Аморалы

Лейв никак не мог вспомнить, куда он поставил бутылку джина, начатую в ночь на понедельник. Магни и Нюк уже ехали. Нюк обещал привезти хорошие новости о типографии и пару веселых слухов.  Лейв ощущал себя преступником. Причем не свершившимся, заклейменным и осужденным, а скорее свершающимся. Преступником, осуществляющим преступление. И получалось откровенно говоря хреново. Нужно было забыть, хотя бы сейчас, на этот вечер обо всем и просто быть обычным, радоваться случаю, действительно, наконец побыть втроем целый вечер, быть здесь, а не где-то. А завтра… завтра можно будет признаться, когда вечер уже свершится и останется позади. Рассказать все как есть и получить по заслугам, реализовать свое право на наказание, и Лейв очень, очень этого уже ждал и этого же боялся. Бутылка оказалась в глубине кухонной полки с посудой, висящей над медной раковиной. Лейв даже не вспомнил, как он ее туда ставил. Он выдернул бутылку из окружения чашек, ухватив за горлышко, тут же что-то мелькнуло золотистым, падая с полки, и раздался звон и треск разлетающихся осколков. Лейв, опустил бессильно руки и устало, отчаянно выругался, глядя в раковину, полную мелких, острых, золотых с белым осколков. Это была мамина чашка. Она пользовалась ею с первой своей киностудии, где кто-то ей ее подарил. Она объездила с ней все съемочные площадки. И только в клинику она не захотела ее брать.  Как завершение драматической сцены, или как гром после молнии с лестницы раздался смех Магни, за ним последовал требовательный стук в дверь.   Лейв все же напился. Они отодвинули стол, расстелили на полу покрывало и раскидали подушки. Слушали музыку. Сначала выпили вино, принесенное Нюком, потом джин Лейва. Нюк получил солидный гонорар за кандидатскую работу, написанную им за два дня не по своей даже специальности и теперь кутил.  Магни, размахивая мидией на двузубой вилке, подпевала граммофону. Говорили об общих знакомых, о разврате и, как обычно, о литературе.  — Он за два года издал восемнадцать романов. Восемнадцать! И еще сборник рассказов, — Нюк, раскрасневшийся, с горящими глазами был сегодня в ударе. Обсуждали Рагна Орнега, популярного нынче писателя. Когда Лейв, Нюк и Магни начали проводить время вместе, он выпускался. Личностью он был, по оценкам Лейва, блеклой до невероятности. Как хамелеон, в каждой компании, где ты он не оказался, он тут же менялся, становясь кем то своим. А сам он кем был — так и осталось неизвестным. — Я его читала. Когда он издал первое свое… Как его? — Место подвигу? — вспомнил Лейв пафосное название. — Да. я тоже начал. Завяз я на сцене в стогу и описания ее сапог. Не смог. Каюсь, просто не смог. — Он пишет по книге в месяц, — воскликнул Нюк. — Как я вот эту работу кандидатскую, видимо. А потом, не перечитывая, отдает редактору, которому страна обязана, похоже, тем что это вообще реально читать. И ведь читают! Все читают, в трамвае читают, в парках читают. На прилавках он везде. Вот в чем, в чем секрет? Писать больше, или писать хуже? — Меньше думать, — посоветовала Магни. — Хочет читатель о сапогах доярки в стогу, как выразился автор: “на голое дородное тело”, надо дать читателю сапоги. Автор — слуга народа! Какой народ, такой и слуга. Мы с вами, если следовать этой логике, слуги маленькой кучки отщепенцев, асоциальных личностей, первертов-нигилистов и аморалов-бессребреников. Господа у нас странные, привередливые, читают преимущественно себя, да и денег у них нет на книги. Только на выпивку и папиросы, — Магни допила из горлышка последние капли джина, красочно завершая фразу. — Мрачно, но точно, — смеясь ответил Нюк. — Он потом еще писал производственный роман про дикую страсть в любовном треугольнике, состоящим из какого-то секретаря, какого-то машиниста и какого-то инженера. И никакой содомии, две дамы, один перец.  — Да ты, я смотрю, поклонник творчества несравненного Орнега, — уличил Нюка Лейв.  Лейв лежал, положив голову на колени Магни, Нюк лежал, положив голову на живот Лейва и довольно жмурился, глядя на свет люстры над ним. — У меня был знакомый, с которым мы в прошлом году занимались “недорогим и быстрым” продвижением по редакциям бессмертных творений застенчивых авторов, так вот он рисовал иллюстрации и был в курсе. И не желая страдать в одиночку, пересказывал мне эти шедевры. А я вот делюсь с вами. — А много творений пристроили то? — поинтересовалась Магни. — Пять. Из примерно сотни. Поэтому и бросили это дело… беготни много, результата нет. — Какой ты деловой, — похвалила она и поднесла виноградину к его губам. Нюк вместе с виноградиной попытался поймать губами пальцы Магни, но та не далась. — А мне? — спросил Лейв. — И тебе, — Магни и ему дала ягоду. Виноград был горьковатым, с крупной косточкой. Лейв такой обычно не любил, но сейчас ягода показалось вкусной. — Я рассказ написал для “Новой жизни”, — поделился он новостью. — Радольв там редактором раздела с рассказами. Взял, обещал даже денег дать. — О! Поздравляю! Ты теперь издаваемый автор! — Нюк, лежа на Лейве, ободряюще пнул его кулаком в бок. — А о чем рассказ? — О школьниках, которых старательно уничтожают взрослые, но они держатся. Но по официальной версии про невинную детскую дружбу. — Хитрюга, — похвалила Магни, наклонилась и поцеловала в нос. — А меня? — жалобно спросил Нюк. — До тебя не дотянусь. — Эх… — Нюк вздохнул. — Там в “Новой жизни” есть литред — вроде как эксперт по литературной части. Говорит главреду где гумус, а где золото. Так вот если их литредше, не помню как ее там, попадет твой рассказ, то она с тебя не слезет. Она выехала в свое время как раз на рассказах о школьниках и уверена теперь, что все должны писать как она. Она меня уже один раз развернула. Хотя, если бы я ее звонче в жопку целовал и все переписал бы так, как ей с вершины ее таланта виделось, пропустила бы, конечно. Издала в жизни хороший сборник, еще в молодости, а потом — бездна чудовищной халтуры, в которой с каждого листа кидается на беззащитного читателя навязчивый, неубедительный, тошнотворно-наигранный драматизм. И нездоровая жестокость для контраста. Жестокость, кстати, убедительная у нее, — Нюк заворочался, сердитый.  — Как она тебя задела то! — Лейв почесал Нюка как кота, зарывшись пальцами в короткие густые волосы. — Ну вот имей в виду. — Радольв обещал держать меня за руку и не дать в обиду, — усмехнулся Лейв. — Постой. Это она что ли… — он пощелкал пальцами, пытаясь вспомнить имя, — автор сборника “Не последний выпускной”? Так сборник был очень даже. Мне понравился. — Был. Но это ты с автором не знаком. И лучше бы не довелось. А то познакомишься — не так заговоришь, — усмехнулся Нюк. — Ну ничего, все уже почти организовано и мы сможем сами начать печататься чуть ли в конце этой недели! — Да ты что?! — воскликнул Лейв. Нюк улыбнулся триумфально.  — На днях устроим вечеринку в типографии. Я заведующего обещал познакомить с интересными людьми и веселыми девушками. Милейший человек, умный, любопытный и самых открытых взглядов. — Вот, купил невинного и даже умного человека на веселых девушек, — рассмеялась Магни. Лейв тоже посмеялся и зевнул. Накатывал сон. Было ощущение, как после сильного обезболивающего. Где-то болело и это было даже понятно, но просто не ощущалось как боль. Казалось, что если закрыть глаза, завтра не наступит. Магни положила ладонь на лоб Лейва. — Да у тебя жар, хороший мой, — она прикоснулась прохладными губами. — Я просто устал, — пробормотал Лейв и ему приснился сон, во сне звонил телефон на первом этаже и так громко, что было слышно всему дому и весь дом понимал, что звонят ему. А он мучился от неловкости, но не знал, как выйти из квартиры — дверь исчезла. Разбудили его, стягивая с него брюки, чтобы уложить в постель. Лейв возмутился, сказав, что может и сам, но ему самодеятельность запретили.    Будильник звенел долго. Лейв проснулся, лежал, слушал его и не хотел открывать глаза. Голова не болела, но было тяжко, не хотелось оживать и начинать день. Внезапно назойливый звон стих. Лейв приоткрыл глаза, удивленно. — Давай я позвоню твоему начальнику и скажу, что мы с тобой всю ночь пили, и я только что тебя привез домой? Ну или совру какую-нибудь более невинную версию, — предложил Нюк. Он был свеж, выбрит, умыт и застёгивал на себе одну из рубашек Лейва. Застонав, Лейв сел в кровати. — А Магни где? — спросил он сонно. — Я ее в такси посадил в час. Ты как? — Да я вроде жив, умоюсь сейчас, кофе выпью и буду красавец, — Лейв зевнул. — Да… А кофе нет. — Кофе есть, я вчера принес. Давай тогда, восставай из мертвых, кофе я сварю. Запах кофе Лейва настиг у зеркала в ванной, бреющимся.  — Ты вот мне скажи, — спросил оживленный и яркий Нюк, когда вялый Лейв, чувствуя себя разбитым, вышел на кухню, безуспешно пытаясь завязать тонкий новый галстук, — ты когда устроился на эту работу, ты так и сказал в магазине, дайте мне пару невзрачных серых костюмов для цензорского бюро? — Нюк ухватил Лейва за лацкан, поставил перед собой и завязал тому галстук. — Тебе этот мышасто-серый не идет. Ты от него зеленеешь. Тебе нужен чистый серый, кремовый, терракотовый, голубой, сливочный, черный даже, а лучше белый. И шляпу. — И вычитывать в этом “Сельскохозяйственика публициста” в холщовых нарукавниках, — усмехнулся Лейв. — Поигрывая тростью. — Да! — воскликнул Нюк. — И повергать окружающих в смятение и благоговейный трепет. Разучился ты, друг, на публику работать. — Дай мне время. Я воспряну и покажу всем. Кофе и подгоревшие гренки ждали на столе.   Снова моросил дождь. Капли приятно охлаждали лицо и по-летнему, успокаивающе пахло мокрой землей, травой, дождевыми червяками. На трамвай Лейв опоздал и пошел пешком. Наедине с собой не думать и забывать упорно то, что нужно было забыть, уже не получалось. Реальность неумолимо возвращалась. Что-то важное, страшное произошло вчера вечером, а может и незаметное, не существенное для того мира, в котором квартира Гедда существовала. Лейв сжал кулак и как в детстве сильно-сильно захотел, чтобы все обошлось. Чтобы пришли вчера в общую компанию вежливые люди в штатском, тихо кого-нибудь вывели и все. И никто ничего не заметил. Гедд узнает потом, что кого-то арестовали в его доме, будет рвать и метать, но все обойдется. Так обещал Вефус, на это надеялся Лейв. Но было страшно узнать, как все случилось в действительности и было что-то особенно безысходное в этом страхе перед тем, что уже произошло.   Лейв опоздал, но сегодня было настолько не до этого, что даже Борх с которым Лейв столкнулся в коридоре, промолчал, попав под впечатление от отстраненной невозмутимости подчиненного. Поздоровавшись рассеянно с коллегами, Лейв постарался отвлечься на работу. “Досуг школьников должен организовываться с участием преподавателей и политработников школы, во избежание пагубных последствий невнимательного отношения к воспитанию подрастающего поколения в некоторых семьях, — заявил уполномоченный комитета по делам юношества. — Нынешние подростки — наше будущее!”  Лейв вздохнул и закрыл глаза. Голова побаливала и сосредоточиться было нереально. И очень было жалко юношество, которому придется стать будущим сотрудников минобра, которым Нюк пишет диссертации. “Сельскохозяйственник публицист” сегодня ничего не прислал и Лейв даже расстроился. Вкладывая в процесс изрядную долю цинизма, он уже научился получать от этого журнала специфическое удовольствие.  Ближе к обеду Лейв работать уже не мог. Он поймал себя на том, что в десятый раз перечитывал уже одну и ту же строчку: “Господин Верер заявил, что был в помутнении рассудка и выкриков своих не осознавал...”. — Дагни, — произнес Лейв. Голос кстати получился сиплым, — я похоже заболел. Пытался поработать, но я бесполезен совершенно. Мне придется уйти домой. Дагни вздохнула, Ирма взглянула недовольно. — Я возьму ваши материалы, — сказала Уна. — Идите конечно — Да и я помогу, чего уж там, — заявила Сибба, — поделим сейчас, там делов-то осталось на часик. Полечись.  — Мед тебе нужен, — уверенно сказала заботливая Дагни. — Горло полоскать ромашкой каждый час, на грудь компрессы с горчицей. Ну и конечно никуда не ходить, лежать. Тогда быстро поправишься. Поблагодарив коллег неловко, Лейв снял нарукавники и попрощался. Теперь следовало письменно уведомить Борха. И за половину дня потом вычтут из жалования. Денег не было жалко — не хотелось видеть Хальдис. После вчерашнего было неловко и совершенно непонятно как с ней теперь общаться. Но выбора особенно и не было. — Привет! — приветливо поздоровалась Хальдис и мило улыбнулась. — Какой-то ты грустный. — Привет, — ответил Лейв, удивленный приветливостью девушки, вчера доходчиво объяснившей, как она была им оскорблена. — Я заболел. Хочу отпроситься. Можно мне бланк, написать заявление? — Хм… — Хальдис легко нашла искомое в своих аккуратных папках и протянула Лейву бланк и ручку. — Ты напиши, но это на всякий случай. А я Борха уговорю тебе не засчитывать пропуск. Он сегодня добрый, наверняка согласится. Лейв удивленно взглянул на Хальдис. Та улыбнулась кокетливо. — Спасибо… — ответил он, расписался размашисто и отдал бланк девушке. — Да не за что, — ответила она. — выздоравливай. Хочешь я тебе дам хорошую таблетку, на основе морфина? Их уже не выпускают, писали что они вызывают привычку. Но папа говорит, что это все из-за конкуренции рынке лекарств. Он сам фармацевт и достает их в учреждении где работает из старых запасов. Поверь, лучше их ничто не помогает! Лейв задумался и отказался: — Нет, спасибо. Вдруг аллергия, я очень редко пью лекарства. — Ну как хочешь. Возникла неловкая пауза. Хальдис смотрела на Лейва приветливым взглядом. Но чувствовалось какое-то напряжение. — Спасибо. Пока, — Лейв ощущая на себе ее взгляд, вышел.  Как будто в этот день припомнилось ему все, в чем кто-либо мог его обвинить. Трамвая Лейв снова решил не ждать и быстрым шагом пошел домой. Куда он спешил — он сам не понял. Хотелось наконец узнать. Позвонить Гедду. Но тут же Лейв снова почувствовал себя мелким, пакостным негодяем. Гедд поймет. Если произошло что-то и Лейв внезапно позвонит сейчас узнать как дела — он поймет, что Лейв знал. Нужно ждать до вечера и идти, как обычно, в компании, поздно. Ждать же до вечера было невыносимо. Лейв оглянулся несколько раз по дороге. В прохожих ему чудился Вефус. Встретить его не хотелось. Мысли о нем вызывали неприятное, нервное чувство. Дома Лейв выпил еще кофе. Больше не лезло. Он открыл окно, сел на письменный свой стол и, глядя на блестящую от солнца крышу соседнего дома, выкурил папиросу.  Ярко вспомнилось детство в интернате. В пятом или шестом классе Лейв обещал сдуру, воодушевившись похвалами преподавателя, написать большой доклад по химии. Затея была смелой, работа большой. Преподаватель хвалил Лейва и взял в привычку ставить его в пример соученикам. Было приятно. Но время шло, и предстоящая работа перестала радовать и вызывать приятные фантазии о том, какой блестящей она получится. Лейв не очень любил химию и не до конца понимал. И он принялся уговаривать себя, что займется написанием работы завтра. Наступало завтра и садиться за работу становился еще страшнее, потому что времени на нее оставалось на день меньше. А преподаватель продолжал Лейва хвалить и Лейв, улыбаясь, кивал и говорил что работа над докладом идет хорошо. Что в помощи он не нуждается. Преподаватель радовался и, как казалось Лейву, гордился, а Лейв сгорал от стыда и хотел провалиться под землю, не проснуться, не жить, лишь бы не висела над ним гильотиной эта роковая презентация доклада. Он просыпался с этой мукой и с ней же засыпал. При мысли о том, чтобы сесть и эту работу хотя бы начать, он впадал в панику, потому что никак, ни за что не успевал он уже сделать доклад таким, каким он обещал и уже анонсировал его преподавателю. Вроде бы мелочь, а мог тогда ведь и в окно с этой мелочью прыгнуть. Впечатлительным был Лейв в школе, да и сейчас. Вероятно в маму. Лейв ненавидел врать и скрывать. Не выносил. Физически. Он был ответственен лично за все, о чем он молчал, и эта ответственность сводила с ума. Он уже пожалел, что отказался от морфиновой таблетки, хотя одна ему наверное не помогла бы. Пытаясь занять себя хоть чем то, он снял пиджак и жилет и принялся за уборку. В кухне в раковине, лежали осколки. Тронуть их, сгрести на картонку и высыпать в мусорной ведро он себя на заставил.  Раздался сухой и громкий стук в дверь. Лейв вздрогнул от неожиданности. Ругая себя за чрезмерную впечатлительность, от открыл. — Вам звонят, — сообщил консьерж. — На линии ожидает дама. Не представилась. Забыв даже поблагодарить, Лейв бросился вниз, бегом по лестнице, к телефону. Звонили ему очень редко, тем более в рабочее время. Что-то случилось. — Алло? Алло?! — раздался в шипении пронзительный женский голос. Лейв не смог его сразу узнать. — Лейв? Лейв ты? — Да, кто это? Плохо слышно! — Ранка. Это я, Ранка. Лейв, такое случилось, ужасное! — Ранка сделала паузу. В трубке скрипело и шипело. — Что случилось? — спросил Лейв, чувствуя как мир сужается вокруг, превращаясь в точку. — Гедда убили! Стало невероятно, невозможно тихо. Эхом в голове повторялась эта фраза, не желая обретать смысл. “Гедда убили”. — … а он кинул стул, потом бах, я слышу, бах, а в руках у Гедда револьвер, а он не в себе совсем и стреляет в этих мужчин, а те стоят, не падают, кричат что-то. И тут один еще раз бах и смотрю, Гедд лежит и под ним кровь натекает. И все в визг! Я в визг! И эти кричат, всем оставаться на местах. А я в дверях была. Я убежала. А сумку там оставила, а в ней студбилет. Я ждала, пряталась в кустах напротив входа. Приехала скорая и они потом… вынесли его. Мертвого! Так страшно, Лейв! Я ни с кем связаться не могу, никто к телефону не подходит. Что делать? … Алло? Алло?! Что делать?..  — Ничего не делай. Сделай вид что ничего не знаешь, если будут спрашивать. Все побежали и ты побежала. И поменьше рассказывай об этом, — машинально, бездумно произнес Лейв и так же машинально повесил трубку. Спохватился, потому что не хотел так прерывать разговор. Подождал, Ранка не перезвонила. А сам он не знал как с ней связаться. — Все хорошо? — спросил консьерж, неспешно спустившийся только сейчас с четвертого этажа.  Лейв, не поняв о чем речь, посмотрел на него ошарашено. — Вы сами не свой, — пояснил консьерж. — Простите, — ответил Лейв невпопад и, перепрыгивая через ступеньки побежал обратно к себе, на четвертый этаж. Захлопнув и заперев дверь, он заметался, принялся было открывать все шкафы в поисках того, чем можно было бы напиться до потери сознания, потом сообразил что не ничего такого у него в квартире. Дрожащими руками прикурил папиросу и сел с ней на кухне, уронив голову на руки. Гедд. Умер. Потому что… Лейв замычал, зажмурившись, пытаясь безрезультатно избавиться от этого понимания. Лейв не предупредил. Лейва не было там. Целых два выбора можно было сделать вместо того, который предпочел Лейв. И оба, оба могли изменить цепь событий, который привела вчера к тому, что Гедд умер. Как теперь быть, Лейв не знал.  Выкурив несколько папирос, он сходил умыться и спустился снова в холл, к телефону. Для Нюка удалось оставить телефонограмму, самого его не нашли. “Срочно приезжайте” сообщил Лейв и вернулся к себе. Ждать и проговаривать, беззвучно шевеля губами, свое признание.   Нюк и Магни вошли без стука. Магни с порога бросилась к Лейву обниматься. По их лицам Лейв понял, что они уже знают. — Ранка? — просил он. — Она самая, — мрачно ответил Нюк. — Потом я сходил к тем, кто там еще был, и узнал подробнее. — Нюк стянул пиджак и пошел открывать окна. В квартире воняло табаком. Лейв обнял Магни, прижался щекой к ее макушке и молчал. — Пришли двое, показали удостоверения и фотографию тем, кто у дверей был, выяснили где нужный им типчик. Пришли за ним на кухню, тихо наручники надели и принялись выводить. И им навстречу Гедд. Гедд по словам тех, кто видел, был вообще не в себе весь вечер. Он на них сначала с кулаками кинулся, его повалили, он вскочил и убежал вглубь квартиры. А уже на выходе, пришел с револьвером и ну палить. И тогда в него один из этих мразей выпустил пулю. Прямо в грудь, — Нюк, сжав зубы выругался. Лейв отстранил от себя Магни. — Я знал, что к Гедду придут арестовывать кого-то, — сказал он. Собственный голос звучал издалека. Было странно. — Тот самый Вефус ко мне подошел вчера, когда я возвращался с работы и сказал, что безопаснее будет к Гедду не ходить. Он дал понять, что там будет арест и что все должно пройти мирно… Я не хотел себя и вас подо что-нибудь подставить… Нюк ошарашенно посмотрел на Лейва. — И ты не сказал? — вскрикнул он. — Ты что же, решил что нам не надо знать?  — Я подумал, зачем нам всем было делать этот выбор? — тихо ответил Лейв. Нюк схватил его за ворот рубашки и тряхнул. — А затем, что ты идиотский выбор сделал за нас за всех! Надо было быть там, ты, трус! Я бы не дал ему психануть так, — Нюк оттолкнул Лейва, ругаясь.  — Нюк! — крикнула Магни, — Он же не знал! Не глядя ни на Лейва, ни на Магни, Нюк вышел из квартиры и хлопнул дверью.  Лейв закрыл ладонями горящее лицо. Магни подошли и обняла, погладила по волосам. Лейва дернуло, разрывая изнутри.  — Он вернется, — тихо сказала Магни и поцеловала Лейва в висок. — Ты его спас, наверное. Ты все правильно сделал. Лейв обнял Магни, посадил, приподняв, на стол и прижался к ней, лицо спрятав в ее волосах.  — Я не знал как быть, — гнусаво проговорил он Магни в шею. — Я боялся за нас. Я теперь думаю, что правда, если бы я сказал, если бы мы пошли, было бы все иначе. — Да, могли пристрелить Нюка. Или тебя. Или кого-то еще. Или все могло произойти так, как и произошло сегодня. Лейв, ты же не властен над реальностью. Никто не мог знать наперед, что там случится, — она всхлипнула, вздохнула и обняла Лейва крепче. — Бедный Гедд. Я вот тоже реву и мне тоже ужасно, но ты, Лейв не виноват. А если бы ты сказал нам вчера, то и я бы, как и ты сейчас, считала, что это моя вина. И Нюк бы убивался, что ничего не предотвратил. А мы не могли ничего. Мы не знали что будет…Мы же не боги, — она поцеловала его в макушку.  Открылась и снова закрылась дверь. Магни гладила Лейва по голове, Лейв обнимал Магни. Было тихо. Затем Нюк подошел и обнял их обоих.