Аморалы

Будильник звонил долго. Звук будильника встроился в муторный и неприятный сон Лейва. Ему снилось, что звонит у него в парадной телефон и звонит ему Вефус, с какой-то новостью, о чем-то непременно катастрофическом, неисправимом. И звонок этот слышит снова весь дом, в каждой квартире и соседи начинают собираться на лестничной клетке и стучать в дверь, требовать, чтобы Лейв взял наконец трубку. А подходить к телефону Лейву не хочется. Проснулся Лейв рывком, вмиг осознав, что не телефон это звонит, а будильник. Это принесло облегчение. Вставать очень не хотелось — Лейв не выспался. Проводив вчера друзей, в намерении лечь тут же спать он вернулся домой и вдруг пришла ему в голову мысль просмотреть тетради, которые он взял с работы. Он устроился под лампой за столом. На работе записывал он в основном идеи и большей частью идеи эти были странными, навеянными работой. Была к примеру зарисовка об интеллигентном духе амбара, какого-нибудь артельного хозяйства. Амбарник носит погнутое пенсне с половинкой стекла, читает на досуге философов, сочиняет двустишия, неспешно обходя огромный амбар, проверяя свои владения на предмет плесени какой-нибудь. А плесень эта регулярно заводится. То с дояркой придет непотребством заниматься, то заползет выпить, то придет вывозить ночью сельхозинвентарь. И вот переживает амбарник, рассуждает о вреде плесени, пытается вникнуть в механизмы ее разрушительной сути. Дальше, как Лейв вспомнил, задумывал он появление второго амбарника в сюжете. Простого крепкого представителя современной нечисти. И тот амбарник бы, помогая товарищу, с плесенью той быстро бы разобрался, напугал до икоты и отвадил бы безобразия творить. Зато сам, почувствовав безнаказанность, за безобразия бы принялся. И в итоге интеллигентный амбарник, наш герой, должен был перебраться жить в сельскую библиотеку, где повадился бы пить чай с уборщиком — доктором философских наук. Хорошая задумка, душевная. Но тема основная избитая и печальная. Еще нашел Лейв пару страниц набросков о жизни светского обозревателя, успешного корреспондента, который вдруг обзаводится непонятным недугом — каждый раз когда он врет его голова превращается в кабанью. Идея злорадная и этим приятная, но развить ее ни во что не вышло. А еще нашелся совсем коротенький набросок. Живет себе студент первого курса, непонятый, разумеется. Родители банальны. Они разочарованы, что сын не пошел в торговый и общаются с ним холодно уже почти год. Девушка его непонятно чего хочет и неясно что думает, когда он читает ей стихи. Учеба не клеится, денег нет, подработка выматывает. И вот думает студент этот бросить таки свой вуз и пойти куда хотели родители. А еще ходит он гулять в парк и ходят там какие-то необычные трамваи. И идея эта, совершенно нераскрытая и бесперспективная Лейва зацепила и сел он вдруг запоем писать рассказ. В рассказе ходил по городу трамвай. В него садились люди, которым нужно было уехать куда-то. И трамвай вез их в другое время или в другое пространство. Некоторые заслужили бесплатный проезд, а некоторым приходилось покупать билет и стоил он очень дорого. За него расплачивались памятью, кусками жизни, временем, судьбой. А сам рассказ вертелся вокруг водителя трамвая — тихого, невысокого человека в сером. Он попал на эту бессменную должность давно, когда сам сел в трамвай без билета и оплатил проезд в свое прошлое, которое хотел исправить, обязанностью сто лет проработать на этом маршруте. Рассказ Лейв за ночь не дописал и в пятом часу, поняв, что уже ничего от усталости не соображает, пошел наконец спать. Так что не удивительно, что просыпаться не хотелось. Пока варился кофе, Лейв, карауля его, размышлял сонно и обрывочно о совершенно разных вещах. О том что надо бы уже улучить момент и отнести радиоприемник в ремонт. О том что особенно остро не хочется на работу после того разговора с Борхом. Да и из-за Хальдис в немалой степени. И даже, немного, из-за Уны. Зимой, какое-то время, Лейву даже нравилось, было комфортно. Легко. А теперь тревожило что-то, не давало успокоиться. Да и непонятно, зачем приходили “важные люди” за производственным дневником? Что такого вообще можно найти в его, Лейва, производственном дневнике? Ни одного нарушения в печать он не пропустил… Кофе снова совершил попытку сбежать, но сегодня безуспешную. Сон еще этот тошный… Вефус, мерзавец, еще и во сны пролез. Крепко засел в голове со своим вкрадчивым, тревожащим интересом. Нехотя, вяло, как будто пытаясь растянуть время до выхода из дома, Лейв собрался, взял свой портфель и, вздохнув тяжело, вышел на лестницу. Такое ощущение было, что за невидимой составляющей Лейва, той в которой содержатся чувства, мысли и некое мистическое я, волочатся тяжелые, ржавые и холодные гири, привязанные якорными цепями. Остановившись посередине лестничного пролета, Лейв выругался. — Какой в этом смысл? — спросил он у пространства. Пространство не ответило. Лейв вернулся в квартиру. Портфель он бросил у двери и прошел, не разуваясь в спальню. Достав из своего финансового тайника оставшиеся деньги, Лейв их пересчитал и прикинул сколько ему еще полагается за уже отработанный месяц в бюро. — Ну сами виноваты… — пригрозил Лейв сам толком не понимая кому, убрал деньги обратно и снова вышел из квартиры, легко, уже без невидимых гирь. Сбежав по лестнице, ощущая какую-то странную, непривычную и радостную пустоту внутри, он остановился у телефона и позвонил в приемную Борха. — Цензорское бюро, центральное отделение, секретарь вас слушает, — промурлыкала в трубку Хальдис. И даже голос ее сейчас вызвал злую радость. — Хальдис, доброе утро. Это Лейв. Передай Борху, что меня сегодня не будет. Объясню потом. — О! Ты заболел? — заволновалась Хальдис. — Приятного дня, — ответил Лейв. — Я спешу, — и повесил трубку.   Сигус был двоечником. Причем не тем двоечником, который мычит на сдачах, разбивая преподавательское сердце пустым от природы взглядом преданного, но глупенького сенбернара. Сигус был двоечником идейным. Он не мог, когда надо. Зато когда не надо, он мог и хотел. На зачетах и экзаменах он сидел на узеньком стуле, развалившись как на античной кушетке, поглаживая жиденькую короткую бороденку и глядел на преподавателя странным из-за чудовищно толстых диоптрий очков взглядом. Разговаривал он с преподавателями на пересдачах о жизни, о классиках, о литературе. Иногда, если суть беседы хотя бы как-то совпадала с темой сдаваемого предмета, Сигусу везло получить неплохую отметку. Но сдачу любых предметов, требовавших углубленного какого-нибудь зубрения, разносторонней своей эрудицией Сигус осилить не мог. Поэтому к огорчению многих он распрощался с институтом в середине второго курса, когда все возможные отсрочки и пересдачи закончились. Сигус был неприхотлив и ценности имел нематериальные и оказавшись неприкаянным в свой далекий город после исключения он не вернулся, а устроился работать в библиотеку, где стал незаменим. Он сам, на добровольных началах реставрировал книги, занимался переводами названий в каталогах и регулярно писал в редакции, приводя список найденных им, пропущенных корректорами опечаток. С одним корректором крупного литиздательства по поводу спорно употребленного и оставленного без правки слова они переписывались полгода. Освоившись и заведя новые знакомства, Сигус начал разнообразить свою деятельность и другими подработками литературно-издательского характера. Как раз Сигуса, в библиотеку, Лейв и поехал навестить, сев на этот раз в трамвай, идущий в противоположную от работы сторону. Трамвай оказался почти пустым. Лейв смотрел в окно, на проплывающий мимо старый город, думая о чем-то, ни на чем мыслями надолго не останавливаясь. Думал вечером сесть продолжить рассказ. Думал, есть ли у него шанс на бесплатный билет на тот трамвай и куда бы он мог на нем отправиться. День выдался солнечным и теплым. Лето снова напоминало лето. Лейв часто думал, что ему не хватает в году тепла и солнца. Зима длится бесконечно, лето пролетает незаметно. И весну и осень Лейв тоже любил трепетно, но те, казалось, заканчивались, не успев начаться. Он подумывал не раз уже о том чтобы перебраться куда-нибудь за границу, поюжнее. Языки он знал. Образование имел что там, что здесь не особо востребованное. Мечты эти были приятными, но Лейв не заблуждался на свой счет. Перемены и менее серьезные оказывались для него непреодолимой преградой, раздражали и нервировали. Библиотека фонда союза писателей располагалась в старом двухэтажном здании, вытянутом, с маленькими окнами и лепниной под козырьком крыши. Студентов сюда не направляли. Иногда приписывались особо одаренные школьники. Ходили сюда в основном граждане добровольно, из интереса к чтению. В регистратуре Лейв признался, что читательский билет у него есть, но он его забыл и попросил позвать Сигуса. Дама, с роскошной седой косой, уложенной вокруг головы подняла мечтательный взгляд, оторвав его от страниц раскрытой книги. Лейв присмотрелся. Читала она историческую классику, “Шут ее величества”. Да, подумал Лейв, там есть где размечтаться. В институте по руках ходили иллюстрации к тем романтическим сценам романа, которые остались в промежутке между главами. Поморгав, осознавая смысл услышанного, дама заложила аккуратно книгу нарядной закладкой с пионами и, проговорив низко “минутку”, пошла звать коллегу. Сигус не изменился. Бородка его короткая, в народе называемая “диссидентской”, разве что стала погуще, посолиднее. Волосы мелко вьющиеся все так же стояли дыбом, а круглые очки как увеличивали глаза, что казался Сигус скорее персонажем диковинного народного фольклора, нежели столичным библиотекарем. — О, Лейв, Лейв, — он подошел и пожал руку Лейва, — сколько лет! Сколько зим. Какими судьбами? Что, то бишь, тебя сюда занесло, какая нужда? Голос у Сигуса был вкрадчивый, взгляд внимательный. Впечатление это вызывало тревожное и даже, порой, неприятное. Но Лейв Сигуса знал давно, и ни разу не слышал о нем чего-либо предосудительного. — Да вот… — Лейв покосился на даму с косой, снова с книгой сидящую за конторкой, за стеклом. — А пойдем чай выпьем. У нас тут в подсобке и кексы есть. — Сигус постучал по стеклу, чем снова отвлек даму от чтения. — Очень вкусные у вас кексы, просто чудо и объедение какое-то, — произнес он душевно, с театральным порывом. Дама расплылась в улыбке, отчего ее лицо стало милым и молодым. Сигус проводил Лейва в небольшую комнату, где на застеленном клеенкой столе стоял примус с большим пузатым чайником. Множество разномастных стульев делали комнату тесной. — Ну так, чем могу помочь? — поинтересовался он, прикрыв дверь. Садиться Лейв не стал. Он полагал что дело у него недолгое. — Я хочу заняться переводами, — сообщил он. — О! Возвращаешься в строй! — порадовался Сигус. — Обратно в гнездо! Это хорошо. Сигус вздохнул и оценивающе на Лейва посмотрел. — От года условно, до пяти строгого режима, в зависимости от содержания переведенной литературы, — сообщил он. Лейв удивленно хмыкнул. — А я не претендую на упоминание в библиографическом описании, — ответил он задумчиво. — А часто попадаются? Сигус фыркнул. — У меня, знаешь ли, ни разу никто не попался. Иначе бы мы с тобой не разговаривали тут. Лейв задумался. Он знал, что заниматься частными переводами сейчас нелегально, но не задумывался, что все настолько серьезно. Но, почему-то, сейчас это не пугало. — А что с оплатой? — В зависимости от срока, — Сигус рассмеялся. — Ну вот, если хочешь, бери “Одинадцать белых лет” Лехера. Двадцать шесть авторских листов, язык прекрасный. Как раз тебя ждал, чтобы кто-то другой не испоганил. Тысяча. Лейв приподнял брови, удивившись приятно. — Неплохо… А Лехер на сколько лет потянет? — поинтересовался он. — Три — пять, — задумчиво сказал Сигус. — Опять же, не знаю! Никого еще не сажали. А сужу я по уголовному кодексу, моей горячо любимой книге. Ты читал? — Не доводилось как-то… — Лейв рассмеялся. — А зря, дружок, зря! Административный кодекс вот мерзок, как окурок. Сухо, скучно. А уголовный — это что-то! В нем жизнь! В нем движение, страсти! Обязательно прочти. Лейв, смеясь, кивнул, обещая. — Ну так что? Лехера берешь? — Беру, — кивнул Лейв, — аванс дашь? — Четверть работы — четверть суммы. То бишь… — он прикинул, — каждые семь листов по двести пятьдесят. А очень надо? Лейв пожал плечами. — Да, на самом деле, нет. Пока деньги есть. — Ну и отличненько тогда. А быстро сделаешь? Лейв вспомнил рассказы Лехера, которые ему довелось переводить курсе на третьем. Язык был несложный, но своеобразный, задающий атмосферу, создающий особое ощущение. И нужно было постараться это передать. “Одинадцать белых лет” Лейв не читал. Судя по отсутствию уже готовых переводов — это был новый его роман. А значит, прежде чем переводить, нужно было роман еще прочесть. — Постараюсь быстро, если легко пойдет, — сказал Лейв. —  Надо сначала прочесть. На его “Вечерний сборник” у меня месяца четыре ушло. — Метеор! — воскликнул Сигус. — Жди здесь, принесу тебе книгу. Учти, Лехер у нас сейчас в списке запрещенных. За хранение тоже схлопотать можно. — Ну я не стану читать его в парке центрального управления ГСБ на скамеечке, — пообещал Лейв. Сигус посмеялся, погладил бородку и вышел, оставив Лейва в этой заставленной стульями комнатке одного. Лейв в ожидании стоял и глядел через мутные от пыли окна на внутренний двор. Странное было ощущение. В самом центре города, в окружении оживленных дорог, за зданием библиотеки вдруг оказался деревенский почти дворик. Корыто какое-то с дождевой водой, вишня с назревающими ягодками, травой все заросло, забор какой-то деревянный. Лейка… Захотелось внезапно и остро за город. Напроситься на дачу к кому-нибудь, или снять где-нибудь подальше, в глуши задешево домик. И вдруг радостно стало от того, что это вполне теперь станет возможно. Взять сейчас с собой этого Лехера контрабандного и хоть завтра — поехать. Забуриться в какие-нибудь леса, в дикие края непуганых городами аборигенов, покупать молоко у местной доброй бабушки, сидеть на крыльце, слушать кузнечиков, страдать от комаров и переводить, переводить, наслаждаясь Лехером и жизнью. Вернулся Сигус с бумажным пакетом из-под хлеба и протянул его торжественно Лейву. В пакете оказались две книги, обернутые в газету. — Еще раз предупреждаю, книги — литература, запрещенная к хранению, — напомнил Сигус. Лейв кивнул, а потом задумался: — А кто вообще платит за это? Сигус посмотрел таинственно. — Есть спрос. Есть люди, которые его удовлетворяют. А есть те, которые организуют. Как-то так. Лейв хмыкнул. — То есть переводы потом еще и печатаются где-то? Сигус улыбнулся. — Ну вот как сработаемся, покажу. Круговая порука, осторожность, сам понимаешь… Лейв хмыкнул снова, зажал пакет подмышкой и протянул руку. — Ну пока. Пойду трудиться. Сигус руку пожал и проводил до двери.   Обратно Лейв шел пешком. Было так дивно хорошо и вокруг него и в нем, что хотелось момент растянуть. Тысяча за перевод! Если не затягивать со строками и честно тратить в день часов по пять-шесть на работу, то можно было и правда уложиться месяца в два. И тогда это в месяц получалось ощутимо больше, чем Лейв зарабатывал в бюро. Криминальная составляющая конечно… Но, какая интеллектуальная деятельность, если подумать, не может стать вдруг криминальной завтра? И что же теперь, перестать думать? Потом есть Радольв с его предложением. Писать для еженедельной колонки рассказы на школьную тему, если отнестись к этому серьезно, не так уж и обременительно. Такой рассказ пишется за один день. И какой-никакой, а постоянный заработок, на случай, если с переводами вдруг случится простой. И быть может, если пообщаться в этой среде, примелькаться, удастся найти и еще какой-нибудь заработок в журналах… В лицее Лейв, не определившись еще с профессией, задумывался о журналистике. Он состоял внештатным корреспондентом в издательстве “Юнкор” и даже имел удостоверение — картонное, с фотографией. В издательстве, разумеется, детям за статьи не платили, зато публиковали в серенькой толстой газете “Стриж” творения начинающих журналистов. Все хотели известности. Каждый намеревался написать в ближайшем же будущем скандальную статью, которая прогремит на всю страну и изменит все. Что именно все — непонятно, да и не важно. Все и точка. Как-то Лейв, летом, гуляя с одноклассниками по центру, увидел, как в фонтане с бронзовыми конями на “Большой площади” мальчишки беспризорники собирают монетки, совершенно не смущаясь туристов, прямо там же их в фонтан кидающих. Вот, подумал он, моя скандальная и гениальная статья, подошел к одному, белобрысому и веснушчатому, и попросил дать ему интервью. Поначалу мальчишка насторожился, озирался, выглядывая подвох. Лейв объяснил ему честно, что будущий журналист, что хочет написать интересную статью. Тут мальчишка оттаял, разошелся и заговорил. Рассказал он историю, достойную полноценного романа, который никогда не опубликовали бы из соображений цензуры, и этической, и нравственной и политической сразу. Себя мальчишка назвал “Чижик”. Настоящее имя он скрыл. Сбежал из дому Чижик в десять лет. Родители обращались с ним плохо. И если мать — еще “ничего”, то отец — “совсем пропало”. Добирался он до столицы, а родной город его было очень далеко отсюда, на товарных поездах, перевозящих уголь. Залезал в угольный вагон, ложился на груз и ехал. Так же как и он путешествовало много мальчишек. Нищие, рассказал, заманивали с ними милостыню просить. Половину отдавать главному, половину брать себе. Но хороший человек отговорил и верно, потому как потом понятно стало, что от нищих уже не уйдешь, убьют. Рассказал, как с полицейскими договаривались. Рассказал и про наркотики из подручных лекарств и про проституцию, как способ заработка среди беспризорных мальчишек, что тогда стало для Лейва шоком. Статья и правда стала сенсацией. Только вышла она за другим авторством и в другом, серьезном издательстве, изрядно исправленная и дописанная. Чижик стал знаменитостью. Журналисты из разных газет потом раз десять еще брали у него интервью, о нем писали статьи, им заинтересовалось и министерство образования, уволили директора детского дома, откуда Чижик сбежал из-за голода и много чего еще. Ну и Лейв ушел из Юнкора — расхотелось быть журналистом. Потом, правда, как ни зарекался, а несколько статей написал для студенческой газеты. Статьи были все как одна заказные, по просьбе завкафедры написанные. Что-то такое про необходимость поощрять труд работников печати, про книги из переработанной бумаги и еще что-то, Лейв так и не вспомнил. Но была это махровая, стыдная халтура и хотелось бы надеяться, что никогда это нигде и не всплывет больше. Статьи в журналы часто писал Нюк. Под своим именем, правда, не писал. Как он сам говорил: “халтура — мое призвание”. Еще Нюк называл себя “дилетантом широкого профиля”. Он мог написать что угодно, когда нужны были деньги. И все эту халтуру он делал на удивление хорошо. Лейву подобное давалось всегда сложно. Тяжело давалось ему понимание того, что труд его будет выдан за заслугу другого человека. Да и людей, которые платят литературным халтурщикам за то, что позже собираются выдать за”свое” Лейв откровенно недолюбливал. В институте была совсем уж неприятная, связанная с этим история, и замешан в ней Лейв оказался глубоко и проблемно. На четвертом курсе, осознав, что оставленные матерью деньги истаяли, он начал искать подработку. Беря, поначалу, пример с Нюка, он подвизался на написании учебных работ для нерадивых студентов. И появилась у него постоянная клиентка. То ли Торги, то ли Торхи или еще как-то ее звали. Лейв уже не мог вспомнить. Он ее запомнил как вечно спешащую куда-то девушку, с которой даже договорить фразу было сложно. Обычно, оканчивая фразу о том как быстро будет готов очередной реферат, он уже видел ее уходящей, машущей рукой со словами — “Ну я забегу попозже. Пока-пока!”. Написал ей пять работ. Относился он к делу ответственно. Придерживался особо стиля, живого и немного легкомысленного, который специально придумал для этой Торги или Торхи. И когда какой-то из ее друзей-ухажеров с шестым рефератом пришел сдавать историю раннего средневековья, преподаватель, профессор Тоббе, стиль этот узнал. А Тоббе был по отношению к неучам лютый зверь. Обалдуй, испугавшись вроде и гнева взбесившегося Тоббе, и не желая при этом подкладывать свинью подруге, ляпнул сдуру, что реферат покупной. Вызвал Тоббе Торги-Торхи к себе, выложил перед ней ее написанные Лейвом работы по его предмету и начал расспрашивать, как же такая прилежная, приличная девушка пишет работы для нерадивых студентов. Ведь сама же любит и ценит историю, и как могла двоечнику, бездарю с его умом скудным, пытаться организовать хорошую оценку, когда гнать его нужно взашей из любого учебного заведения. А та замялась, промямлила, сморозила что-то и до Тоббе внезапно дошло... Начал он расспрашивать Торги-Торхи о содержании рефератов, а та, как оказалось, их и ни читала ни разу. Девушка в рев и сдала Лейва. А Тоббе Лейва любил. И подискутировать с ним любил на парах и работы литературные его читал и даже на чтения студенческие ходил. Для Тоббе, наверное, это было великим разочарованием. Разговор у них потом случился настолько стыдный для Лейва и мучительный, что забросил Лейв после этого такие подработки и не возвращался к ним больше. Никому Тоббе ничего не сказал. Вошел в положение. А Торги-Торхи, как Лейв сейчас смог вспомнить, из института все же вылетела. Не сразу и возможно не из-за Тоббе даже. Дальше мысль перескочила на лекции Тоббе. Записывать за ним было сложно. Да что уж там — за ним нереально было записывать. Лейв как-то подумал, что за ним разве что возможно его лекции зарисовывать. Читая студентам он впадал в раж, ходил, даже прыгал как мячик по аудитории, артистично размахивая руками, срываясь на крик. “А дружинники, — вспомнил он его гнусавый, странный, воодушевленный голос, — похватали оружие, доспехи надели, шлемы, ладью угнали и нууууу на юга, кочевников грабить!”, и тут же: “А. Я что я вам не про то говорил. Вспомнил. Матушка императрица-то мужиков любила! Затеяла она как-то с гвардией такииие игры… Но что это я, да… Это вы прочтите лучше. Прочтите, не ленитесь. Библиотеки это интересное место. Там такооое найти можно. Так.. о чем я? О кочевниках…”. Какие конспекты? Какие записи? Лейв даже не пытался. Тоббе срывал аплодисменты аудитории по несколько раз за лекцию. Никому больше не аплодировали на лекциях. Лейв улыбался, вспоминая. Улыбнулась идущая ему навстречу пожилая дама с собачкой. Лейв вынырнул в реальность и с дамой раскланялся. Незаметно для себя, задумавшись, любуясь ярким от солнца городом, Лейв дошел на парадной своего дома и остановился в раздумьях. Оставался на сегодня последний, решительный поступок, после которого жизнь изменится. Пойти и уволиться. Тревожно было от этой мысли и одновременно радостно. Предвкушение того момента, когда написав заявление, можно будет в последний раз выйти на крыльцо бюро, напоминало совсем детское чувство ожидания похода с мамой в цирк, или в парк аттракционов. Из парадной, ссутулившись, суетливой, прыгающей походкой вышел неопрятный тип. Лейв не сразу вспомнил отчего его лицо ему неприятно и где он его видел. — Добрый день, — вкрадчиво поздоровался тип, глядя с затаенной неприязнью и гадливым каким-то любопытством. Лейв узнал политработника участка Бага Бирла. Захотелось скривиться, как от гадости, но Лейв себя сдержал. Не захотев желать Бирлу ни здравствовать ни чего либо доброго, он кивнул в ответ. — Не здороваетесь, — с прищуром, неприятно улыбаясь сказал Бирл. — Ну ну… Ну ну… — и пошел, неуклюже подпрыгивая, прочь от парадной, глубоко засунув руки в карманы плохо скроенного пиджака. Настроение испортилось. Гадливо и тревожно стало. Ну видно же, что натворит этот тип проблем, как только сможет. А что делать непонятно. Лебезить перед ним — нереально. Невозможно даже представить себе такую мерзость. Из парадной вышел консьерж, хмурясь. Увидев Лейва он поздоровался дружелюбно. — Неприятный этот новый участковый, — поделился он доверительно, подойдя поближе. Лейв согласно кивнул. — Мне тоже показался неприятным. — Чуть ли не каждый день расспрашивать приходит кто что делает, кто куда ходит, к кому кто ходит. Я ему сотый раз уже говорю, что все очень приличные люди тут живут, всех давным давно знаю. А он, как банный лист на жопе, все пристает и пристает со своими вопросами. Вы знаете… — консьерж понизил голос, — мне кажется это он, паскуда такой, соседей ваших выселил. Все он вокруг них крутился. Лейв хмуро вздохнул и кивнул. — Я уверен. Он ко мне приходил про них расспрашивать. — Вот… ох, не повезло нам. Вы осторожно, он вами интересуется. Лейв кивнул. — Спасибо. Буду думать, как бы от него отвязаться. Постояли немного, в неловкости от возникшей паузы и в благостном расположении друг к другу. Затем консьерж посмотрел на небо, вздохнул и ушел в дом. Лейв тоже посмотрел, щурясь, на яркое небо, мысленно послал политработника Бирла и пошел прогулочным шагом в сторону цензорского бюро. Внезапно серый привычный костюм показался неуместным. Захотелось действительно, как советовал Нюк, заломить сейчас шляпу на бок и помахивая тростью, в светло-сливочном костюме-тройке идти и ощущать прикованные к себе изумленные, завистливые, восторженные, заинтересованные взгляды. Как главный герой книги, или как актер на сцене. После яркого солнца, после длительной прогулки по летнему городу, коридоры бюро, прохладные, гулкие и темные напомнили грот или пещеру. Пришла в голову мысль, или даже не мысль, а образ: Административное здание, плитка на полу, стены, бежевого цвета, в пачкающейся, меловой краске. Секретарша за конторкой, сотрудники с уставшими лицами, ходят с папочками туда-сюда, чай пьют. А по плитам коридоров ползают маленькие розовые крабы и прокатываются волны теплого моря. А надо всем этим толщи и толщи скал. Странный, сюрреалистичный образ. Сразу родилась канва возможного рассказа и черновое название: “Проклятье административного здания”. Хальдис читала журналы и слушала радио, тоненьким голосом тихо подпевала модной песенке. — Лейв, — она улыбнулась радостно, подняв голову от своего чтива. — Ты себя хорошо чувствуешь? Я Борху сказала что ты заболел, он не рассердился. Лейв только сейчас почувствовал вдруг странное чувство неловкости от того, что, возможно, люди с которыми он работал этот год могут расстроиться, узнав что он уходит. Он понимал, что ни к чему это его не обязывает, но стало странно грустно. — Я на самом деле ухожу, — сказал Лейв. Хальдис не поняла. — Домой? — переспросила она, недоуменно глядя. — Совсем. Из бюро, — пояснил Лейв. — Я пришел написать заявление. Хальдис замерла, хлопая глазами непонимающе. — Но почему? — спросила она дрожащим голосом. Стало снова сложно говорить прямо. Захотелось утешить, не уходить, обещать что-нибудь дикое, о чем потом придется много жалеть. Просто магия какая-то… — Я получил предложение по профессии. И буду издаваться через некоторое время, — ответил он почти правдиво. — Очень жаль… — проговорила Хальдис печально, глядя с надеждой. Как будто ждала что Лейв сейчас вдруг скажет: “нет, я передумал! Я конечно же никуда не ухожу!” И, черт побери, и правда захотелось на мгновение так сказать, но стало тут же от этого неприятно. — Можно мне бланк? — попросил Лейв. — Бланк? — переспросила Хальдис. — Да, бланк. Повисла пауза. Странная. Затянутая. — Ах… бланк… — вздохнула Хальдис. — Сейчас, — она поискала в ящике и, зазвенев ключами, наклонилась к несгораемому шкафу под столом и исчезла из поля зрения. — Это точно не из-за меня? — просила она из-под конторки. Лейв почему-то вздрогнул от этого вопроса. — Конечно нет, — ответил он, ощущая, что частично этим ответом ей врет. Со вздохом она вернулась из-под стола и протянула Лейву ручку и бланк, напечатанный на тоненькой, сероватой бумаге. Лейв, стараясь на глядеть на Хальдис, положил бланк на стойку и принялся писать заявление об увольнении по собственному желанию. Графа “причина увольнения” Лейва заставила надолго задуматься. Что писать? “Осточертело”? Не совсем корректно, да и не совсем тактично. “Ушел заниматься хорошо оплачиваемой нелегальщиной?” Да уж. В итоге написал: “желание сменить сферу деятельности”. Хальдис тихо встала из-за стойки. Лейв не посмотрел в ее сторону, а она пошла к кабинету Борха. “За тяжелой артиллерией”, подумал Лейв. Постучавшись, она скрылась в кабинете шефа. “Дата, подпись”. Размашисто расписавшись, Лейв задумался. Момент был, наверное, претендующий на торжественность. Но было просто странно и немного нервно. — Куда! — громогласно спросил Борх, выходя из кабинета, красный и возмущённый. — Лейв, вы, ну вот я вам точно говорю, нехорошо поступаете. Неправильно. Не по-товарищески. Вы это оставьте, такие сцены. Давайте ко мне в кабинет, мы с вами сейчас серьезно, основательно ваше это сомнительное решение обсуждать будем! Лейв не нашел даже что ответить, смутившись от такого напора. То, как Борх моментально завладел пространством и действиями всех в нем находившихся людей вызвало неприятное ощущение и даже злость. И, не найдя, как и что возразить, чтобы не быть необоснованно резким, Лейв понял, что вынужден подчиниться. В кабинете шефа Лейв решительно положил бланк на стол. Борх сел в свое кресло и решительно отодвинул от себя бланк. — Вы это, Лейв, прекратите! Вы губите карьеру и я вам это, как старший, как ответственный начальник позволять не намерен! Лейв сел напротив Борха, поняв, что так просто ему не уйти. По крайней мере следовало объясниться. Лейв молча смотрел на шефа. Думал, а что, собственно, ему сказать? Что собрался заняться литературой? Писать для журнала? Разве Борха это убедит? Скажет он: “что за детские, такскать, фантазии, Лейв, говорю вам как старший, как ответственный товарищ…” Ну не признаваться же ему, что занялся переводами. — Понимаете… — протянул Лейв, — у меня, как выяснилось, действительно образовались некоторые сложности, — Лейв поймал себя на том, что начинает говорить с красочным косноязычием Борха и стало от себя неприятно. — Ничего действительно страшного, но возможно придется поездить и будет не до работы какое-то время. И я не хотел бы брать отпуск, а потом выяснить, что придется еще и уволиться. Так как все довольно непредсказуемо, я решил уволиться сразу. Вы меня понимаете? — Спросил Лейв, взглянув проникновенно на начальника. Борх молчал, видимо, растерявшись, думая, отчего его лоб заблестел. Затем мрачно посмотрел на Лейва. — Вы, это, осторожнее, молодой человек. Вы послушайте меня, человека опытного. Если вы можете что-то сделать для государства — надо что-то сделать для государства и жить себе дальше. Ясно? Лейв, не понимая, кивнул. Борх взглянул с подозрением и пояснил: — Если во что-то замешаны оказались, помогите следствию. Я об этом вам толкую. И возвращайтесь на работу. Я вас всегда возьму. Я же говорил вам, тут у вас хорошее будущее. Вы же понимаете, хорошая карьера! Лейв растерялся. — Ну что вы… — он вдруг представил себе, а вдруг и правда? Придут “уважаемые люди”, посадят за стол и начнут спрашивать… Стало не по себе. О чем спрашивать? Да, можно подумать не о чем! Сильно устарело, как вдруг понял Лейв, мнение о себе как о скромном первокурснике, ни в чем “эдаком” не замешанном. — Обойдется. Но вы, подумайте над этими моими словами. Подумайте, — добавил, выждав паузу Борх. Лейв понял, что тот истолковал по-своему его внезапную задумчивость. Борх со вздохом подтянул к себе бланк и, пробежавшись по нему взглядом подписал. — Лучшие кадры отпускаю! — воскликнул он. — Идите. И возвращайтесь. Насчет бухгалтерии с Хальдис договоритесь, пусть организует. Лейв вздохнул, больше для Борха, показывая что и ему жалко. Но голова закружилась от легкости. Как в первый день каникул, в школе, в начальных классах, когда впереди бесконечность, наполненная солнцем, счастьем и свободой и даже дух захватывает от мысли о том, что теперь вся эта бесконечность твоя. Поблагодарив и попрощавшись скомкано, Лейв вышел в приемную. Хальдис смотрела на него напряженно и неподвижно из-за своей стойки. Вдруг она напомнила Лейву кошку, сторожащую одной ей видимое что-то в пыльном пустом углу. Лейв девушке улыбнулся, не сумев скрыть радости. Хальдис моргнула, вздрогнула, ее лицо ожило и она тоже улыбнулась, но печально. — Все же уходишь? — спросила она. Лейв кивнул. — Буду заходить в гости. С отделом нужно будет как следует попрощаться, — Лейва тут снова настигло чувство вины, но он постарался выдавить его из своего сознания. Он кашлянул, скрывая неловкость. — Когда можно будет придти в кассу за жалованием? Хальдис была рассеяна. Она смотрела на Лейва и не сразу, похоже. поняла о чем он говорит. — Бухгалтерия? — просила она, удивленно подняв тонкие брови. — Ах, да… тебе за две недели полагается еще и отпускные. Знаешь, — она доверительно дотронулась до рукава Лейва кончиками пальцев, — я все устрою быстро. Приходи в понедельник, тебе все выдадут. Лейв поймал себя на мысли о том, что Хальдис же очень, действительно, милая девушка. И даже, искренне добрая, похоже. И удивился, почему же она совсем недавно вызывала у него чувства, до странности похожие на страх. — Спасибо, — он улыбнулся. Хальдис кивнула. — Ну... До свидания, — произнесла она и вздохнула. Лейв почувствовал себя негодяем и вспомнил, почему разговаривать с Хальдис ему так сложно. — До свидания, — ответил он, стараясь сохранить спокойный вид. — До понедельника. — И, сдержавшись и не оглянувшись, вышел из приемной бывшего начальника. Хальдис осталась за спиной, в приемной и, Лейву казалась, сверлила его спину печальным своим, укоризненным взглядом через стены, пока он не вышел на крыльцо. Лейв думал было, по дороге в бюро, что нужно будет зайти к коллегам, выпить чаю, пообщаться. Но сейчас он понял, что к общению этому не готов. Что говорить? Как сообщать? Лайв задумался, откуда взялось нелепое и неуместное чувство вины, возникшее при мысли о прощании с коллегами? Как будто он сбегал от них. Лейв хмыкнул, потому что отчасти это так и было. На крыльце никто не курил и побирались неряшливые, сизые голуби, выискивая какие-то крошки в трещинах плитки. Лейв остановился, растягивая момент, пытаясь понять свои чувства, но в груди не ощущалось никаких волнения или тяжести. Было легко, но обыденно. Лейв ощутил досаду и попытался вызвать в себе какое-то отношение к этому моменту, но просто ощутил усталость. Пришла в голову внезапная мысль о том, что ни разу он, за все время работы в бюро, на этом крыльце не курил. Но папирос с собой у Лейва не было и стрельнуть было не у кого. Да и в общем не было цели обязательно покурить сейчас, но мысль показалась забавной. Он постоял на крыльце еще, разглядывая сквер напротив, осознавая, что не придется ему теперь видеть его каждый день. Какие чувства в нем это вызывает, Лейв так не смог понять. Было хорошо, спокойно. Домой не хотелось. Лейв оглянулся на здание бюро и направился обедать в “Вишню”.   Кафе снова пустовало. Все приличные люди в это время еще работают, трудятся, сидят по кабинетам, стоят за станками. А у неприличных нет денег на кафе. Ощущение этого забавного выпадения из правил, развеселило. Лейв уселся за столик у окна и позвонил в колокольчик. Мьёлли, официантка, разговаривала с буфетчицей, облокотившись на стойку, как уставшая школьница на парту — почти лежа и ссутулившись. Услышав звонок она встрепенулась, покрутила головой и, обнаружив посетителя, улыбнулась невыразительно. — Здравствуйте, — она подошла как и всегда без спешки, доставая свой блокнот из большого кармана на переднике. — Как-то вы сегодня рано. В отпуске? — поинтересовалась она. Лейву показалась что ее веки и нос покраснели, а глаза блестят. А быть может это был обман освещения, Лейв постеснялся приглядываться пристально, но стало неловко. Он покачал головой и улыбнулся. — Пока что безработный. Уволился. — Ох, я вам сочувствую, — расстроилась Мьёли. А Лейв вдруг, как будто наконец догнали его те самые чувства, которых он так ждал на крыльце бывшего своего места работы, почувствовал от осознания своей праздности лихое, безмятежное веселье. Это, видимо, отразилось в его взгляде. Мъёли удивилась, но выдержала паузу, полагающуюся после выражения сочувствия и спросила: — Что заказывать будете? — Омлет есть? — спросил Лейв, замешкавшись. Мьёли подняла брови, посмотрела отстраненно в потолок и вспоминала несколько секунд. — Есть. С сыром? — С сыром, — согласился Лейв. — И кофе.