала последние шесть лет: не была дома, не ела творожную запеканку, не говорила о… и не пыталась покончить с собой. Но, как водится, нарушишь первый завет – следом посыпятся и остальные. Завтра на мой порог явится мама с запеканкой, и тогда мне точно захочется наложить на себя руки. И я предпочитаю не думать, чьи именно руки мне хотелось бы на себя наложить. Кап. Кап. – Ага, понятно. По-твоему, я должна прояснить все с Богданом для повышения своей работоспособности. Запретное имя слишком легко срывается с губ, срывается проклятием, ласковым обещанием скорой смерти. Срывается в бездну, оседает на ее дне, плещется там вместо надежды. Кувшин, в котором хранились все неподходящие мысли, откупорен моей любопытной сестрой, и теперь все человечество обречено на беды. Ни шанса на спасение. Ни шанса заснуть сегодняшней ночью. – Не только, но да. – А тебе не кажется, что это уже немного неактуально? – Почему? Я вздыхаю. Улыбаюсь. – Как ты себе это представляешь? Я напишу ему: «О, привет. Да я игнорировала тебя шесть лет, но моя сестра хочет, чтобы мы прояснили «вещи», и я смогла вернуться к работе». Ему уже давно все равно. – Я не… Я так не думаю. – Зато я так думаю. – Но ты все равно не знаешь правды. – Ладно. Даже если ему не все равно, то все равно мне. Это тебя устраивает? Ангелина смотрит на меня с недоверием. Ну, кое-что понять она во мне может. Что-то, что ей понимать не следовало. Что-то плещущееся на дне бездны, брошенное, сбросившееся, проклятое. И меня не то чтобы злит… Просто то чувство, когда все кости внутри переломаны, перемолоты, внутреннее кровотечение, боль везде, везде только боль, а тело – теперь бесформенная оболочка – бултыхается где-то в пространстве. Неосязаемое. Неощутимое. Но, в общем-то да, немного злит, что из всего во мне она видит именно это. Наверное, это почти единственное, в чем мы хоть на капельку, на ложечку похожи. Скушай за маму, если хочешь вырасти. Скушай за папу, если такое же ничтожество. Кап. Кап. – Может, стоит попытаться? Время и правда идет, но ты же ничего о нем не знаешь. Просто выкинула из своей жизни. И все. Если есть хотя бы маленький шанс быть вместе… Ну, хотя бы объясниться, то, наверное, не стоит его упускать. Ее голос обиженно затихает, но ее обида не на меня. Это обида на прошлое, на свою смелую попытку и навсегда потерянную дружбу. Она не может не проводить параллели между собой и мной. Не думать. Я не хочу думать. – Ты разве не ненавидишь его? – напоминаю я. – Внезапно говоришь о нем. Сама! Предлагаешь мне романтику, любовь до гроба и все такое. Ты говоришь мне о нем. У тебя самой все в порядке? Ничего не напомнить? По-моему, ты единственная была против этого. Желание исполнилось. Радуйся. Кап. Кап. Кап. – Ну… – Ангелина прикусывает губу. Ангелина растеряна. Ангелина не знает, что сказать. Она задета. Прямо в одно из своих самых слабых мест. Я никогда не обвиняла ее вслух до этого. Я никогда и не винила. Но я почти никогда не говорю то, что думаю. Теперь стыд, страх, растерянность и, может, что-то еще смешиваются с ней в равных дозах вместе с ядом, вылившимся из меня. Кап. Мне не стоило так говорить. Никогда. – Если бы я знала, что все так будет… Я бы не говорила, не делала то, что делала тогда. Кап. – Я правда… Правда была неправа. Кап. – Прости. Эти слова не приносят облегчения. Они колют под ребрами ножевой, больной мыслью, что я хотела бы услышать их раньше. Что я сама ошибалась. Это не так. Все было правильно тогда. Я сделала то, что должна. Разобрав прошлую себя по частям, рассмотрев под микроскопом, препарировав на хирургическом столе, я точно знаю – для меня других вариантов не было. Есть ли они теперь? Думать об этом уже нет смысла. – Ладно, это уже неважно. – Но… – Все. Здесь нечего обсуждать. Ангелина явно недовольна таким окончанием разговора, но ей ничего не остается кроме как смириться. – Хорошо, тогда поговорим о новой главе, – но это не мешает ей мстить. – Здесь тоже обсуждать нечего, – закатываю глаза я. – Есть в мире хоть что-то, что ты можешь обсудить? Я не прошу детали, дай хоть маленький спойлер. Мне просто интересно, что там будет, – она делает умоляющее лицо. Делает вид, что предыдущего разговора не было. – Или хотя бы кто… Теперь я могу выдохнуть. И вдохнуть. Снова могу дышать. – Да как обычно? Майя, Глеб… – я начинаю перечислять. Ангелина тут же морщится. – Что? Что тебе опять не нравится? – Ничего. Я просто думала, что ты наконец покажешь Алису. – Разве я не показывала ее недавно? – Пять глав назад – это, по-твоему, недавно? – Ну-у… да? – Надеюсь, ты шутишь. Если нет, я буду убивать тебя в течение пяти минут. Каждая минута за главу, в которой ты оттягиваешь ее появление. – Повезло, что их не тридцать, да? Пять я все-таки могу потерпеть. – Можешь или нет – это уже зависит от меня. – Если убьешь меня, никогда не узнаешь, что же будет дальше, – тяну я довольно. – Боже, как же ты бесишь, – фыркает Ангелина. – Таков мой крест, – пожимаю плечами я. Мне показалось, что она наконец угомонилась, но до начала следующей атаки не проходит и минуты. Ангелина чересчур уверенно тянется за телефоном, лежащим перед ней на столе, и обращается, наверное, к самой любимой ею вещи на свете: – Ладно, тогда давай взглянем на статистику! Мне тут же захотелось выпрыгнуть в окно, но в моей жизни уже был похожий момент, и ни к каким видимым результатам он не привел. Ангелина демонстративно разворачивает ко мне экран с открытыми под постом с последней опубликованной мною главой комментариями. Их там набралось достаточно. Я не вчитываюсь, лишь листаю вниз, но глаза все равно выцепляют какие-то из общей массы. «Интересно, но Алиса…» «УРАА НАКОНЕЦ-ТО!!!!!!!!!!» «Мне нравится, как стали разворачиваться события, хотя не могу не думать, что там у Алисы. В последний раз…» «Скучно». «Ого, а у Майи и Глеба наконец-то прогресс в отношениях. Надеюсь…» – Видишь! Всем нужна Алиса. – Не всем. В любом случае это мой комикс. Кого хочу того и показываю. – Статистика! – Засунь свою статистику… – Эй, ты не можешь не прислушиваться к мнению своих читателей! – Если бы я прислушивалась к их мнению, то все бы давно превратилось в дешевый ромком. – От тебя отпишутся. – Одиночество – верный спутник гения, – я поднимаю указательный палец вверх и делаю замогильный голос, подходящий для озвучки второсортных цитат. – Надеюсь ты хотя бы не собираешься сводить Майю и Глеба? – спрашивает Ангелина, видимо, поддавшись настроению некоторых комментаторов. – Ты обижаешь меня своим вопросом. Она замолкает, но немного времени и вид ее становится каким-то странно загадочным. – Ладно, если не хочешь со мной разговаривать, тогда у меня есть к тебе просьба. – Ну что еще? И я не говорила, что не хочу с тобой разговаривать, – уточняю я на всякий случай. – Забыли. В общем, мне нужен новый телефон. Поможешь его выбрать? – Чего? – явно не это я ожидала услышать. Не то чтобы я вообще чего-то ожидала – делать предположения в таких ситуациях опасно. Но эта просьба, она… слишком невинна? – Ну, ты же в этом разбираешься, – Ангелина слишком невозмутима. Слишком. – С каких это пор? – я приподнимаю бровь. – Ты разбираешься в этом лучше меня, довольна? Телефон, которым я пользуюсь сейчас, мне не нравится. Я подумала, что ты сможешь подобрать мне лучше, – ее тон напоминает тон лектора, который к пятой паре уже успел устать от тупости студентов и объяснений очевидных вещей. – Сложно помочь? Вообще ничего не делаешь и не хочешь в последнее время. Ворчишь как бабка и все. «Ворчишь как бабка» из уст Ангелины – так же неестественно как… Как что-либо. Это у них так на работе разговаривают? – Ты хочешь, чтобы я помогла или выставила тебя за дверь? – Пока предпочту первое, – она показушно смотрит на часы, и тут я уже узнаю свою сестру. Ее почерк. – Ладно, уговорила. – Неужели? – она снова смотрит на часы, будто проверяет сколько времени у нее ушло на то, чтобы меня уломать. Вообще-то не так уж много. В моем капельном, больнично-капельничном – доктор, где я, кто я, что это за трубки торчат из меня и… почему у вас нет лица – исчислении так вообще ноль. – Так когда пойдем? На выходных? – Пойдем куда? – спрашиваю я, чувствуя себя дурой. – В магазин? Куда же еще, – Ангелина снова озвучивает очевидные вещи. Так оно и есть, наверное. – А заказать нельзя? – Чтобы мне потом пришел сломанный телефон? Будто это что-то плохое. Будто мы и так не играем в него весь день, всю жизнь. Я говорю одно – ты слышишь другое, и так по кругу. Ты говоришь одно – я понимаю там другое, и так до бесконечности. – Тысячи людей их заказывают, и именно тебе придет поломанный, ага. – Хочешь сказать, что это исключено? – Нет, но… – Вот видишь, – Ангелина победно усмехается. – У меня нет времени устраивать потом разборки по поводу телефона. – Зато по магазинам таскаться время есть. – Ну если в выходной, то да. Я не говорю, что разборками она тоже может заниматься в выходные. – Можем самовывоз заказать прямо из твоего магазина. Сходишь и просто заберешь. – И в чем тогда разница? – В том, что ты проверишь его и сразу откажешься. – Да-да. Слушай, мне негатива и на работе хватает. Я просто хочу купить нормальный телефон. – Кто еще из нас бабка, – вздыхаю я. – Тебе жалко со мной хоть раз куда-то выйти, что ли? Торчишь тут… Я уже не знаю сколько. Кажется, вскрылась истинная причина, по которой Ангелине так срочно понадобился новый телефон. – Вообще-то неделю назад я ездила забирать свой диплом. – Это! Не! Считается! – Еще как считается! Я же выходила из дома. – Да ты на улице почти не была. Ладно. Подумай о своем бедном, несчастном кризисе. Смена обстановки разве не влияет на все эти творческие, ну, штуки? Дожили. Моя сестра готова купить себе новый телефон, чтобы вытащить меня на улицу. – Да не то чтобы, – я пожимаю плечами, но взгляд Ангелины такой умоляющий, умаляющий все ее проступки и прегрешения, поэтому я говорю: – Хорошо, сходим на выходных. Боже.