По ночам становится теплее

Первое сентября могло быть полезнее. В гимназии мне делать нечего… кроме учебы. Но тиктоки и ютуб давно заменили мне учителей и репетиторов. Я готовлюсь к ЕГЭ по ним, и это больше предмет для гордости, чем для разочарования. Ну, если бы моя успеваемость скатилась, меня бы все-таки выгнали. То, что я нахожусь здесь одиннадцатый год подряд, наверное, можно считать достижением? В моей любимой три в ряд игре за достижения хотя бы дают бонусы. А тут? Не то чтобы совсем ничего. Скорее бонусная система другого уровня. Вот тебе классный час после семи уроков. Вот разговор с приставшим знакомым, имя которого в памяти слиплось с чьим-то еще. Вот дежурство. Вот поездка с классом, на которую у тебя нет денег. Деньги-деньги-деньги. Сегодняшний день неучебный, поэтому обидно вдвойне. Жалко время. Время-деньги. Оно давно перестало измеряться в секундах, минутах, часах, обратившись в рубли и копейки, которые должны бы их сберечь, вот только не получается, и они все уходят и уходят. Я мог бы это поправить (сейчас как раз хорошо идет продажа канцтоваров), вот только мама слишком настаивает на обычной школьной жизни. Будто есть какая-то разница – находиться в гимназии или на работе, за партой или за прилавком магазина. Разница лишь материальна, и учеба с треском проигрывает. Счет двадцать тысяч после вычета налогов – ноль. Я не выгляжу так, будто мне нужен отдых. Мне он нужен (не от работы, правда), но я так не выгляжу. Там, на работе, мне нравится больше. Я даже почти чувствую себя как дома – раз уж дома у меня такой возможности нет. Одноклассники, скучковавшиеся перед линейкой, тоже обсуждают летнюю подработку. Со смешками и простодушной ленцой – пока для них это лишь игра во взрослую жизнь, первые свои деньги. Независимо от стараний, абсолютное большинство здесь и так получит все, что захочет. Но мне не завидно, совсем-совсем нет. Ведь что есть материальное перед духовным – лишь пыль, пустота. Нравственные ценности куда сильнее, важнее. Оденут, обуют, обеспечат крышу над головой. Накормят досыта в голодные времена, согреют в холодные. Конечно, мне завидно. И зависть эта, черная и мерзкая, прожигает меня, прошивает насквозь каждый раз, когда я здесь нахожусь. Пускай сейчас мы на равных, абсолютно ровнейших позициях учеников гимназии, но уже через год все изменится. Один год – и все разойдутся по вузам, каждый из которых лучше, престижнее другого. Еще пара лет и вот они, прежде одноклассники, уже твои потенциальные работодатели. Переделай отчеты, Богдан, останься на подольше, работай хорошо и, может быть, получишь премию. Не то чтобы у меня много вариантов. Я трезво оцениваю свои навыки. У меня нет ни особого ума, ни трудолюбия, ни терпения. Хорош ли я хоть в какой-то области? Даже три в ряд насмехается надо мной каждый день. Учеба в этой гимназии должна была показать мне возможности для лучшей жизни. Что ж, она показала. Показала, что я не особо-то и могу на что-то рассчитывать. Что даже если я добьюсь каких-то успехов, они все равно будут ничтожной песчинкой с пляжа у моря, на которое они ездят отдыхать трижды в год. Что абсолютное большинство богатых людей – дети богатых родителей. А те, кто не входит в их число либо гении, либо везунчики. Чаще всего все вместе или только второе. Но мне везет. Почему-то мне почти всегда везет. Мне нужно держать под боком Никиту, Вику, даже Ангелину с расчетом того, что в будущем я получу хорошее местечко рядом с ними. Общаться с ними, никогда не ссориться, будто бы только ради этого. Но если мне нужно паразитировать до конца жизни для того, чтобы вытащить свою семью из выгребной ямы, я уже бегу выбирать себе костюм клопа или, не знаю, кишечной палочки? Я не силен в биологии. Хотя иметь дел с Ангелиной все же не хотелось бы. Пожалуй, откажусь от вечных переработок и увольнения из-за лишнего пробела в документе. Текучка кадров составит рекордные сто процентов, но, готов поспорить, она даже не поймет, что не так. – Ангелина, где твоя сестра? – спрашивает Вера Николаевна. А, ну да. Будто одной такой в нашем классе было недостаточно и вселенная решила удвоить ставки. В буквальном смысле удвоить – нужен сплит. Видимо, этим руководствовались их родители, когда отдавали учиться в разные классы. Что изменилось теперь? Ангелина удивляется так, будто до этой секунды она не знала о том, что сестра у нее вообще есть. Не исключено. Не помню, чтобы хоть раз видел их вместе. – А… – Ангелина хмурится и наконец-то выдавливает, выплевывает ответ. – Регина заболела. Сегодня утром. Конечно, у меня с моей сестрой тоже бывают конфликты. Практически постоянно. Но даже представить, чтобы я мог говорить о ней с таким пренебрежением, у меня вряд ли бы вышло. Впрочем, кто знает? Может быть, это вполне заслуженно. Болезнь утром первого сентября попахивает… Тем, что меня совсем не касается. Я мало знаю о Регине Бережных. Только то, что ее родители очень богатые и то, что ее сестра скучная выскочка. Ну да, к самой Регине это не относится. Я мало знаю о Регине Бережных. Только то, что обычно она получала самые высокие оценки в параллели и то, что она пыталась покончить с собой к концу восьмого класса. Не самое лучшее резюме, но какая разница? Вряд ли ей грозит увольнение из-за лишнего пробела. Вряд ли оно грозит ей вообще. Я мало знаю о Регине, но одно единственное, что меня интересует – почему она это сделала. Почему она пыталась себя убить? Когда-то этот вопрос находился в моей голове с постоянством вращения Земли вокруг Солнца, наступления дождя после жаркой погоды, присутствием недовольных покупателей в магазине. Не то чтобы я специально ломал над ним голову, нет. Он сам ловил меня, иногда в самые неподходящие моменты. Это как игра в догонялки – теперь ты водишь. Догоняй. Я бегаю быстро, поэтому мне не стоило труда вырваться вперед, додумать что-то и избавиться от него. Но вот он снова – дышит в спину, пытается дотянутся… Толчок. Игра продолжается. Тогда он, этот вопрос, занимал всю школу. И учителя, и ученики строили теории. Доходило до безумного – невзаимной любви. Вскрылась тайная переписка Регины с каким-то одноклассником, накал страстей, новый повод для обсуждений. Переписка, конечно, оказалась такой же фейковой, как и вероятность того, что Артем мог вообще хоть кому-то понравиться. Тем более Регине. Она общалась только с парой подруг, которые каким-то исключительным образом смогли стать ее подругами. Хотя смогли ли, учитывая, что ее мотивов не знали даже они. Правдивость гулявших по гимназии скриншотов даже пришлось опровергать самой Регине. Это явно лишнее. Все понятно и так. Например, по наличию странных орфографических ошибок у победительницы всероссийской олимпиады по русскому языку. Ну, почему-то никто не обратил на это никакого внимания. Да, возможно, я знаю о Регине Бережных чуть больше, чем пару фактов, но в этом стоит винить только мою удивительную наблюдательность, замечательную память и ничего больше. Впрочем, мой интерес к этому вопросу все же отличался от всеобщего. Разница с виду небольшая, но принципиальная. Это замок и замок. Смещается маленький акцент, и весь смысл меняется, разворачивается на сто восемьдесят градусов. Если для всех этот вопрос – почему она пыталась себя убить, простой и безыскусный, то для меня он звучит иначе. Почему она пыталась себя убить? Почему Регина? Раньше это казалось мне бредом, тупой шуткой. Что у нее может быть не так? Мне и до сих пор кажется, хотя направление моей мысли трансформировалось, перестроилось, стрелка компаса теперь показывает север вместо юга. От той упрямой злости – она не имела права этого делать – остался лишь вопрос. Почему все-таки сделала? От нас, простых смертных, истинная причина так и осталась скрыта. Раньше мне казалось, что я все пойму стоит мне увидеть ее еще раз. Посмотреть на ситуацию не через призму сказочных теорий, не под острым углом отношений с семьей, одноклассниками и учителями, прямым – полученных оценок, тупым – непонятной любви или еще чего. Слишком просто, слишком очевидно. Вне этих геометрических фигур, вне форм и формальностей, может быть, получилось бы прочитать ответ в ее глазах. Только больше она здесь никогда не появлялась. Не то чтобы я тоже частил. Настолько «не то чтобы», что уже в следующий же понедельник – «с родителями к директору». Мама даже не злится, лишь смотрит обвинительно, и вины в этом взгляде куда больше, чем обвинения. Кабинет директора не стал привычным для меня местом, но за последние пару лет мы с мамой были тут не один раз. Здесь… комфортно, хоть и безлико. Мебель не кричит о своей суперстоимости, но заметно, что это – выше среднего, часть удобства, без которого обойтись в принципе можно, но не очень-то хочется. Директриса, видимо, со мной согласна, и я не могу не думать – куплено ли все это со взяток родителей, которые мечтают, чтобы их дети учились здесь. Мне-то повезло. Я здесь просто по прописке. Но я знаю, что есть те, кто специально покупают квартиры поближе, чтобы заполучить эту возможность. А те, кто менее стеснен в средствах, не против и заплатить. Например, родители Никиты и Вики. Раз уж после девятого класса решили оставить только интеллектуальную элиту, они бы не смогли пойти дальше. Мы самые тупые в классе – любит говорить Вика. И самые богатые тоже. За исключением, конечно… Вот уж не знаю, как в эту компанию попала Ангелина. Даже если противоположности притягиваются, у Вики должен быть очень впечатляющий магнетизм. Вика вообще выглядит как воплощение всех пороков, которые Ангелина так презирает. Иногда мне кажется, что наоборот гимназия доплачивает их семье за то, что такие образцовые детишки соизволили здесь учиться. Как в десятом классе оказался я – это уже совсем другой вопрос. Даже скорее загадка, ребус. Прямых ответов не будет. У нас полно отличников, но мне до них далеко. Мне до всех них далеко. Конечно, я хороший мальчик. Прогулы – моя единственная проблема. Но странно, что меня все-таки взяли. Странно, что до сих пор не исключили. Разве нет никого, кто за это место мог бы быть более благодарен? И что же всему виной – справедливость, жалость или же везение? Светлана Владимировна запугивает недопуском к экзаменам, несдачей, пересдачей. Мама лишь делает растерянное лицо, бессильно всплескивает руками, будто сама не знает, что со мной делать. Я тоже не знаю. Просто не знаю, что делать. Дверь в кабинет распахивается. Да, внезапно. Но тому, кто входит, кажется, все равно. Я не успеваю подумать – неужели ее все-таки тоже ругают за прогулы – как директриса расплывается в улыбке, меняет тон на ласковый-ласковый, шелковистый. Мягкая комната, белые стены и никаких колюще-режущих внутри. Ну как же? Разве могут поругать саму Регину Бережных. Ее позвали, чтобы выразить личную благодарность за появление в сим скромном учебном заведении. Коленопреклоненная поза и молитва – вот что она получает вместо осуждения. Даже выглядит она… Одна лишь ее одежда подчеркивает разницу между нами, непреодолимую дистанцию. Регина Бережных находится на другом береге, и между нами все океаны мира – Тихий, Северный Ледовитый. Невозможно переплыть. Нереально оказаться на другой стороне. Я смотрю на Регину Бережных, и слышу хруст, треск, грохот. Так рушатся империи. Ломаются надежды. Восприятие. Чьи-то крики и всхлипы идут фоном, потому что когда происходят катастрофы такого масштаба, они становятся чем-то привычным. Обыденностью. Вот и я не обращаю внимания на то, как мое собственное я застревает под обломками чего-то старого, разваленного, раскуроченного в хлам. Как оно задыхается там. Как умирает. Потому что я не вижу ответа в ее глазах. Я вообще ничего не вижу. Сплошную пустоту. Холодные горные вершины, нетронутые снежные поля. Безлюдные. Дикие. Она смотрит в упор, и в этом нет ни вызова, ни осуждения, ни интереса. Ничего. Ничего в нем нет, но меня все равно пробирает – как если выйти без куртки в минус тридцать, как глотнуть жидкого азота вместо утреннего кофе. Очень бодрит – одним словом. Двумя. И мне этот холод – инъекция внутривенно. Реанимация. Разряд. Воскрешение. Потеряно немного крови и та часть мозга, которая отвечает за мозг. Наверное, это странно так реагировать на человека, о котором так мало знаешь. Человека, который о тебе знает еще меньше. Человека, которого бессознательно, инстинктивно изучал все эти годы. Собирал информацию по крупинкам, как в сказках – злая мачеха перемешала зерна, и теперь мне приходится разбирать, раскладывать их по тарелочкам: гречку – в одну, просо – во вторую, все о Регине – в третью. Видеть ее теперь не беспочвенным слухом, не скандальной новостью, даже не призраком, время от времени мелькающим в школьных коридорах… Видеть ее из плоти и крови, видеть так близко – слишком неестественно. Это мираж, обманчивая мысль, что можно ее коснуться и ощутить не воздух, а тепло тела, что можно сказать что-то и получить ответ. Нет, так не бывает. Не в этой реальности. Не в этой жизни, где ей – слащавая улыбка, а мне – толчок за дверь. Мы идем с мамой по опустевшим коридорам гимназии. Она никогда не кричит и не злится, даже когда стоило бы. – Богдан, иди на урок. – Я тебя провожу. – Не переживай, не заблужусь, – мама улыбается, хотя и пытается выглядеть строгой. – Иди на урок. – Я пойду, – я делаю самое невинное, самое честное лицо. – Сразу, как только тебя провожу. Она лишь укоризненно качает головой. Скорее всего мама догадывается, зачем мне это нужно. Я довожу ее до ворот гимназии и, когда она исчезает за поворотом, достаю пачку сигарет. Курить при ней – слишком нахально, перебор, хотя она уже и не пытается с этим бороться. Я отхожу от ворот, иду в какой-нибудь укромный угол. Вряд ли мама обрадуется, если ее сегодня же вызовут сюда снова. На этот раз из-за сигарет. Я поджигаю кончик и не чувствую ни кайфа, ни даже облегчения, лишь бессилие от привычки, которую никак не могу бросить. Может, не сильно-то и хочу. Стряхиваю с себя остатки преступления и возвращаюсь в гимназию, перекидываюсь парой слов с охранником, поднимаюсь на третий этаж, уклоняюсь от бегущей вниз парочки пятиклашек. Все это – рутина, от которой я уже начал отвыкать. Без разницы. Уже завтра меня здесь не будет. Я останавливаюсь напротив кабинета математики. Урок давно идет, но Регина просто сидит на скамейке с телефоном в руке. Почему-то меня это удивляет. Ее сестра никогда не опаздывает. Да и в принципе готова убить, лишь бы побывать на всех занятиях и успеть записать все конспекты, словно за каждую секунду пропущенного урока ее бьет током из чипа в мозге, запрограммировавшего ее на правильное поведение. Регина не обращает на меня внимания, будто меня вообще не существует. Так-то ничего нового. Пару секунд я просто смотрю на нее с расстояния, раздумывая, а позволительно ли мне это – садиться рядом? Меня злит эта мысль, непривычная неуверенность и непонятная радость. Один на один с Региной – шанс один на миллион. Миллиард. Настолько редкий, настолько дорогой, что вообще не измеряется деньгами. Но мне везет. Нет. Это не везение, и ничего тут особенного нет. Ни в разговоре, ни в ее причинах, ни в самой Регине. И мне хочется доказать это себе, хотя я знаю, что это неправда. Что я проиграл. Но… Может, не сильно-то мне и хотелось выигрывать. Соревноваться с Региной бесполезно. Не помню, чтобы она проигрывала хоть раз. Ну, поэтому ее все и ненавидят. Пусть у Ангелины в голове сборник правил и тысяча инструкций в стиле как-правильно-пить-воду-из-бутылки, в неприступной высоте Регины вообще ничего человеческого нет. Я кидаю рюкзак на скамейку, сажусь туда сам и наконец-то получаю реакцию. Ее подобие. Легкое недоумение, настороженный взгляд – что это, если не приглашение к разговору? Только о чем с ней говорить, я не знаю. Все мысли сжимаются, плющатся, превращенные в фарш – мозг пропустили через мясорубку. А затем, похоже, и все оставшееся тело, будто без мозга у него еще были какие-то шансы. Если курице отрубить голову, она еще какое-то время продолжит жить. Жаль, ко мне это не относится. Я точно умер. Произошла ошибка погибшего. Данные о группе, к которой я отношусь, собрать практически невозможно. Почему? О, все просто. Нас слишком часто путают с этими, как их – немертвыми. Вот, например, я. Я двигаюсь, дышу, слова вылетают из моего рта по инерции. Но это совсем ничего не значит. Тем более не значит, что я жив. Только то – что переродился. Пепел, все-таки осевший на футболке, тому доказательство. Регину же я не могу отнести ни к первой группе, ни ко второй. Потому что чтобы воскреснуть, нужно умереть. Но чтобы умереть, сначала нужно жить. Регину вообще ни к какой группе отнести нельзя. Она слишком целостная сама по себе. Все и ничего в одном флаконе – уникальный аромат. Когда-нибудь эксперты обнаружат там вещество, вызывающее мгновенное привыкание, мгновенную смерть, и запретят его. А пока… – Тогда я, видимо, Люцифер? Смешно. Она ставит себя слишком низко. Со своими светлыми волосами, светлыми глазами, мягким тихим голосом… Нет, так выглядит не дьявол. Так выглядит Бог. Недостижимый, непостижимый, жестокий. Смертным остаются лишь попытки до него дотянуться, быть услышанными. Жалкие и тщетные. Я представляюсь так, на всякий случай, и понимаю – она ведь и правда не знает моего имени. Мы оба учимся здесь с первого класса, но она не знает даже моего имени. Наш разговор прерывается слишком быстро. Я даже не успеваю ничего узнать. Ну, ничего страшного. У меня для этого есть целый год впереди. Есть ли у меня на это право – уже другой вопрос. Он требует тщательного обдумывания, взвешивания решений, всестороннего анализа. Повезло, что мой мозг превратился в фарш и уже не годится для таких сложных операций. Повезло, что Регине настолько плевать, что она не замечает, как я наблюдаю за ней во время уроков и перемен. Хоть на секунду задержалась ли в ее голове мысль обо мне? Запомнила ли она мое имя? За все это время Регина не контактировала с Ангелиной ни разу. Я веду отчет, пишу досье: ни одного слова, ни одного взгляда. Вместо этого она почему-то выбирает Полину и проводит с ней весь день. Интересно, понимает ли Полина, насколько ей повезло? Они вместе уходят на большой перемене. Скорее всего, в столовую, как и остальные. Я предпочитаю никуда не выходить. Кто-то же должен развлечь оставшихся одноклассников. Для того, чтобы завладеть их вниманием, даже не нужно сильно стараться. Располагающая улыбка и пара тупых шуток – все, что мне потребуется, чтобы засунуть чувство уязвленной гордости куда подальше. Но когда Регина возвращается в кабинет, я думаю – так ли она мне нужна, эта гордость? Она смотрит на меня вскользь, мимо, так, как смотрят на шкаф, который стоит в квартире лет десять или больше. А потом вообще никак не смотрит. И зудящее, завистливое чувство просыпается снова. Присоединись, сядь рядом, спроси, о чем мы разговариваем. Веди себя так, как другие люди. Ну, пожалуйста. Она садится за свою парту и отворачивается. Я засовываю фарш обратно в черепную коробку, заставляю его работать, быть полезным. Не мозгом – хотя бы полуфабрикатом. Его можно переработать, превратить во что-то более пригодное, ценное. И я начинаю говорить громче, шутить лучше, вылез бы из кожи, если бы она и так не была перемолота в труху. Только… Все это бесполезно.

***

Меняю старые ценники в магазине. За свою не то чтобы долгую жизнь мне довелось менять их десятками, как и сами магазины. Как и другие работы в принципе. Сейчас я впариваю людям чайники, основываясь на том, что один кипятит воду на секунду быстрее, чем другой, и делаю вид, что разбираюсь в телевизорах. Я бы даже мог получить звание лучшего работника месяца, если бы оно у нас было. Какой ценой? Кажется, своей собственной. И с каждым днем я все дешевею и дешевею. Меня уже и по акции не возьмут – слишком устаревшая модель. Новые системные обновления не поддерживаются, ваше устройство зависло в прошлом. Есть шанс только на три по цене одного: один Богдан, один скелет в шкафу, одна ошибка. Расплата? На всю жизнь. Когда в последний раз у тебя были отношения? Серьезные отношения. Может, у тебя какая-то травма? Что? Травма? Моя бывшая девушка всего лишь пыталась покончить с собой. Шутка. Она даже не была моей девушкой. Единственное, что она оставила мне на память – сообщение из трех слов. Трех заветных слов. Я тебя люблю. О нет. Конечно же, нет. Фу. Слишком банально, слишком просто. Совсем неинтересно. Никакого креатива. А кто Регина, если не творческая натура, верно? Человек широкого воображения и такой же широкой души. Глухой лес, в котором только заблудиться. Глубокий океан, в котором только утонуть. Поэтому никаких скучных признаний она не пишет. Она пишет: Ты уволен, прости. Понимаете ли – уволен. Не знаю, что обиднее: что она уволила меня из своей жизни, что она сделала это так или что она за это еще и извинилась. Так что я теперь по уши в долгах. Продал бы дьяволу всего себя, чтобы расплатиться, но даже ему я не очень-то и нужен. Даже дьявол меня уволил. Контракт расторгнут, и никаких тебе отступных. Ну, есть и плюсы в моем положении. На работе можно беседовать с разными людьми, узнавать много нового. Иногда встречается кто-нибудь очень интересный. Например, всего месяц назад видел здесь Ангелину. Как сейчас помню – она натыкается на меня взглядом и замирает. Оторопело, судорожно. Выглядит так, будто увидела призрака. Призрака прошлого. Неудобное, неуместное напоминание о том, как мы оба когда-то облажались. Она уходит быстро. Так же быстро возвращается. Где-то через неделю. С тех пор и начинается наше… общение? Или лучше сказать возобновляется. Потому что после того, как… После того как – что? Ах да, после того, как Регина пыталась выпрыгнуть из окна и написала – Ты уволен. Ты уволен. Ты уволен. Прости. Так вот, именно после этого она не поленилась заблокировать меня всюду, и единственным моим источником информации осталась Ангелина. Как ни странно, именно она протянула мне руку помощи, пока все, чего можно было добиться от Регины – стена молчания. Закрытая наглухо, не пробьешься. Тогда мы с Ангелиной правда верили в то, что это лишь временная мера. Но вот, прошло шесть лет, и ничего не изменилось. Стена стоит там, где ее поставили, и ни один кирпичик, ни один камешек не сдвинулся с места. Конечно, ведь скрепили их прочно. Не каким-то неэффективным продуктом вроде цемента или клея. Регина знает толк в строительстве. Она использует чистое презрение. Лучше материала, чтобы возводить бастионы не найти. Регина постаралась стереть меня полностью, откуда только возможно. Я даже засомневался – есть ли я. Был ли когда-то вообще? Я уже забыл, какого это существовать – не словами в переписке, не мыслями в чужой голове, не за ее спиной или рядом, по левую сторону плеча. И когда меня всего этого лишили, резко, внезапно, односекундно, я оказался бездомным, бессмысленным, без гроша в кармане. Не человеком, так – формой, контуром. Оказался нигде. На покупку собственной квартиры мне не хватает, никогда не хватит. Приходится обходиться съемными, чужими, непостоянными. Я мог бы взять ипотеку, но ипотека – это серьезно. Это привязать себя к чему-то на долгие-долгие годы, почти на пожизненное. А у меня с привязанностями слабо, они все время развязываются. Вот Регина умеет вязать тугие узлы. На петле, на которой собирается вешаться. Я бы обратился к ней за помощью, но – Прости. Ты уволен. Нет, за это я никогда тебя не прощу. Если только… Если… Я вижу новых покупателей. И это замедленная съемка. Слоу-мо, как в разгар боевика или американской комедии из нулевых, где вечеринка и все веселятся, кидаются друг в друга праздничным тортом. Вот и мне прилетает. Самым огромным куском. Прямо в лицо. Очень вкусно, спасибо. Они стоят спиной, и одна из посетительниц – Ангелина. Она заходила сюда еще пару раз с тех пор, так что я могу легко ее распознать. Ее волосы, они такие же как… Я подхожу ближе. Так, что до меня доносятся обрывки разговора. – Ну-у, вот тут телефоны, наверное? – тянет Ангелина неуверенно. А другой кто-то отвечает. Кто же это? Кто? Вопрос с подводными камнями, которые привязываешь к шее прежде, чем броситься в реку. Вопрос ставится так, будто я замечаю ее не первой. Будто я не смогу увидеть ее образ, накрепко, намертво впечатанный мне в память, даже если стану слепым. Будто не смогу распознать ее касаний, даже если стану паралитиком. Будто не различу звук ее голоса, даже если стану глухим. – Наверное? То есть пять стеллажей тебя не убедили? Скажи хоть примерно, что тебе нужно. И этот голос. О, этот голос преследует меня в самых сладких снах. В самых ужасных кошмарах. Я узнаю его по тону, по тембру, по темпу. По паузам, по интонации. По словам. Едким и въедливым – не ототрешь, не избавишься. Колючие, они цепляются за тебя, впиваются острыми краями, остаются внутри перемолотой стеклянной крошкой. Я узнаю его, и я узнаю. Подхожу ближе. – Могла бы, кстати, просто у консультантов спросить, если тебя настолько волнуют характеристики. Когда в последний раз я слышал его так близко? Не жалкой копией, неспособной передать все тонкости звучания оригинала, которой мне приходится довольствоваться на ее собственных стримах. Мне в общем-то даже их смотреть непозволительно. Следить за ней, искать отпечатки прошлого в ее сюжете, выискивать следы себя в ее персонажах. Хвататься за что-то похожее, чтобы полночи придумывать подтверждение, полночи убеждаться, что это что-то из ее новой неизвестной мне жизни, к которой я больше не принадлежу. Меня здесь быть не должно. – Вам чем-нибудь помочь? – я пытаюсь говорить как обычно, спокойно и непринужденно. Но мой собственный голос меня подводит, перестает быть моим. Конечно, ему-то не нужно притворяться. Делать вид, что хоть что-то во мне, что я сам весь не принадлежу ей. Все во мне тянется к ней, и это самая естественная вещь на земле. Инстинкт. Она поворачивается, медленно поднимает глаза, и я молю – только не опять. Пожалуйста, только не снова. Скольких трудов мне стоило обустроить все заново, создать видимость порядка, отказаться от мысли, что когда-нибудь, хоть когда-нибудь будет возможно… Вдали от нее куда спокойнее. Перенести землетрясение тем легче, чем дальше его очаг. Сейчас я в эпицентре, и я чувствую, как мою маленькую зашарпанную квартирку штормит, разваливает, кидает во все стороны. Я снова остаюсь без дома и деваться на этот раз совсем некуда. Дом Регины слишком соблазнительный, но кто меня туда пустит? Там никакого порядка, даже иллюзии никогда не было. Все вещи перемешаны, перепутаны, словно кто-то ворвался внутрь и поменял предметы местами – плита стоит в спальне, кровать в ванной, а левый угол картины на несколько миллиметров выше правого. Остается только смотреть на этот беспорядок, как на экспонаты в музее. Кто я, чтобы что-то здесь трогать, что-то менять? Кто я, чтобы вообще здесь быть. Регина смотрит на меня так, будто не узнает. Я бы не удивился будь оно так, честно. В ее стиле. Учитывая то, скольких трудов мне стоило сделать так, чтобы она меня запомнила. Регина смотрит на меня так внимательно, будто хочет, чтобы мое лицо оказалось лишь маской того самого Богдана из того самого периода в ее жизни, странного и невзрачного. Чтобы все это оказалось лишь розыгрышем. Она молчит, и мое сердце отстукивает каждую секунду этого молчания, каждое несказанное ею слово. Она слегка сощуривает глаза, переводит такой же взгляд на Ангелину, разворачивается и уходит. Просто уходит. Я смотрю на ее удаляющуюся спину, и в этом даже есть что-то обыденное. Что-то привычное, но давно забытое. – Чего стоишь? – говорю я в итоге. – Лучше иди за ней. Кто знает, что она… Меня прерывает звук уведомления на телефоне. Не моем, а Ангелины. Она поджимает губы, но с долей какой-то удовлетворенности показывает экран мне. «Не ходи за мной». – И что, так просто ее отпустишь? – Она изменилась, – Ангелина, видимо, улавливает ход моих мыслей. Точнее, выход. В окно. – Такого больше не повторится… По крайней мере, до тех пор, пока она занимается своим комиксом. Его-то она доведет до конца. Я не говорю, что если бы Регина снова захотела себя убить, ей было бы плевать и на комикс, и на все остальное. Она за секунду способна уничтожить все, что ей дорого, вырвать все привязанности с корнем и сделать так, как сама хочет. Могу ли я ее в этом винить? Наверное, нет. Могу ли на это злиться? О, да. Еще как да. Ангелина и сама должна это знать. Возможно, ей проще жить в этой ложной надежде. В мечте о том, что Регина поддается хоть какому-то контролю, а ее действия логике, предугадыванию. – И о чем ты только думала? – говорю я без осуждения. Мне правда интересно, чем она руководствовалась, пойдя на такой риск. – О вашем счастливом будущем, – хмурится Ангелина. Все в порядке. Я только что видел Регину, и я противен ей настолько, что она не сказала мне ни единого слова. Даже спустя шесть лет. Но все в порядке, правда. – Ну да. Теперь она ненавидит меня еще сильнее, ведь думает, что мы подстроили это вместе. Такое с ней не сработает – слишком грубый, прямолинейный метод. Нет, с Региной нужен более тонкий подход, ручная огранка. – Да не ненавидит она тебя, боже. – Могла хотя бы предупредить. – Ладно, это было глупо, признаю. Но кто-то же должен… Мы так и будем тут стоять? – А что? Сделай вид, что покупаешь телефон. Ты разве не за этим пришла? – усмехаюсь я. – Вас интересует какая-то конкретная модель или подсказать что-нибудь из новинок? – До скольких ты работаешь? – Ангелина не обращает внимания на мое рабочее настроение. Кажется, телефон она покупать все-таки не собирается. Жаль, получилась бы хорошая прибавка к премии. – Так-то до девяти, – отличное время, чтобы прийти домой, поесть и вырубиться, ни о чем не думая. Ни о чем лишнем. Жаль, что не получается. – Но если я тебе нужен, могу освободиться и пораньше. Сейчас, например. – Правда? – на лице Ангелины читается недоверие. – Было бы неплохо. – Отлично. Сейчас уволюсь и приду. Подожди немного. – Что? Я не отвечаю ей. Иду к кабинету директора. Ты уволен, прости. Я уволен. Навечно и отовсюду.