Аффект сахарной ваты

      Сатору не думал, когда полез целоваться. Он не думал, когда кусался, сжимал кончик языка и вылизывал сухие губы. Он вообще редко думает, когда накрывает. Уже усвоено. Или так казалось Сугуру, который задыхался и кусал в ответ. Поцелуй горький, отдающий помоями и рвотой. Сатору морщится, дёргает губой в отвращении, между бровями складка, а глаза горят-сияют отшлифованным аквамарином. Идеальные глаза. Ненормальные. Их хочется облизать и сожрать, проглотить по привычке. По такой же привычке Сугуру проглатывал все конфеты после миссий. Выглядит стрёмно, сам в курсе. Но проглатывает, чертыхается и заставляет себя думать, чтобы жевать. А сейчас даже заставить себя не получается.       Сатору на эмоциях. У него горит под веками и в кончиках пальцев. Его потряхивает, когда он зажимает Сугуру у стены заброшки. Их зовут где-то там за поворотами этих разбитых и размазанных строительной пылью поворотов, а они задыхаются. Адреналин отдаётся в теле так, что трясёт, как в припадке, а всё тело жжётся. Горит, рвётся. Наружу лезет то ли матом, то ли рывками. И Сатору отплёвывается от мерзотного привкуса проклятья. Плюётся, шипит и продолжает нападать, посасывать ноющий язык, припухшие губы. Сугуру не успевает. Глотает воздух, глотает безумный запал, цепляется за грудки и тянет на себя. Они окончательно сошли с ума. В белье тесно. В коже тесно. Зудит, горит и требует освобождения. Или укусить эти пухлые губы. Химозная гигиеничка со вкусом сахарной ваты. Сугуру успевает поймать, укусить, оттянуть. Вылизывает этот запах. Вкус — херня, но от в груди булькает и закипает.       Горько. Проклятье горчит, сколько не сглатывай, сколько не пытайся заесть. Даже в поцелуе передёргивает от мерзости. А Сатору лезет. Ему больше всех надо. Они переплетаются ногами, сползая на асфальт вдоль стенки. Слюна стекает куда-то на подбородок. И у обоих по реакции синхронное «фу». Оттираются, чтобы вновь вцепиться, прижаться пахом к бедру, которое так идеально расположено между и трёт-трёт-трёт до самой души и мурашек по затылку. Член ноет и горит. Они не могут отдышаться. Они сдыхают во взаимном жаре.       Отвратное проклятье. Ужасная мерзость, которую даже поглощать не хотелось. Размазали первым же делом, как выбрались из его территории. Сугуру, выжравший подряд три шара с первым и предпервыми. Сатору не хотел. Но он смотрел-смотрел-смотрел, как глотка растягивается с каждым шаром. Смотрел на дергающийся кадык. Слушал сбитое дыхание. Он смотрел и чувствовал себя одержимым. Он хотел. Он хотел попробовать. Не блядское проклятье. Он хотел Сугуру, его глотку. Залезть в неё, растянуть. Заставить также оглушающе сглатывать. Давиться. Или просто хочет что-то с этим ртом. У Сатору свистела крыша и он слышал, как она отлетала от чужих движений. В глазах рябило. Или под веками. Или это чёртово солнце. Усталость. Последствие территории. Сатору срать. Его дёргает. Он ходит-ходит-ходит кругами. А потом смотрит, как одержимый, за натянувшимися желваками, за сглатыванием. Сугуру продавливает шар в глотке, сжимает шею. Направляет тяжесть в желудок. Блять. У него всегда были такие руки? Огромные. Сильные. Видно все жилы. Вены. Идеальный. Блятьблятьблятьблять.       А после этого уже в какой-то подворотне, потому что Сатору не отпустило, не попустило. Он оттаскивает за рукав, волочит за собой. Сугуру дёргается первые полторы секунды. Или две. Или только показалось. Что-то материл, а у самого руки дрожат. Или стрясутся. Его тоже распирает. Хмурый. Взбешённый. До безумия всклокоченный битвой и поглощением. Сугуру хочет сожрать Сатору. Хочет сожрать, как пожираются проклятия. Спрятать в свой желудок. Чтобы только с ним. Чтобы дышал им. Чтобы одной кровью, плотью, сердцем, душой. Блять. Просто слиться с ним и загнить где-нибудь вдали от этого дерьма. Почувствовать на вкус. Каждым рецептором химозная сахарная вата. Сладость, от которой блевать или мурчать.       А Сатору пожирает. Он обсасывает, кусает, лезет. Трётся о колено Сугуру и рычит-скулит в губы, когда отстраняется. Всё мокрое. Лицо мокрое. Бельё мокрое. В глазах мокро. Отпустить технику не выходит. Он не может не смотреть. Не взглядываться. Глаза режет. Напряжён как преступник на растянутой дыбе, а ведь даже согрешить не успел. Или за такой список уже не наказывают? И Сугуру не может отдышаться. Он дёргается вперёд. Его пах прижимается к колену. Твёрдо. Горячо. И наверняка влажно. Сатору хочет коснуться. Или обсосать. Губ уже мало. Сугуру шипит о безрассудстве. А в голове звеняще пусто. Слышать, но не слушать. Брюки от формы пиздец неудобные. Они трещат под рывками, стаскиваются под член. Ткань скулит. Сатору тоже скулит. Он вцепляется в волосы, дёргает блядскую резинку. Рвёт в порыве. Очки отлетают с треском в стену, и Сугуру кусает в кровь. Лижет-лижет-лижет, пока члены соприкасаются влагой. Его тёплая большая ладонь. То ли тело дрожит. То ли рука. Неровно, рвано, но всё пульсирует так, что болью в висках и яйцах. Сатору никогда не хотел так кончать. Дергается в ладони, дёргается об член. Просто трясся и вилял бёдрами. Молит-молит-молит и смотрит глазами-стеклом.       Сугуру пыхтит, шипит и направляет. Направляет руку, направляет падение так, чтобы тощая задница наконец-то разместилась на коленях. У него перед глазами только голубой. Аквамарин на солнце, через солнце, с солнцем. Яркие до боли, до гипноза. Сугуру пожирает, глядя ровно в них. Кусает, мучает и замирает с внутренним жадным комом. Он дрочит, сжимает, выдаивает смазку, выдаивает слёзы из прозрачных в безумии глаз. Сатору кончает вперёд и быстро. Скорострел блядский. Но Сатору задыхается. Сугуру ловит ладонью горячее. Обжигает током в кончиках пальцев. Обжимает раскалённой лавой ладонь. И он продолжает, выжимает, гонится за своим безумием пока перед ним. Пока в губы. Пока Сатору встрёпанный, громкий, бегущий. Ему мало. Всегда мало. Всегда жадный. Блядский голубой. Блядское задание. И охуенное небо свободы. — Сатору!.. Громкий мудак!..       Сатору скулит. У него губы красные. От крови. От ранок. От давления. От закусанной кожицы. Он весь красный. Только глаза — бездна. Падение через слои атмосферы по голубому в голубое. А потом синее, удушение, если не догорел. А Сугуру не успел. Он затыкает говорливый рот ладонью. Тише на полтона. Мокрее на три тона. На руке сперма, но похер. Сатору — наркоман. Он лижет ладонь. Голубой к голубому. Солнце жжет глаза или собственное возбуждение. Сугуру стискивает зубы. Дёргается вылизанная ладонь. — Уёбок!..       А Сатору лижет дальше. Собирает языком. А глаза — мутный стеклярус. Современное искусство. Сугуру хорош в нём не был. Но эти бусины — его. Сатору — его. Его величайшее проклятие. Он его поглотит. Растворит. Выпьет вместе с кровью. А Сатору содрогается. Бьёт коленями об пол и зажимает бёдра. Дергается-дергается-дергается, опять белым по ладони. Судорога. Удар стопы и мокрота в уголках. Стон задушенный. Жалобный. Отчаянный. — Ещё…       Всё. Вся молитва. Ломай. Пей. Выбивай. Выжимай. Сугуру давит пальцами. Трёт-трёт-трёт, пока Сатору ломается. Гнется и ездит задницей по бедру. Его укус болью до паха. До искр. И они млеком по пальцам. Форма мятая. Руки грязные. И пахнет только спермой и сексом. Пахнет блядским блеском. Пахнет помоями. Пахнет гниением их платонического. Воняет плотское. А у Сатору член горячий. Мокрый. Скользкий. Идеальный в ладони. А ещё бы во рту. На языке. Глотать-глотать-глотать. Пока скулит. Воет. Умоляет. Требует. Ломается и ломает. Давит и душит. Благодарит и заботится. Похуй. Похер. Только бы глубже. Не хуже загнившего мяса с опарышами. Не хуже рыбной слизи с канализационными помоями. Белым измарать глотку. Белым измарать под голубыми глазами. Нежно. Осторожно. Чтобы не попасть внутрь. Не моргает. Смотрит. Смотрит и глотает. Глотает и мычит от натуги. Сугуру ломает себе пальцы. Ломает мысли. Ломает этот кошмар в голове. Осадок терпкого обожания осел на самой кромке. — Давай, Сатору… Давай! Спускай! Принимай! Чёртов Сатору!       Саторусаторусатору. Кончай. Заливай глаза удовольствием. Заливай их грехом. Сугуру срывается. Стискивает член до подёргивания, до болезненных слёз, до всхлипа. Влажно. Мокро. Скользко. Сперма по запястью. Сперма до члену. Сперма от головки до мошонки. Они в ней. В этом сиюминутном безумии. Сатору воет. Воет как зверь. Воет как пёс, сорвавший цепи. Острые колени с болью в рёбра. Острые колени, чтобы прямо в душу. Его дыхание в самое ухо. Его судорожные вздохи в ухо. Его шёпот. Его стон. Его влага отзвука. Всё течёт-течёт-течёт через ухо. И капкапкапкап в чашу. А там полным и всё переливается небесами восторга. И Сугуру дрожит вместе с ним. Больно за волосы. Тесно за член. Тесно за бедра и бока. И растекаются масляным пятном по воде. По сердцу. По рассудку. По разъёбанной форме. И оба мутной водой по пальцам с бельём.       А если ли у них рассудок? У них и слова нет. Только пересохшие губы. Только сухость в глотке. Только мерзкий привкус на двоих. У них одно оправдание. Одна машина. Ни одного слов. Ни одного взгляда. Пусто. Метр от бедра. Десять сантиметров по бедру — влажное пятно. Двадцать вниз — белый флаг попыток чистоты. В голове — вермишель нескладных букв. В руках Сатору — блядская гигиеничка. Пара плотных слоёв по трещинам. Белые губы на блестящем алом. Белые пики гор вокруг бесконечной глади озера в отражение стекла. — Её бы твоим губам. — С палитры краска лучше идёт, чем из банки.       Глаза Сатору — аквамариново ущелье. Его язык — грешный плод. И он сладко блестит на алом с запахом ваты.