По ночам становится теплее

– Неужели, – хмыкает Никита, как только я захожу в кабинет. Я окидываю взглядом класс, цепко, придирчиво, как инспектор или ревизор. Нужно выяснить, что изменилось за мое отсутствие – все ли на месте, ничего не украдено, не поломано. Регина уткнулась в телефон за своей партой. На этом проверку можно закончить. Да, в моем контрольном списке всего один пункт, но я и не говорил, что проверщик из меня хороший. Она одна, рядом нет ни Полины, ни даже ее вещей. И нет ничего естественнее, чем просто сесть рядом. Как для перелетных птиц отправиться в теплые края с наступлением холодов, как для спелого, налившегося соком яблока сорваться с ветки, как для капель росы собраться на листьях после тумана, как для огня – гореть, для воды – течь, так и для меня это что-то, вписанное в базовые родные настройки, вбитое в строки кода, заставляющего функционировать всю систему. Крохотная деталь, малейшее изменение, случайная ошибка – и все рухнет. Регина наконец-то отрывается от телефона и поворачивается ко мне, брови ее приподнимаются. В переводе с ее языка это означает что-то вроде: «Привет, Богдан! Давно не виделись, я успела по тебе соскучиться. Ты пришел, и я рада настолько, что даже не могу выразить свой восторг в словесной форме». Переводчик из меня куда лучше, чем проверщик, так что я почти уверен в том, что брови ее говорят мне именно это. Стоит ли брать однопроцентную погрешность в расчет? Я улыбаюсь слишком уж откровенно, тут и переводчик не нужен, собираюсь поздороваться в ответ, даже открываю рот, но меня безжалостно прерывают. – Где пропадал целую неделю? – Никита тут как тут, протягивает мне руку для приветствия. Целая неделя без выходных, потому что единственная сменщица заболела, – такое себе. Никакая прибавка к зарплате не окупит мои страдания. Не то чтобы на работе сложно… Целая неделя без Регины – вот что на самом деле убивает. Не выдерживают даже самые стойкие. Время отлично конвертируется в деньги, жаль, обратно никак. Я бы выкупил нам хотя бы пару минут наедине. Обычно я считаю Никиту своим другом. Пожалуй, если рассмотреть всех моих школьных знакомых, да и внешкольных, чего уж там, то Никита окажется практически единственным, кого можно вписать в эту категорию, аккуратненько так, карандашиком. Только сейчас в моих руках не стерка даже – ножницы, бензопила, и он становится не больше, чем препятствием между бывалым наркоманом и новой дозой. Я начинаю раздражаться, и мне это не нравится. Это раздражает меня еще сильнее. Раздражение, поднимающееся изнутри редкими пузыриками бурлящей воды – пока не злость, но вот-вот закипит, меня посещает не слишком часто, хотя в последнее время все больше. Оно скорее связано с домом, с чем-то серьезным и настоящим, с людьми, на которых мне не плевать. Потому мне и нравится обкладывать себя поверхностными знакомствами, когда никто никому ничего не должен, когда можно уйти в любой момент и не почувствовать ни вины, ни сожалений, ни горечи, когда никто не может на меня повлиять. Быть с кем-то, пока весело, пока хорошо, и разойтись, как только все начнет тяготить, как только наскучит. Больше мне ничего не нужно. – Болел, – я жму ему руку. Нет ничего такого в том, чтобы признаться. Сказать, что работал. Работаю. Никто не воспримет это плохо. Скорее наоборот. Но раскрыть правду – стать ближе, поэтому я предпочитаю соврать. – Ты умеешь болеть? – удивляется появившаяся из ниоткуда Вика. Не хватает только вечно маячащей рядом с ней Ангелины. – Все люди болеют, тут нет ничего особенного, – а вот и она. Ее формулировка сдержанна, но взгляд красноречивее, черным по белому – нет ничего особенного в тебе. А у меня неплохо получается. Могу устроиться переводчиком в семью Бережных. Может, хоть так у них получится наладить контакт с окружающим миром. – Не поспоришь, – улыбаюсь я, отчего Ангелина хмурится еще сильнее. Хотя в моем голосе ни тени иронии, она права. Во мне правда нет ничего особенного. Пять из десяти, середина середины, центр вселенной, ой, нет, погодите, не то. Средоточие всего самого посредственного и непримечательного – да, точно. Пусть я слегка выше травы и чуть громче воды, но, эй, пусть в меня первым бросит камень тот, кто тише и ниже. Суть в том, что он не сможет – с таким-то ростом. Да и шумно выйдет, в общем не вариант. Так вот я самый обычный, самый простой, самый неисключительный. Но Регина все равно почему-то выбирает меня. Хотя раз уж Регина меня выбирает, значит, я особенный. Так оно обычно и работает. Сама Регина ожидаемо не вмешивается в разговор. Она не поделится ни словом, пока не обратишься лично. Когда всеобщее внимание завороженно тянется к ней, укутывает, охватывает, связывает – не сбежать. Остается только ответить. – А Полина где? – спрашиваю я. Остается только ответить. Есть разница, говоришь ты с кем-то в толпе или наедине, но с Региной это не разница, а разрыв. Не фундаментальный, там вообще никакого фундамента нет, между этими двумя понятиями, никакой материи – сплошная бездна. – Болеет, – Регина косится на меня недовольно, будто я оторвал ее от чего-то важного, и снова возвращается к телефону. Я же вижу, что ничего она там не делает, лишь имитирует занятость. Переключается между экранами, открывает и закрывает калькулятор. Любопытно, что собирается высчитывать: через сколько все уйдут или вероятность того, что я тоже окажусь в их числе. Считать незачем – могу сразу сказать, что нулевая. – Полина тоже? – Никита выглядит настолько ошарашенным, будто шанс подхватить простуду зимой не выше, чем выглянуть в окно и увидеть там динозавра. – Эпидемия, наверное, – Вика задумчиво поправляет волосы. – Ты уже не заразный, надеюсь? – Никита делает шаг назад. – Посиди на карантине, если боишься, – хмыкаю я. – Вообще-то на карантине обычно сидит тот, кто болеет, – вставляет Ангелина. Регина издает едва слышный смешок. Кто же удостоился чести стать объектом ее насмешки – я или слова ее сестры – доподлинно неизвестно. Но, возможно, историки следующих столетий смогут разгадать эту тайну, увековеченную в летописи, которую кропотливо ведет мой разум. «Вещи, которые рассмешили Регину Бережных» – так она называется. – Вот-вот, – подхватывает Никита. – Да и какой карантин? Ты и так всю неделю игноришь, хочешь на месяц исчезнуть? – Да, чего ты, кстати, пропал? Так плохо было? – спрашивает Вика недоверчиво. Тон ее сбалансирован ровно настолько, чтобы выглядеть все еще заинтересованной, но не звучать обиженно, упреком. Регина с невозмутимым видом блокирует телефон и кладет его в сторону. Именно теперь ей вдруг стало интересно. Неудивительно. Ей-то я каждый день написывал. – Да температура, все такое, сами знаете, – я пытаюсь съехать с темы. Получается так же бестолково, как и попытки спрятаться от любопытного взгляда Регины. Конечно она меня не выдаст. Регина вообще ничего не скажет – ее же не спрашивали. Усомниться в моей отговорке мешает резво вбегающая в класс Вера Николаевна и звучащий ей вдогонку звонок на урок. У нее всегда был пунктик на пунктуальности, своей и окружающих. Поэтому все послушно рассаживаются по своим местам. Все, кроме меня. – Смысл приходить перед последним уроком? – бубнит Регина, как только Вера Николаевна отворачивается к доске и начинает там что-то записывать. Таких компрометирующих вопросов мне сегодня еще не задавали. – Тебя увидеть, – я говорю правду. Она чище, чем нетронутый человеком горный источник, чище тающих арктических ледников, чище утренней росы, чище святой воды. Посмотришь в ее зеркальную гладь, и разглядишь каждый камешек на дне, увидишь там отражение, расплывчатое, размытое, размазанное, но свое. Регина морщится от моей правды, но так она лишь прячет улыбку. Теперь-то я знаю, где искать, ведь прошло уже – сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь – почти четыре месяца с тех пор как… С тех пор как что? Началась наша чудесная дружба? Регину в этот список вписать не выйдет даже карандашом – грифель ломается, крошится, остается на пальцах темным непонятным осадком. Просто смыть его не получится. Он сам пачкает все вокруг, захватывает, поглощает собой остальное пространство, и места для чего-то другого остается мало, все меньше и меньше, а потом не остается вовсе. И как это назвать? Какие границы очертят то, что я сажусь за ее парту, а она меня не выгоняет. Какая категория вместит в себя то, что вмещают наши ночные переписки, когда никто нам не мешает. Какая формула обозначит то, что она знает обо мне больше других, что я знаю о ней больше других, что мы знаем друг друга. Какое понятие опишет то, что я единственный, кто может подойти к ней так, заговорить не о чем-то формальном, и она станет слушать, единственный, к кому она подойдет сама. Какое слово передаст то, что напряжение между нами нарастает, искрит, и кажется, что нет намека прозрачнее – зачерпни воду рукой, достань камень со дна, брось его в свое отражение, – а потом оно резко гаснет, пробки выбило и остается только сидеть в темноте и ждать, пока починят. Когда такое придумают, пусть сообщат мне первым. А пока… Пока мне хватает того, что я ловлю ее взгляд перед тем, как она уткнется в тетрадь, чтобы записать сегодняшнее число и тему урока. – Не сильно ты торопился, – бросает Регина, не отрываясь. И чего она там старается. Все равно почерк у нее жуткий – ничего не разберешь. – Я вообще-то ушел сразу, как пришла сменщица, – фыркаю я и коварно добавляю: – Ну, может, задержался немного, чтобы с ней поболтать. Не знаю, чего хочу. Получить хоть какую-то реакцию на то, что меня не было целую неделю, а теперь вот он я – здесь? Вызвать легкий, как комарик укусит, укол ревности? Если новенькая сменщица Лена с первого курса педагогического подходит на эту роль, то так тому и быть. – Неужели? – Регина, которая, очевидно, каждое утро наносит на кожу хорошую порцию антимоскитной защиты, переписывает уравнение с доски и начинает его решать, не дожидаясь команды Веры Николаевны. – Да, она захотела извиниться за то, что свалила всю работу на меня, – продолжаю я хвастаться. – Извиниться за то, что болела? – переспрашивает Регина с иронией. – Именно так. Еще за прибавку к моей зарплате, – с готовностью киваю я. – Даже купила мне пару бутербродов, чтобы загладить вину. Ого, кажется, я играю со льдом. Это бесполезно. Если мой интерес сместится в сторону кого-то другого, не будет ни ревности, ни ссор, она просто вычеркнет меня из своей жизни, забудет на следующий же день, вернется к тому, что было до. Но я все равно пробую. В конце концов, без риска я бы сейчас даже не сидел с ней рядом. – Сэндвичей, – поправляет Регина на автомате. – Ты их даже не видела. – Но это сэндвичи? – Да какая разница, – вздыхаю я. Вообще-то это такая фигура речи, после которой все обычно меняют тему разговора или шутят. Регина явно не в курсе, так что каждый раз она просто начинает спокойно и дотошно объяснять, какая же тут разница. – В бутерброде один кусочек хлеба, а в сэндвиче два – сверху и снизу, – прямо как и сейчас. – Вообще-то и третий бывает посерединке, – я начинаю вертеть в руках карандаш из пенала Регины. Чем-то же нужно заняться на уроке. – Если знаешь, зачем тогда говоришь бутерброды? – сомневаюсь, что вопрос с сэндвичами так уж ей принципиален. Больше похоже на то, что сегодня Регина не в духе. Что ж, с таким работать я уже привык. Сестра, несите скальпель и пару плохих подкатов. – Чтобы ты поправила, – я ухмыляюсь. Регина закатывает глаза и кладет ручку. Похоже, уравнение решено, и можно обратить внимание на то, что в списке важных вещей находится ниже. Имя Богдан – читайте сразу после телефона, тетради, доски и часов над ней. – Приятного аппетита, – под такой тон только подавиться и можно, но от Регины и пожелание смерти зазвучит самой нежной мелодией. – Спасибо, но я еще не успел их съесть. Говорю же – сразу сюда поехал. Может, ты будешь? – говорю я и чувствую, что ухожу от темы ревности немного не туда, куда нужно. – Сейчас? – Регина скептически приподнимает брови. – Ну я не против, если ты так сильно оголодала, но вообще-то я имел в виду после уроков, – сообщаю я довольно. – Так, кто готов показать всем решение уравнения? – Вера Николаевна опасно поднимается из-за своего стола. – Ангелина, опусти руку, дай и другим ответить. У кого у нас мало оценок? Действительно, у кого же? Я успеваю в переглядке с Региной обменяться насмешкой и пониманием. – Я смотрю, Богдан у нас появился. Почему целую неделю не было? – Болел, – я пожимаю плечами, даже не пытаясь изобразить сожаление. Все равно ведь не поверят. Вера Николаевна строго качает головой: – В конце урока справку от врача на мой стол, а пока выходи к доске. Я смотрю вниз, пялюсь на пустой лист в своей тетради. Любоваться тем, как пишет Регина, гораздо интереснее, чем писать самому. Ее сосредоточенное лицо, ленивая задумчивость, то, как спокойно она фиксирует решение, как подпирает голову рукой, после чего на щеке остается едва заметный красный след, как она держит ручку – совершенно неправильно, каждый раз измазывая пальцы в чернилах, – я впитываю в себя все. Разве мог я отвлечься на что-то еще? Отмазка такая себе, но другой у меня нет. Уже предвкушаю свои минуту славы, час позора, идеальное время для импровизации. Не хватает только букетов после выступления и соответствующего гонорара, но дело наживное. Я уже почти поднимаюсь с места, как происходит событие из ряда тех, что попадают потом в учебники истории, о них слагают легенды, сочиняют былины, передающиеся из уст в уста, барды напевают их сюжеты пьяницам в тавернах, которые понесут их своим знакомым, а те – своим, их чеканят на могильной плите словами, с которыми выбираешь уйти в вечность. Регина молча пододвигает мне свою тетрадь. Не подачка с барского плеча, не благородный жест, не предложение помощи, просто рука, которая возвращает тонущего обратно на сушу. Спасение утопающих – дело Регины Бережных. Береговая охрана, союз спасателей. Не заплывайте за буйки, никаких трупов в мою смену. – Спасибо, – шепчу я удивленно. – За бутерброды, – произносит она одними губами. И нет, за что? Ну почему ты такая? Все внутри ноет, отзывается на легкий весенний ветер, плавится от солнца, выглянувшего из-за туч, тает, встречая долгожданную оттепель. Скованное тысячелетней мерзлотой тело млеет от секундной ласки. – Сэндвичи, – поправляю я. – Богдан, ты там заснул? – Вера Николаевна нетерпеливо постукивает пальцами по столу. – Иду-иду, Вера Николаевна, – встаю я с неохотой. – Просто пытался понять, какое из уравнений вы спрашиваете, а вы оказывается еще только на первом. У Регины в тетради их и правда уже целых три из трех. И когда только успела? – Неужели ты у нас что-то сделал? – Да я вообще-то… – я собираюсь добавить еще много чего, но вовремя притормаживаю. – Сделал. Как бы ей не захотелось после моих пламенных речей заглянуть в тетрадь и проверить самостоятельно. Увидит имя Регины на обложке, и тогда достанется и ей. После такого вряд ли она еще хоть раз расщедрится. Я подхожу к доске и беру мел. Теперь я всемогущ, в моих руках книга судеб, священный Грааль, философский камень. Философского тут на самом деле много, куда больше, чем математики. Например, что за закорючки вместо «игрек» и… Что это: «171», «117» или «717»? Вопросов все больше. Половину приходится прорешивать самостоятельно, но разве в этом суть? – Ладно, молодец, – Вера Николаевна сажает меня на место, придирчиво осмотрев все напоследок. Я возвращаюсь за парту. – Вау, какой ты умный, – тянет Регина. – Если нужно будет списать, обращайся, – соглашаюсь я. Она только хмыкает и стаскивает у меня свою тетрадь. – Вера Николаевна по-любому пойдет жаловаться директору после уроков, – я с унылом видом придвигаюсь к ней ближе – так она меня пожалеет и не отодвинется. – А ты сам к ней подойди. – Зачем? Справки у меня все равно нет. – Покажи ей тетрадь, свою, – уточняет Регина. – Скажи, что делал все домашние задания во время пропусков и по ее предметам, и по другим. Она успокоится. А я ведь и правда сделал все домашки, ужас. Познакомься я с Региной раньше – наверное, смог бы стать медалистом. – Ты дьявол, – шепчу я на выдохе. – Почему? – можно даже подумать, что в ее голосе проскальзывает обида. – Я вообще-то тебе помогаю. – Как раз поэтому, – усмехаюсь я. – Разве можно покрывать зло? – Может, и нельзя. Но ты-то причем? От ее слов почему-то становится так легко, как в последний день учебы перед летними каникулами, когда все оценки уже выставлены и ты можешь делать что угодно. Жаркое майское солнце прогревает и без того душные кабинеты, а с улицы постоянно доносятся крики, соблазняющие улизнуть с парочки последних уроков. Так легко, как когда поздно вечером после работы идешь по вымирающим улицам с разряженным до нуля телефоном, останавливаешься у каких-нибудь знакомых, чьи родители уехали на пару дней. Правда выспаться вряд ли получится. Еще лучше уйти с работы с тетей Светой, маминой сестрой, и переночевать у нее. Где угодно – лишь бы не дома. – При том, что прогуливать плохо? – невинно спрашиваю я. – Ну да, в смертных грехах сразу после похоти и чревоугодия, – Регина переворачивает тетрадный лист, по-видимому, начав новый тур соревнований на самый быстрый и понятный почерк. – Сразу после Регины Бережных, – ее ручка замирает над бумагой, а потом она все же смотрит на меня. – Что? – Ничего, – вздыхает Регина и снова возвращается к излюбленным уравнениям. Ничего. И вот как это назвать? Я сказал, что мне хватит и ее короткого взгляда, думал, что достаточно и того, что я хотя бы могу держаться рядом, но нет. Этого мало. Так уж устроены люди – вечно хотеть большего, намечать новую цель, только достигнув предыдущую. Без этого не будет никакого прогресса, эволюции, без этого жизнь кажется пустой и серой. Монстрам вроде Регины не понять. Нужно ли ей хоть что-то? В том и проблема. Я вообще понятия не имею, что ей нужно. Ну, зачем-то же она держит меня возле себя. Меня, а не кого-нибудь другого. Лишь мне она позволяет большее. И я знаю – многие бы мечтали оказаться на моем месте. Например, еще один выглаженный отличник Миша Стрельцов. Но когда он в очередной раз заговаривает с Региной через пару дней, она строит мне самую кислую мину из всех возможных. Я пока снова захватываю ее парту, удобно устраиваюсь, готовясь наслаждаться реакциями Регины, которые никогда мне не достаются – неподдельной скукой и желанием поскорее закончить. Не сказать, что мне нравится Миша Стрельцов и присутствие Регины рядом с ним в особенности. Дело тут совсем не в ревности. Скорее в том, что он тоже отнимает время, которое она потенциально могла бы провести со мной. Остаются всего лишь уроки, перемены, совместная поездка до дома и переписка – не так уж много вообще-то. – Регина, ты сделала геометрию? – спрашивает Миша. Готов поспорить, он репетировал это предложение сегодня перед зеркалом, чтобы отчеканить его без запинок. На его месте, если бы мне пришлось заговорить с Региной, я бы сделал именно так. «Регина, ты сделала геометрию?» – приподнятые брови, искреннее участие, вопрос, волнующий все человечество. «Регина, ты сделала геометрию?» – будто бы невзначай, легкая задумчивость, расслабленная поза, погруженность в глубину темы. «Регина, ты сделала геометрию?» – лукавая усмешка, голова чуть набок, голос, насквозь пропитанный иронией, как бисквит сиропом. Так много вариантов, что же выбрать? – Да вроде, – бросает она. Наверняка уже догадывается, что будет дальше. – Что у тебя получилось в триста третьем номере? – Не помню. Неужели и правда думает, что пронесет? – Можешь посмотреть? – Миша улыбается немного нервно, и мне даже становится его жаль. Чуть-чуть. На пол чайной ложечки. – Хочу проверить свой ответ. – Все ответы в конце учебника есть, – констатирует Регина, и вот теперь мне жаль его на целую, с горкой. Ей-то, наверное, и невдомек, что ему интересна не задача, а она. – Да, но там нет решения. Пожалуйста? А то я не очень уверен в том, что у меня получилось. – Ладно. Чего ей стоило сдержаться и не заикнуться про гдз и нейросети – страшно представить. Регина подходит к моей, ой, то есть своей парте, кладет рюкзак на стул и копошится в поисках тетради. – Скажи ему неправильный ответ. Пусть понервничает, – предлагаю я. Тому, кому в моем голосе послышатся нотки мстительности, я посоветую взять пару занятий музыки, потому что со слухом у него явно проблемы. Никакой мстительности ни на четвертинке, ни даже на кончике чайной ложки, нет-нет. Но немного глупо надеяться на что-то, когда видно, что она практически всегда со мной. Если только не заметно то самое – бессловесное, внепонятийное, безграничное. Необозначенное. Это не ревность, просто мне не нравится, когда тыкают в единственное слабое место. – Тогда он точно не отстанет, – Регина как обычно продумывает все наперед. – А, точно, – хмыкаю я. – Ну, он все равно и другие задачи захочет сверить, так что без разницы. – Зачем? – она наконец-то выуживает тетрадь из своего беспорядка и непонимающе на меня косится. – Он же одну спросил. – Да так, раз уж случай подвернулся, – я безразлично пожимаю плечами. Регина окидывает меня недоверием и возвращается к этому пронырливому Мише, ведь отказать ему она совсем не может. И он, конечно же, крайне неожиданно спрашивает, что у нее в других номерах. Сейчас бы мой взгляд взял первое место в конкурсе я-же-говорил, но не получится, потому что я делаю вид, что незаинтересован в их разговоре. Да, я тоже могу достать телефон и открыть там калькулятор. И если кому-то покажется, что вид мой все еще заинтересован, то сходите на курсы по гончарному мастерству, взгляните на лица остальных записавшихся и сравните с моим – вы не увидите ни единого отличия. Хотя ладно, зря я так. Вообще-то гончарные курсы могут быть очень даже интересными. Особенно с Региной. Она бы подарила мне кривой кусок застывшей глины и сказала, что это доподлинный образец китайского искусства – ваза эпохи, название которой я не запомню да и не выговорю. А я бы… Так, стоп. С такими фантазиями нужно осторожнее. Как с древнекитайскими вазами. А то не дай бог выронишь, осколки разлетятся по полу – только собирай, пока не растеряются по всему залу, только успевай доставать, пока не вошли слишком глубоко под кожу, только расплачивайся с музеем, хранящим такую реликвию. Регина заканчивает с Мишей уже через минуту. Видимо, он не смог придумать, о чем еще с ней можно разговаривать. Обычно я просто достаю все, что придет мне в голову. Накидываю сотню тем, пока одна из них не зацепит ее. Мне нравится, когда Регина меня слушает. Раньше я думал, что она пропускает всю мою болтовню мимо ушей, но нет. Нет слушателя внимательнее, даже если речь идет о каких-то пустяках. Она достает их из памяти в самый неожиданный момент и каждый раз застает врасплох. Она помнит. Мне нравится, когда Регина меня слушает. Но еще больше мне нравится то, как она меняется, когда говорит о том, что ее по-настоящему волнует. Истинное искусство, доступное лишь единицам. Ну, Регина никогда не выбирала между мной и кем-то еще. Она выбирает между мной и самой концепцией выбора. И если в первом случае я легко могу склонить чашу весов на свою сторону, то во втором я бессилен. На геометрии я занимаюсь именно этим – пытаюсь ее растормошить, задаю кучу вопросов и отвлекаю от урока. Вера Николаевна, полная недовольством, даже вызывает нас к доске, но Регина права – она быстро успокаивается и не держит зла. Только не сегодня. Сегодня все идет не так, и в самом конце она просит Регину задержаться. Если бы задержали меня, все было бы обычно, я бы даже не обратил внимание, но Регина сразу же мрачнеет. Весенний ветер оборачивается шквалом, небо затягивает тучами – ни лучика, оттепель сменяется непогодой. – Я в коридоре пока постою, – я чешу затылок, не зная, что еще добавить. Регина кивает, и я оставляю ее с Верой Николаевной наедине. Не то чтобы я подслушиваю, просто стою рядом с дверью. Если обрывки разговора доносятся до меня, то значит, что они сами хотят быть услышанными. Регину ругают из-за меня. Из-за чего, точнее, кого еще? И хоть Вера Николаевна и говорит об ухудшении успеваемости, но она явно кривит душой, преувеличивая масштаб проблемы. Разве не они в начале года твердили о том, что Регина должна чувствовать себя комфортно? И стоило ей расслабиться, первые же прибежали с упреками. Дифирамбов в свою сторону от классной руководительницы я не ждал, но и такого тоже. На миг мне становится немного совестно, ведь Регина ни в чем не виновата. Но разве я виноват? Я тоже не сделал ничего плохого. Просто не могу быть с Региной потому, что я это я. Но учителя любят воспитывать и давать советы как во время уроков, так и вне. Если воспринимать всерьез все, что они говорят, то неизвестно, что из тебя потом получится. Так что я не забиваю себе голову, мне даже становится смешно. Уверен, что и Регине тоже… Дверь распахивается. На лице Регины ни следа улыбки, ни чего-либо еще – настолько оно отсутствующее. Это можно спутать со спокойствием, безразличием, холодом, с тем, как ее всегда воспринимают, и если бы не сентябрь-октябрь-ноябрь-декабрь, в самом начале, я бы, наверное, так и сделал. Но теперь нет. О каком спокойствии может идти речь, когда любая мелочь способна выбить из колеи, вставить палки в колеса, застрять костью в горле? Ее безразличие тугой повязкой ложится на открытый перелом, торчащие наружу кости, делая только хуже. Холод ее – анестезия, потому что без него болит, так болит, и всякое случайное слово режет по живому, приходится раскаленным железом по воспаленной ране. Все в ней обманчиво, как дорога сквозь болотные топи. Сделаешь неверный шаг и утонешь в следующее мгновение. Ее штиль сменяется штормом за считанные секунды. Есть в этом что-то злое, тревожное. Что-то, от чего стоит бежать и не оглядываться, но ты стоишь и не можешь двинуться. Не хочешь. Я ничего не могу сделать – только быть свидетелем этой катастрофы, находиться в эпицентре урагана, когда спасаться уже некуда. Нет смысла. – Ты там все? – зову я, потому что Регина никак не показывает, что пространственно находится здесь, а не в нашем классе. Да, она явно злится. Но это хорошо. Вряд ли тот, кто считает свое обвинение справедливым, будет на него злиться. – Не хочешь прогулять? – спрашивает Регина внезапно. Конечно, я не рассчитывал, что она тут же побежит исполнять руководства Веры Николаевны, но чтобы так сразу, наперекор… Хотя стоит ли удивляться? С Региной каждый день – выживание на диком необитаемом острове. Никогда не угадаешь, что будет завтра. Можешь отведать самых спелых и сочных фруктов, пробежаться по берегу с чистым белым песком, ласкающим ступни, искупаться в теплой воде, покачиваясь на мягких волнах, насладиться багряным закатом, стекающим в океан. Можешь, если не подцепишь какую-нибудь убийственную заразу, тебя не растерзают тигры, не придушат змеи, а обезьяны не растащат все пропитание. Я спрашиваю у нее, что случилось, будто и так не в курсе. Если кому-то покажется, что мое актерское мастерство оказывается не на том уровне, сходите посмотреть на репетиции сценок, которые мы готовим для нашего капустника, и убедитесь, что моя игра тянет на парочку оскаров. К тому же Регине сейчас явно не до мелких недочетов в столь тонком искусстве. Она хватает меня за локоть и уводит в сторону коридора. Вот они – закат и пляж, плещущееся в воде солнце. – Она сказала, что ты плохо влияешь на меня и на мою успеваемость. Ради приличия могла и соврать. Вдруг я расстроюсь? Хотя честность Регины всегда обезоруживает. Разве можно после такого что-то от нее утаивать? – И ты в ту же секунду тащишь меня прогуливать уроки? Перспектива пойти с ней настолько заманчива, что сложно даже вообразить что-то лучше. Это мечта на грани самой безумной фантазии, журавль с неба на блюдечке с голубой каемочкой, запах жженых свечей и сладость денрожденного торта – загадай желание, только никому не говори, вдруг не сбудется. До сих пор все наши взаимодействия ограничивались точками гимназия и дом, один вектор, одно направление, ничего кроме. За шанс выйти за его пределы хочется схватиться, вот только последствия слишком велики. И думать о последствиях вместо того, чтобы урвать момент, настолько ужасно, что сложно представить что-то хуже. Но Регине за это достанется больше, чем мне. Ко мне-то все давно привыкли. А с ней, кто знает, обойдется ли теперь одним разговором. Может, Вера Николаевна решит пожаловаться ее родителям, чтобы разбирались уже они. Теперь всерьез. Может, они решат отобрать у нее телефон. Может, снова переведут на семейное обучение. Может, я больше ее не увижу. – Пусть отвечает за свои слова. Ты со мной или как? – Регина не колеблется ни капли. Обычно она меня притормаживает. Может, настала моя очередь? Я смотрю на нее – на ее поджатые в отчаянной решимости губы, на слегка нахмуренные брови, на глаза, в которых тонет солнце, и осознаю, что совсем не могу ей отказать. И то, что даже если я сейчас ей откажу, она все равно уйдет. Со мной или без. Раз так, то лучше я пойду с ней. Мало ли, что она решит натворить. Не лучшее оправдание своей слабости, но другого у меня нет. Мы выходим на улицу. Ни белого песка, ни белого снега под ногами не оказывается – лишь грязь. Но истинный творец не скажет – фу, как можно здесь находиться, он сам принесет с собой чистоту и уют, сам создаст все подходящие условия. С милым рай и в шалаше. С Региной и обыкновенная дорога покажется самым захватывающим приключением, простенький кинотеатр – сказочным уголком. Я предлагаю пойти туда, потому что это достаточно безобидное место, еще я люблю смотреть рекламу больше, чем сами фильмы. К тому же что поможет проверить голову лучше, чем какой-нибудь незамысловатый сюжет. Свидание. Регине и в голову не пришло бы назвать это свиданием. Это все мирское. Небожители не ходят на свидания, они погружаются в быт смертных, чтобы лучше понять их безыскусные души. Но что мешает мне? У меня ни крыльев за спиной, ни нимба над головой, ни сокрушительной силы в руках – ничего лишнего. Регина молчит, и молчание ее густеет, тяжелеет с каждым шагом. Если вовремя не сбросить балласт, мы пойдем на дно вместе с нашим хлипким кораблем. Но я не знаю, что сказать, чтобы успокоить эту морозную вьюгу. Какой обряд провести, кого принести в жертву, чтобы боги смилостивились и утихомирили природу, подарили щедрый урожай. – Это же неправда, – говорю я самую очевидную вещь на свете. – Слова Веры Николаевны. – То есть ты не ухудшаешь мою успеваемость? – хмыкает Регина. – Зато ты улучшаешь мою, – не спорю я. – Должен же быть какой-то баланс. Регина улыбается устало, но хотя бы не скрывает. Боги приняли жертву. До кинотеатра мы доходим быстро. Я бы потянул дорогу, но на улице холодно и сыро. Не лучшее время для прогулок. Внутри слишком вызывающе пахнет попкорном, и Регине, конечно же, его хочется. Денег мне не жалко, просто… Что? Просто хочется убедиться, что все еще могу ей отказать, что все еще не сильно увяз из-за неверных шагов, что мне не сложно, не невыносимо видеть разочарование в ее взгляде. Черт. Я покупаю ей покорн. Я ненавижу заморачиваться, но с Региной по-другому никак. И я совру, если скажу, что это стало бы помехой. Что так уж меня это тяготит. Единственное препятствие между мной и Региной – это Регина. И я понятия не имею, что у нее в голове. Стоит ли пытаться сохранить то, что есть, вместо того, чтобы рискнуть и потерять все, чего достиг? Стоит ли стараться, чтобы в итоге остаться ни с чем? Стоит ли привязываться, чтобы в конце оказаться ненужным? Можно просто оставить все, как есть. Вряд ли кто-то вообще достигал тех же высот, что и я. Идти ли дальше? Есть ли на самой вершине что-то, кроме смерти? Думать на самом деле нет смысла. Практика показывает, что силы воли у меня никакой. Я не могу ни отказать ей, ни от нее отказаться. – Я думала у тебя нет денег, – забирает свой стаканчик Регина. – У меня их и нет, – с готовностью подтверждаю я. – И? – она косится на меня. Хочет, чтобы объяснил, зачем я это сделал? Ага, ну конечно. – Что и? – я пожимаю плечами. – Я был бы слишком хорош, если бы был еще и богатым, не думаешь? Вселенная решила дать шансы и другим. – Возможно, – отвечает Регина после небольшой паузы. Она флиртует или издевается? Никогда не угадаешь. Мы заходим в пустой кинозал, и все проходит отлично. Нет, правда. На следующий день Регина не приходит, потому что заболела. Холод и сырость не лучшее время для прогулок.

***

В слове везение семь букв. Столько же, сколько в словах свобода и комфорт, сколько в роскоши и веселье, в упоении, нирване и эйфории, в доверии и надежде, в страсти и поцелуе. Столько же, сколько в слове счастье. Число семь означает удачу, обещает золотые горы, манит несбыточной мечтой. Но в имени Богдан букв всего шесть. Прямо как в слове победа, кстати. В имени Регина букв тоже шесть – прямо как в слове провал. Так что пусть не думает, что сможет так легко от меня избавиться своей стратегией молчания, что мне надоест, что я передумаю. После увольнения с работы времени для написания тупых комментариев оказывается до неприличия много, мне даже приходится сдерживаться. Строгий лимит: не более одной штуки в день. Мы сохраняем качество, а не уходим в количество. Каждый должен быть провокационнее предыдущего. Вчера было: «Занимательная сцена в ресторане высокой кухни, интересное меню, только флаерам с бургерами не хватает какой-то изюминки. Хочется их оживить. Совет на будущее: можно пририсовать лица, ручки и ножки. Ну, как ты умеешь». Забавно, что я помню каждую деталь, связанную с Региной. Для этого мне даже не нужно стараться, оно всегда происходит само собой. Случается. Отношения после нее кажутся серым пятном, рутиной, смазанными периодами, завершение которых приносило лишь облегчение. Я никогда больше не испытывал ничего похожего. Ничего, что было бы хотя бы в малой степени, на кончике чайной ложки с этим сопоставимо. Ничего, что держит и не отпускает. Ничего, что позволит выкинуть ее из головы. От чьей-то похожести на Регину становилось тошно, от непохожести – невыносимо. Возможно, сейчас я занимаюсь чем-то бесполезным. Возможно даже, я бы уже бросил свои безрезультатные потуги. Возможно, и не начинал бы. Но почему-то мне кажется, что все изменилось, и когда-то далекая фантазия теперь обретает очертания, становится материальной. Вытяни руку – и попадешь пальцем в небо. Ангелина ни за что не стала бы мне помогать, если бы у меня не было шансов. Регина бы… Понять ее сложнее, но если попытаться почувствовать, интуиция подскажет – она вела бы себя по-другому. Надежда селится, обживается, теплится в груди. Главное – чтобы не разгорелась пожаром, иначе уже не потушишь. Иначе тушить будет нечего. В силах Регины сделать надежду оправданной, в моих – написать сегодняшний комментарий. «Кстати, я тут подумал. Новая прическа Влада мне нравится, но, по-моему, моя подошла бы ему лучше». Она точно увидит. Мой комментарий залайкают, даже если я напишу всего одну букву. Возможно ту самую, на которую я остаюсь на шаг позади от везения. Результаты того самого чудодейственного конкурса должны быть завтра. Чтобы продемонстрировать миру чистоту своих помыслов и отсутствие подтасовки, их даже покажут на стриме – первом со времен пьяной вечеринки. Решение настолько разумное и правильное, что наталкивает на мысль – вряд ли его принимала Регина. Я нажимаю на отправку комментария и думаю, чем бы еще заняться на своих летних каникулах. Количество свободного времени и правда поначалу сбивает с толку. Из-за своей привычки вкалывать сутками и брать чужие смены, дома я бывал не так уж часто – все равно тут меня ничего не ждет. Зато благодаря этой привычке денег у меня достаточно, чтобы устроить себе запланированный отпуск. Мелкие домашние дела, вечно откладываемые на потом, встречи со знакомыми, сумевшими выбраться из рабства пятидневки, сон – все это заполняет день, а затем следующий и следующий, и следующий, и… Отдых пролетает быстро, незаметно. Будто все еще не наступил. Вот и сейчас я пользуюсь возможностью не сидеть пустотой меж четырех стен и решаю пойти к друзьям – бывшим одногруппникам, связь с которыми еще не потерялась в рабочем графике и суровой взрослой бытовухе. Они уже не удивляются моему очередному увольнению, просто весело спрашивают, что я собираюсь делать дальше. Я лишь беспечно пожимаю плечами – не знаю. Но было бы о чем переживать. Я мастер спорта по прохождению собеседований. Я работал и в большом современном офисе, и в тесной конторе с едва умещающимися внутри столами, курьером и помощником купажиста в пивоварне, ездил вахтой комплектовщиком и управлял магазином, был инструктором по вождению и консультантом в автосалоне, расклеивал листовки и просиживал штаны в банке. Всего не перечислить, не вспомнить. Если бы трудовая книжка не была электронной, она бы уже распухла от количества мест, что я перепробовал. Технологии выручают. Список у меня длинный и нестабильный, но я умею нравиться и людям, и работодателям, так что обычно берут меня без проблем. К тому же с такой нехваткой кадров на рынке труда грех жаловаться, выбора особо нет. Но даже если бы и был, я бы все равно оказался в плюсе, в умножении, в проценте тех, кто прошел. За этими незначительными занятиями я и коротаю время до дня икс. Результаты уже вечером. Любимые Регинины уравнения – кто же выиграет. Кто же? «Если выиграю я, то напишу и исполню песню в честь высшего разума Региниума», – кидаю я под объявлением с временем стрима. Мой комментарий в целом не выбивается из стилистики комментариев других людей, разве что большинство предпочитает нестареющую классику по типу «побреюсь налысо» или «съем червя». Актив сегодня зашкаливает. Ангелина знает, как привлечь аудиторию, даже если изначально сделала она так не ради охватов, а по причине другой. Но глупо сваливать все на маркетинг, прогревы и метрики. Все просто обожают Регину, вот и весь секрет. Так было и раньше, просто сейчас о ней знает больше людей, соответственно, и количество ее фанатов выросло. Эффект Регины Бережных в действии, притягивает все больше и больше поклонников. Ну да, возможно, я немного слишком субъективен в этом вопросе, но только слегка чересчур. Я листаю комментарии к посту. «Я из другого города, но если Регина вручит приз лично, я уже покупаю билеты». «А я из этого, но приходить страшновато. Можно же по почте получить, да?» Пф, говорят так, будто уже победили. Простите, но здесь только одно место, и оно уже занято мной. Телефон начинает вибрировать, и на экране высвечивается звонок от мамы. Точно, надо бы и к ней сходить как-нибудь, давно у нее не был. – Привет, не отвлекаю? – спрашивает она осторожно. – Привет, мам. Нет, – улыбаюсь я. Ну, по крайней мере, это намного лучше, чем спорить с комментариями незнакомых мне людей. – Не работаешь? – уточняет мама. С моим-то графиком найти свободную минуту для разговора на самом деле сложновато. – Сегодня выходной. Несмотря на то, что с нахождением работы проблем у меня никогда не возникало, мама все равно переживает, поэтому лучше сообщать ей об уходе по факту устройства на новое место. Так проще. – Слава богу. Тебе бы отдохнуть, – внезапно говорит она. – Лето все-таки. – Как? У меня отпуск только осенью, а все праздники уже кончились, – я откидываюсь на мягкую спинку дивана и прикрываю глаза. Внезапно на меня наваливается чувство непонятно откуда взявшейся усталости, дневная летняя дремота. Нет, так лучше не делать. А то я и стрим, и результаты конкурса просплю. – Не знаю, Богдан. Может, тебе уволиться? – предлагает мама без задней мысли. – Чего? – весело хмыкаю я. Даже спать расхотелось. – Летом отдыхать надо, съездить куда-нибудь, – произносит она нравоучительно. – А работа сейчас у тебя не сказать, что находка. У тебя и лучше будет. – Да какая разница летом или осенью? – начинаю я, но вовремя вспоминаю, что вообще-то уже уволился. – Ну, я подумаю. Зато теперь даже не придется искать оправданий. Неужели мама настолько привыкла к моим частым переменам, что теперь сама стала подкидывать варианты? – Если в деньгах дело, ты скажи. Я тебе помогу, – на фоне что-то гремит. Видимо, мама моет посуду. – Да есть у меня деньги, все в порядке, – говорю я раздраженно. – Помоги лучше Маше. – У Маши тоже все хорошо, – быстро вставляет она. – Вон, с подружками едет отдыхать. Ты тоже мой ребенок. – Деньги у меня есть, – повторяю я настойчиво. Вдруг она не расслышала за звуком своего водопада из крана. – Упертый, весь в отца, – мама и не догадывается, что это последнее сравнение, которое я бы хотел услышать. – Ну да, я и забыла, что ты у нас взрослый и самостоятельный. – Говоришь так, будто это неправда, – фыркаю я. – Правда-правда, конечно, – говорит она таким голосом, что я ни на секунду ей не верю. – Лучше не стало. Она еще немного расспрашивает, как у меня дела и когда я собираюсь навестить брошенную в одиночестве мать. В ответ я расспрашиваю ее и обещаю, что скоро. Я заканчиваю звонок и растягиваюсь на диване. Результаты уже через пару часов, но во мне нет ни капли тревоги, ни крупицы страха, даже крохотного следа напряжения. Не потому что мне все равно, конечно нет. А потому что этот кратковременный триумф, маленький и незначительный, мне вообще-то совсем не нужен. Я готов признать поражение в этой битве, послушно сложить оружие и поднять белые флаги, объявить самую позорную капитуляцию, но в войне… В войне я одержу победу. Я привык играть в долгую. Прицеливаться перед тем, как сделать бросок. Выжидать часами, чтобы нанести всего один удар, который станет сокрушительным. Отмерять, прежде чем отрезать. Во мне нет ни азарта, ни жажды, ни волнения – я не собираюсь выбивать джекпот, гадать, ляжет ли правильная карта, умолять, чтобы выпало три семерки. «Семь». Отлично! Начало хорошее. Сегодня мне везет. «Семь». Да-да, пожалуйста, пожалуйста, еще одну. Еще немного. Ну давай же. «Шесть». Почти. Как всегда не хватило. Нет, мне это не нужно. Я просто разберу весь автомат, подкручу в нем пару нужных деталей и соберу заново, а потом возьму оттуда все призы без какого-либо чуда, без удачи, без веры в лучшее. Я сделаю это сам, как и всегда делал. Поэтому когда заветное имя победителя становится известно, когда я вижу там какую-то Татьяну Гришковец, а не себя, в этом нет ничего страшного, ничего трагичного, ничего невозможного. Куда больше, чем это событие, меня интересует реакция Регины на него. Сожалеет она или рада? Испытывает ли она облегчение или ей вообще все равно? Лицо ее остается непроницаемым – не разгадать. Может, за столько лет я просто разучился это делать? Точно нет. Заберите у профессионального скрипача инструмент и верните его спустя годы – он все равно сыграет отточенную до совершенства, выученную наизусть, вызубренную, въевшуюся в подкорку сознания мелодию. Пускай сделает пару ошибок. Пускай возьмет не ту ноту. Пускай, пока основа композиции, сама ее суть остается отчетливо различимой. Я просто нахожусь не в выгодных условиях. Это сложно, когда остаешься только зрителем, а не участником. Это сложно, когда глаза в экран и в камеру, а не глаза в глаза. Это сложно, когда ни спросить, ни прикоснуться. Это сложно. Как же это сложно. – На этом все, довольны? – говорит Регина и ловит всеобщее разочарование в чате. – Конечно нет. Именно поэтому я и не люблю конкурсы репостов. Ладно, Татьяна, поздравляю с победой. А по поводу призов, наверное, свяжусь с тобой завтра, а то сегодня уже поздно. – Только убедись, что сообщения открыты, – напоминает Рита. – Ага, ну всем остальным не завидую, – довольно улыбается Регина. – Ничего страшного, – косится на нее Рита. – Зато совсем скоро сможете купить мерч и выбрать любой, какой захотите сами. – Только уже не бесплатно, а за свои деньги, – добивает Регина. – Я тут вообще-то пытаюсь как-то сгладить ситуацию, я тебе не мешаю? – тихо возмущается Рита. – Зачем? Они вяло переругиваются как в каком-то старом низкобюджетном комедийном шоу (как обычно) и, так ни на чем не сойдясь (как обычно), завершают стрим. Отлично. Пока Регина медлит, я выбираю действовать. Слабые откладывают на завтра, сильные могут сделать сегодня. Достаточно замеров, пора отрезать, вылезти из засады с самым сокрушительным ударом, прицельно попасть в яблочко. Я подавляю зевок – поспать мне так и не удалось – и приступаю к своей миссии. В опубликованном списке победителей, состоящем из одного человека, найти Татьяну Гришковец не составляет труда. Что ж, самое время включать свое обаяние.

«Привет, поздравляю с победой в конкурсе Регины! Пишу тебе с предложением как раз по этому поводу. Все честно, я не мошенник, так что не блокируй меня, пожалуйста».

В самый раз. Ответ приходит достаточно быстро. «Ой, ты же тот самый Богдан или я сплю? Привет, а что за предложение?» Кажется, это будет даже проще, чем я планировал. Все же в популярности есть и свои плюсы. Раз уж она знает меня и мою репутацию, то и согласится легче, чем на мольбы какого-то левого попрошайки. Так я думаю сначала. У славы есть и обратная сторона. Раз уж я своего рода знаменитость, то и переписка со мной с таким содержанием может стать довольно-таки интересным поводом для обсуждений. Это уже плохо. Если мой маневр раскроют, то на конкурс падет тень. Вообще-то мне все равно. Главное, чтобы это не случилось до моей встречи с Региной. А что будет после, меня уже не волнует.

«Сразу предупреждаю, что это очень конфиденциально».

«Я никому не скажу. Так что?» Да она теперь заинтересована так, что скажет, что угодно, лишь бы выудить у меня информацию. Но вариантов у меня не много. Остается только всем сердцем верить в порядочность Татьяны Гришковец.

«В общем это касается встречи с Региной. Я знаю, что ты победила и может прозвучать нагло, но мне очень нужно с ней увидеться. Мне нужна только встреча, а весь твой приз я отправлю тебе по почте».

Я собираюсь добавить, что даже готов ей доплатить, но притормаживаю. Пока что она мне не отказывала, приберегу это для следующего хода. «Да ты уже не первый пишешь мне с таким предложением». Стоп. Как это не первый? Кто успел меня опередить? Татьяна набирает следующее сообщение. «Вообще я отказываюсь, но теперь даже не знаю. Как мне убедиться, что ты меня не обманешь и отправишь приз?»

«Даю слово Богдана Петрова».

Я все еще помалкиваю про деньги, надеясь, что прокатит и так. «Звучит сомнительно, но почему-то я тебе верю». Да-да-да! Дело почти в шляпе. Это уже то, что я называю эффектом Богдана Петрова.

«Мне правда очень нужно с ней встретиться!»

«Да ты прям фанат». Ну вообще-то и не поспоришь. «Нууу ладно. Я живу в другом городе, так что у меня все равно не получилось бы приехать. А так хоть интересную историю послушаю. Ты же мне все расскажешь, надеюсь?» Вот они – три семерки, флеш-рояль, джекпот.

«В подробностях. И в тот же день пришлю тебе трекер с почты, честно. Только напиши, куда отправить».

«Хорошо, убедил». Это и правда сработало.

«Спасибо! Завтра кинешь мне время и место встречи?»

«Ладно, надеюсь ты не маньяк». Я хмыкаю.

«Не переживай, если что Регина запросто меня переманьячит».

«Говоришь так, будто вы знакомы. Или? Так и есть?» Ох уж эти конспирологические теории в фандоме.

«Как знать…»

«О боже, это правда? Я знала!» Регина меня убьет.