Аморалы

Прежде чем сесть за Лехера Лейв сварил себе кофе. Затем он распахнул окна, уселся на край своего письменного стола и, глядя на липы и крыши домов, курил. Наблюдая за папиросным дымом Лейв всегда чувствовал, что время замедляется. Отведешь взгляд от плавного движения дымных волн, сразу побегут стрелки, спеша. Затянешься, снова выдохнешь, и время опять замедляется, растягивается. Он курил и думал о том, что похоже, станет курильщиком, потому что нет ни желания у него, ни причин с привычкой этой бороться. Он попробовал вспомнить, что же удерживало его от курения прежде, в лицее еще и в институте, и не вспомнил. Только царапнуло что-то неприятное, тревожное. Лейв поморщился, затушил в пепельнице папиросу, развернул первый том Лехера, сняв с него газетную обертку и сел с книгой в кресло. На синей простой обложке, без иллюстраций и украшений, непривычные, иноязычные, были оттиснуты буквы. Одиннадцать белых лет. Г. Лехер. Лейв ожидал колоритный, наполненный отвлеченными описаниями детектив. Или триллер. Быть может даже мрачноватую мистику. Рассказы Лехера ему запомнились тем, что начав читать было сложно прекратить, как будто катишься с горки, а та становится все круче. Но ничего подобного сейчас Лейв не почувствовал. Плавно, неспешно, в странном, затягивающем ритме жил на плотных, пахнущих типографией страницах герой. Как Лейву показалось, Роман “Одинадцать белых лет” оказался биографическим. Мистика и фантазии переплетались в нем с реальностью и юноша, выпускник и мечтатель мучался от непонимания своего места в мире. Немного художник, немного актер, бездельник, нетерпеливый писатель и мечущийся человек. Однажды он, наугад называя номер слова и страницу, составил странную фразу, от безделья мучая какой-то общественно познавательный журнал: “Ветром для мужчины и собаки стал в конце концов листок бумаги”. С этой фразы и начал он свой первый роман, впоследствии переведенный на восемь языков и вошедший в классику мировой литературы. Лейв увлекся и незаметно для себя прочел четыре главы, прежде чем понял, что ноет неприятно в груди от спутанных чувств. Роман будил что-то в давней, спящей памяти Лейва. Как будто в этом герое он вдруг почувствовал себя. Подняв взгляд от страниц какое-то время Лейв глядел в окно бездумно, разглядывая облако, свет на крышах, затем моргнул и закрыл книгу. И тут же раздался дробный стук в дверь. В ставшую тихой и темной комнату снова хлынули звуки, чириканье птиц с улицы, шум автомобилей. Солнечный свет выхватил пылинки, зависшие в воздухе. Так стучала Магни. Лейв убрал книгу в ящик стола и пошел открывать. Магни повисла у Лейва на шее вместо приветствия и Лейв занес ее в квартиру, придерживая за талию. Дверь он захлопнул ногой. — Соскучилась, — пояснила Магни свою радость, отпустив Лейва. — Как хорошо, что ты дома. Я уже готовилась возмущать твоих соседок сидя в ожидании тебя на лестнице. Опасалась, что ты опять на работе задерживаешься. — Она скинула туфли и прошла на кухню. Из бумажного пакета она выложила на стол хлеб, сыр, масло и пучок зеленого лука. Лейв, широко улыбаясь, прислонился к косяку кухни и наблюдал за ней, яркой и красивой. Магни скосила на него взгляд. — Ммм? — она заинтересовалась. — Мне кажется, или ты сейчас мне скажешь что-нибудь интересное? Лейв продолжал улыбаться. — Нет? — Магни подняла брови заинтересованно и подошла к Лейву. — Рассказывай, я же вижу, слова из тебя прямо просятся! — Магни взяла Лейва за лацканы рубашки и подергала за них требовательно. Лейв рассмеялся. — Я уволился, — признался он. Магни на мгновение застыла с приоткрытым ртом, осознавая, а затем взвизгнула оглушительно и повисла у Лейва на шее. Лейв Магни подхватил и закружил. — Ооо! Лейв! Лейвушка! Какой же ты прекрасный! — она в порыве радости укусила Лейва за ухо и тот ойкнул и рассмеялся снова. — Полностью теперь ваш! — он поставил сияющую Магни на пол. — Не представляешь, как мне стало легко, Магни! Ведь действительно осточертело, вы с Нюком правы. Я просто понял утром что все. Вышел из дому и осознал, что ну не могу я больше… Сегодня отдал заявление. Магни встала на цыпочки и Лейва поцеловала. Тот ответил, Магни ласково обняв. — Теперь чем-то очень интересным будешь заниматься? — просила она из его объятий. Лейв кивнул, затем, смеясь, пожал плечами. — Как получится. Я поехал сегодня к Сигусу. Магни присвистнула. — А он все еще? — спросила она и неопределенно покачала ладонью. Лейв кивнул, понизил зачем-то голос и признался: — Он дал мне переводить Лехера. Двухтомник. — Ооо! — воскликнула Магни и прижалась щекой, крепко обняв. — Ты только осторожнее, Лейв. Хорошо? Лейв кивнул. — Обещаю. Магни погладила Лейва по стриженой голове. — И каков нынче Лехер? — спросила она и снова направилась к двери, надевать туфли. — А Лехер у меня тяжело пошёл. Легко и тяжело одновременно. Знаешь как бывает, когда невозможно самому понять и ностальгическое что-то. А ты куда? — удивился Лейв, проследовав за Магни. — Не я, а мы. И мы за тортом, — улыбнулась она. — Отмечать будем! И Нюку заодно позвоним. Он застрял сегодня с очередной халтурой, но счастливую новость ему сообщить необходимо. Так что обувайся, драгоценный, пойдем за сладким.   На площадке второго этажа стоял диван. Лейв и Магни замедлили шаг, воззрившись на него с недоумением. Диван был чудовищно огромен и, Лейв не сразу подобрал это слово — непристоен. Вспомнились почему-то те самые “огурцы на пианино”. Под оббитым красным бархатом, украшенным золотистыми кистями мебельным монстром подгибались ярко золоченые ножки с львиными лапами. Напротив дивана, взмокшие, с раскрасневшимися лицами стояли четверо грузчиков, чувствуя себя неуютно на этой лестнице, с этим диваном. С жильцами в лице Лейва и Магни они вежливо поздоровались. — Какая… впечатляющая махина, — шепотом сказала Магни Лейву на лестнице, когда диван остался позади. — У вас в доме открывают бордель? Лейв рассмеялся, а затем задумчиво хмыкнул, уже не так весело. — Не исключаю, что даже в соседней со мной квартире. И это, — он вздохнул, — меня немного пугает… В холле, под присмотром невозмутимого и бдительного консьержа, стояли трюмо, бело-золотистое, с розочками, три мраморных вазона с пальмами и статуя амура. Магни прыснула, прикрыв рот рукой. — А ведь правда же! Ну серьезно открывают, иначе и быть не может! — О нет… Я явно против, — пробормотал Лейв и поздоровался с консьержем. — Добрый, добрый, — проворчал тот в ответ и красноречиво окинул взглядом мебель. — Представляете, два грузовика пригнали. До вечера будут носить. Я переживаю, как бы перила не побили. Грузчики-то, — он понизил голос, — не вызывают доверия. Лейв понимающе кивнул. — А куда въезжают? — поинтересовался он. — Неужели ко мне на этаж? Консьерж кивнул. — Да, к вам. Но самих новых жильцов я еще и не видел, так что ничего вам о ваших будущих соседях сказать не могу, — он покосился на статую амура с неодобрением, подошел поближе и сказал совсем тихо. — Они даже квартиру не приезжали смотреть. И я думаю, что им ее дали, — он выразительно посмотрел на потолок, — сверху. Понимаете? Лейв нахмурился и кивнул. — Понимаю. Ну… будем надеяться. Консьерж кивнул глубокомысленно, поправил усы и приосанился. Магни их разговор не слушала, она, постукивая нетерпеливо каблуком по плитке пола, стояла, прижав к уху телефонную трубку. — Его по всему кампусу похоже ищут, — пояснила она подошедшему Лейву. — Он опять занимается не своей работой, она к нему липнет просто. Лейв согласно кивнул и прислонился плечом к стене рядом с телефоном. — Бог халтуры и случайных заработков он. Так ему сейчас и скажи. А чем занят? — Вчера на него завкафедрой напал. Настала та трагическая пора, когда наконец надо составлять аннотации и библиографические описания ко всем учебникам и очеркам рожденным университетской типографией для университетской библиотеки. И там то ли проверка, то ли какие-то бумажки требуют, а все это в каталоги библиотеки нужно срочно вносить. А там этого добра десятки. Лейв присвистнул. — Нюк! — крикнула вдруг Магни в трубку. — Нюк, угадай, кто уволился? Кто теперь свободный человек? Лейв невольно скосил взгляд на консьержа. Он почему-то почувствовал себя неловко от того, что тот разговор этот слышит. Консьерж был невозмутим и происходящее убедительно игнорировал. В парадную, ухватив как таран, вносили шкаф. — Да! Да-да-да! — радостно восклицала Магни в трубку. — Сможешь сегодня? Ну может совсем вечером? Эх… — прикрыв трубку рукой, она сказала Лейву: — Сегодня не выберется. Говорит надо все до завтра сделать, тогда дадут денег. — Делец он и буржуазная натура, — Лейв забрал у Магни трубку. — Привет, труженик библиотечный! — поприветствовал он Нюка. Из трубки шипело, слышно было плохо. — Ты гений, Лейвушка. Ты молодчина, просто слов нет, как ты правильно все сделал! — сказал Нюк на том конце провода. Лейв невольно улыбнулся, было приятно. А Нюк продолжил. Его голос звучал издалека и хрипло, но очень тепло и радостно. — Я как только освобожусь, примчусь отмечать. Лейв, теперь тебе ничего не остается, кроме как прославиться в веках. Лейв рассмеялся. Нюк возразил: — Я тебе обещаю! Так и будет. А теперь все, моей халтуры ждет чужая халтура. Но незримо, та лучшая моя часть, которая не любит халтуру, она с вами, — и не дожидаясь ответа, Нюк повесил трубку. Нюк не любил прощаться, задумался Лейв. Он давно это заметил. В ярком, “до-мажорном” Нюке, вдруг чувствовалась отчего-то растерянность каждый раз, когда нужно было просто сказать “пока”. Как будто эти слова, любые, существующие для прощания, были для него физически тяжелы, неподъемны. — Велел нам веселиться, — Лейв повесил трубку. — Он это забыл сказать, но имел в виду. Подробных инструкций не оставил. Магни решительно взяла Лейва под руку. — Придумаем инструкции сами. Начнем с покупки торта, я потом сядем на подоконнике и съедим его ложками прямо из коробки. Как тебе план? — Фантастический! — Лейв улыбнулся и накрыл ладонь Магни своей.   Облака на небе были похожи на ватную декорацию, белые, пушистые, подсвеченные по краям розовым. Пахло летом, разогретой мостовой, липовыми листьями и тополиной смолой. Звонко и радостно звенел за домой трамвай. — Знаешь, я сегодня утром проснулась и вдруг осознала, что мы на самом деле уникальны. Мы так внезапны и волшебны в этом мире, что явно находимся за пределами его законов и нормы. Как думаешь? — Магни весело взглянула на Лейва. Тот удивленно посмотрел на подругу и задумчиво прищурившись посмотрела на небо. — Думаю да. — И не логично ли предположить вслед, что и законы физики не всецело над нами властны. Быть может, сам того не осознавая ты меняешь мир? Или мне он только снится. Или Нюк подстраивает время под свой темп? — Про Нюка — очень правдоподобно, — Лейв рассмеялся. — Красивая мысль. Немного шизофреничная, но увлекательная. — Или, возможно, мы втроем на самом деле один человек. Лейв выгнул бровь, затем усмехнулся. — А это действительно интересно. Если подумать о вчерашнем дне к примеру, утром я, или ты или Нюк, короче — кто-то из нас убрирает осколки из раковины приготовляя завтрак, затем едет к матери в клинику, затем, благо там недалеко — в типографию, а оттуда на работу. Говорит неприятно с начальником, возвращается домой, писать чью-то кандидатскую или курсовую, а затем, решив приготовить еду, находит в раковине целую чашку. Полагает что сходит с ума и фантазирует, утешая себя, о беседе с друзьями, помогающей логично понять ситуацию. А глубоким вечером он гуляет до трамвайной остановки и возвращается обратно, надышавшись воздухом, — Лейв, начав мысль с азартом, поговорив, поежился. — Даже жутко, на самом деле. И веет одиночеством. — Да уж... Но вот когда мы с Нюком ездили к его родителями, этот фокус точно бы не прошел, — уверенно произнесла она. А Лейв покачал головой. — Я весь день писал. А что если ваша поездка состоялась на страницах рассказа? — Туше. Но лучше не надо, — Магни рассмеялась. — Хотя, знаешь, лишь бы нам было хорошо. Верно ведь? — Верно, — согласился Лейв и улыбнулся. Но разговор этот оставил неприятный холодок в душе.   Остановку прошли мимо, разминулись с подъехавшим трамваем. — Ты думал о бессмертии? — спросила Магни. — Ты настроена на пугающие темы сегодня. — Ну у меня было задумчивое утро, — пояснила Магни. — Я курила и думала. Мне приснилось, как я летаю. Мне не снилось это со школы. Кстати ты знал, что все летают во сне по-разному. Ты вот как летаешь? Лейв задумался, вспоминая. — Как будто опираюсь животом и грудью на невидимый сгусток воздуха и силой мысли заставляю его меня поднимать. И тогда я летаю высоко над городом. А иногда во сне я умею терять вес и парить, для этого нужно расслабиться, как расслабляешься, чтобы лежать на поверхности воды. А ты? — А обычно начинаю полет с того, что падаю спиной вперед куда-то в небесную, голубую пустоту и от этого я испытываю непередаваемый восторг, потом пружинисто, как-то будто что-то тянет меня обратно, лечу вверх. Так легко, и очень управляемо. — Какой свободный у тебя дух! Магни довольно поиграла бровями. — Вернемся к бессмертию. Ты хотел бы жить вечно? — Я бы не хотел умирать. Когда бы это не случилось, мне будет невыносимо обидно, что не успел сделать большую часть того, что хотел. А ты? — Я бы хотела стать чем-то новым. Информацией, окружающей мир, безмятежным разумом в бесконечном покое. Лейв покосился на Магни. Та мечтательно глядела на облако. — Я утром спросила Нюка. Он хочет жить вечно. В том, что он оставит после себя. Говорит что, пока о нем будут говорить, мусолить его биографию, обсуждать письма и додумывать за него мысли на школьных занятиях, он будет жив. — О, у него есть все шансы. Я бы сказал, он всех нас переживет. Магни погладила Лейва по руке. Какое-то время шли молча. Работники в синих куртках красили оградку вокруг газона. На велосипеде пролетел мимо мальчишка с разбитыми коленками. Впереди, на повороте его обругали две женщины, идущие куда-то с сумками, полными продуктов. Солнце яркими пятнами отражалось от жестяных крыш и слепило глаза, если поднять взгляд. — Давай ночью погуляем по крышам? — предложил Лейв. — Пока погода хорошая. Завтра ночью например или на неделе. Я же теперь свободный. — Давай, — согласилась Магни. Она тоже задумчиво глядела вокруг, рассматривала газоны, мостовую, окна. В булочной, в кондитерском отделе очереди не оказалось, зато в хлебном толпились спешащие с работы люди, разбирая булки лепешки и караваи, каждый на свой вкус. Среди очереди толкалась девочка лет десяти в клетчатом платье и назойливо повторяла: — Мама, купи рогаликов. Мама, рогаликов купи, мама… — Мама! — раздался требовательный и трубный женский голос. — Купите уже ребенку рогаликов! Сил уже нет это слушать! Очередь засмеялась, заворчала, но в целом — согласилась. Магни прыснула и потянула Лейва за руку к витрине с тортами. — Давай возьмем вот этот. В розах! — Это не розы. Это мины из масла и сахара, — с сомнением глядя на торты ответил Лейв. — О нет… — Магни с мукой во взгляде посмотрела на Лейва. — Выключи цензора. И критика выключи. Нам нужен торт. — Ну я не люблю масло, — попытался оправдаться Лейв. Магни подобрела. — Ладно. Давай тогда этот с малиной под желе. Ты желе надеюсь любишь? — Люблю, — Лейв кивнул, помолчал и добавил: — А малину нет. Магни посмотрела на Лейва мрачно, исподлобья. — Ну тогда выбирай сам, если такой привередливый. Лейв вздохнул и прошелся вдоль витрины. — Хочешь коньячный с безе? Магни придирчиво посмотрела на торт. — Какой-то он кривой. — Он, я думаю, специально овальный… — Полагаешь… — Магни наклонилась над витриной, разглядывая. — А тебя не смущает, что он называется “Опьяняющая нежность”? — Тот который с розами вообще “Сад красавицы”. Я предпочту “Опьяняющую нежность”. Магни распрямилась, отошла на пару шагов, глядя на торты как на музейные экспонаты.. — Хорошо. Давай нежность. Но знаешь, мне кажется, что названия всем этим кондитерским изделиям у нас почему-то придумывают эротоманы. Лейв рассмеялся. — Отел эротоманов областной кондитерской фабрики “Сладкие зайчики”. А пишет о достижениях в отрасли прекрасный журнал “Кондитер публицист”. Магни рассмеялась. На них начали оглядываться. Лейв достал кошелек и подошел к стойке продавщицы. — “Опьяняющую нежность”, пожалуйста, — произнес он невозмутимо. Магни снова прыснула. Лейв сохранил серьезный вид и отсчитал без сдачи три, пятьдесят пять. Продавщица упаковала торт в коробку, не обращая ни малейшего внимания на развеселившуюся пару. Повязав поверх картонной крышки кокетливый бантик из бечевки, она протянула торт Лейву. Тот поблагодарил, а Магни взяла его под руку и потянула к выходу.   Вернувшись, распахнули окна. На низких подоконниках Лейва сидеть было неудобно, поэтому уселись на письменном столе, глядя в открытое окно. Открытую коробку с тортом поставили между собой, но начали с папирос. — А тебе бы пошел мундшук. — Магни покачала длинным мундшуком. К ее изящным маленьким ладоням и тонким запястьям он удивительно шел. — У тебя красивые руки, — продолжила Магни. — А я твоими любуюсь, — Лейв затянулся, выдохнул и стряхнул пепел в старую, мамину пепельницу. — У меня же был мундштук, короткий, черепаховый. Тот, который мне подарил Нюк. Где-то он тут лежит. Я бесстыдно забывал его чистить и курить через него стало неприятно. Я лентяй. — Лентяй, — согласилась Магни. — Надо найти тебе мундштук с металлическим стержнем. Чтобы легко было чистить. Магни, разглядывая клубы дыма, розовеющее на западе солнце, тени на лице Лейва, замолчала, задумалась о своем. Молчал и Лейв. — Ты играл когда-нибудь в человека в темноте? — спросила она. — Нет, даже не слышал… А что это? — Мы в школе играли. Я не вспоминала об этом лет с пятнадцати. Почему-то именно сейчас вспомнилось. Закрой глаза. Лейв положил папиросу на край пепельницы и послушно закрыл глаза. — Представь себе в темноте перед собой человека. Лейву представились очертания кого-то в кресле, с нервными пальцами и тонкими губами, курящего, подпирающего подбородок рукой. Лейв кивнул. — Какой он? — спросила Магни. Лейв пригляделся к плоду своей фантазии. Человек в темноте смотрел растерянно, с какой-то тоскливой, щемящей надеждой. Улыбка у него была ироничной, грустной. Лейв почувствовал отчего-то ком в горле. — Выглядит напуганным. И не знает что делать. Ему некуда идти, а в темноте ему неуютно. Очень неприятная ситуация. — А ему можно как-то помочь? Лейв вгляделся, прислушался к чувствам странного им же придуманного человека. Тот качал головой и грустно улыбался, показывая, что не стоит беспокоиться. — Он скромный. Не хочет признаваться. Но я ему очень сочувствую. Я бы с ним поговорил, попробовал бы утешить. — Лейв кашлянул. — Он тебе нравится. — сказала Магни. — Правда? — Он явно вызывает симпатию, — ответил Лейв, — выразительный, душевный, артистичный даже. И не лишенный какой-то внутренней интригующей драмы. Близкий мне образ. Лейв открыл глаза и посмотрел на Магни вопросительно. Та вместо ответа, потянула Лейва к себе за лацкан рубашки и поцеловала озорно и отстранилась, прежде чел Лейв успел поцеловать ее в ответ. — Сколько же завитков в твоей раковине, Лейвушка? — просила Магни лукаво. Лейв рассмеялся: — Меня смущают твои метафоры. Ну так кто же этот человек в темноте? Магни пригладила его волосы заботливо — А это ты. Лейв скептически выгнул бровь. Магни рассмеялась и пальцем опустила его бровь обратно. — Убей же наконец своего внутреннего скептика. Куда делся тот романтик и мистик? Тебя испортило твое бюро, Нюк прав. — Вы уже во всех бедах это несчастное бюро обвинили, — рассмеялся Лейв. — И поделом! — Ну ладно, — согласился Лейв. — Я себе нравлюсь, но неужели я такой жалобный и напуганный? — Выходит так. И это преступно, что мы с Нюком до сих пор этого не исправили. Мы будем стараться усерднее. Развеселившийся Лейв обнял Магни и поцеловал в висок. — А во что вы еще играли в школе? — спросил он. Магни фыркнула и отмахнулась небрежно. — В фанты, в беготню всяческую, в поцелуи на слабо, в правду или вызов. А ты? Ты никогда не рассказываешь про то, как ты учился в лицее. Почему? Лейв задумался. Попробовал что-то вспомнить из тех, лицейских лет. На ум пришло серое небо, коридоры темные, серый сад, окурки за кустами, “лысые” газоны. Какие-то лица нечеткие от времени. Тоска постоянная и стыд почему-то, вязкий, неловкий, до поджимания пальцев в ботинках. Лейв пожал плечами. Стало гадко. — Там было скучно. Почти ничего не помню. Такое серое пятно на памяти. Я был оторванным от жизни фантазером. Врал одноклассникам, что в детстве жил на юге, в горах и там меня укусила ядовитая рыба, пока я плавал в реке. Почему в горах и откуда в моей фантазии возникла ядовитая рыба я сейчас объяснить не смогу, но за фантазии эти меня сторонились и даже высмеивали. Преподаватели были сухими, не понимали моих фантазий, пытались пристыдить. С ними мне тоже общаться не хотелось. Я много, постоянно, увлеченно читал. Все подряд. Это вот я хорошо помню. А что вокруг происходило — нет. О! Вот еще подрался один раз. Вернее, меня побил одноклассник. Нас заставили прилюдно помириться и я тогда думал, какое же это лицемерие и как же это абсурдно, ведь все присутствующие понимают, что происходящее лицемерно, а оно тем временем продолжает происходить… Глупо и бессмысленно. Папироса в пепельнице потухла. Лейв взял ложку и сковырнул угол торта, с миндальной стружкой и кусочком безе. Магни улыбнулась своими выразительными губами и выхватила из ложки Лейва овальный лепесток миндаля. — А у тебя какой человек в темноте? — поинтересовался Лейв. — Это старая женщина, — ответила она, увлеченная выниманием куска безе из центра торта. — Она умная, даже в чем-то мудрая, но постоянно курит что-то наркотическое, потому что не хочет думать, — Магни откусила с хрустом кусок безе и закатила от удовольствия глаза. — Очень вкусно! — проговорила она невнятно, дожевала и добавила. — Она не злая и не добрая, но любит справедливость. Хотя справедливость у нее своя. Как-то так. — Могу со всей ответственностью заявить, что на старуху ты не похожа. Магни рассмеялась. — Смирись.  Лейв фыркнул смешливо. — А ты в школе целовалась на слабо? Магни посмотрела лукаво. — Конечно. И даже с девочками. И один раз с преподавателем физики на танцах. Он потом уволился. Мне было стыдно, но недолго. Мне всегда нравилось целоваться. — Магни потянулась к Лейву и поцеловала того в сладкие от безе губы. Она тоже была сладкой и пахла коньячным тортом. Лейв целовался бы и целовался, но Магни прервала поцелуй и села на столе лицом к Лейву, скрестив ноги. — А ты в лицее целовался? Лейв вспомнил и поморщился, как от кислятины. — Ох, лучше бы нет. Не повезло мне с юными годами, зачем меня расспрашивать? Я могу вот лучше рассказать про Лехера. Или про свои задумки. Хочешь про Лехера? Магни ущипнула Лейва за колено, тот охнул. — Ты чего дерешься? — спросил он и замахнулся шутливо ложкой. — Но-но! Твой бокс против женщин бесполезен. А ложкой я дерусь лучше. Лейв признал поражение и сдал ложку. — Расскажи, — попросила Магни. — Мне правда интересно. Разглядывая окрашенную закатом в розовый цвет крышу дома напротив, Лейв вздохнул. — Ну ладно. Меня поцеловал одноклассник, сосед по комнате. Я опешил. Это было утром, перед выходом на занятия. Не знаю, что за порыв его на это толкнул, мы почти не общались. Он сбежал тут же и потом ужасно неловко было. И я боялся потом спать. А потом поползли слухи, хрен знает откуда. И под каким-то нелепым предлогом нас расселили и я был этому рад. А потом и случилась эта драка, меня тот тип обозвал педиком, я бросился бить морду, а он был покрупнее и боксом я тогда не занимался… — Ужасно, — Магни погладила Лейва по плечу. — Но теперь мне понятно, почему ты так безграмотен был в поцелуях, когда мы познакомились. Лейв возмущенно выгнул бровь. — О! Не переживай, сейчас ты маэстро поцелуев! И мне приятно осознавать, что это моя заслуга, — Магни улыбнулась широко и довольно. — Тут есть еще и небольшая заслуга Нюка, — возразил Лейв, посмеиваясь. — Так я и его учила. Хотя ты прав… Не я одна. Лейв рассмеялся. Магни захотела чаю. Недоеденный торт в коробке оставили на столе дожидаться чаепития. Лейва Магни к завариванию чая не допустила и тот сидел за обеденным столом в гостиной, наблюдая через дверной проем, как она хозяйничает на его кухне. — Я тоже не люблю школу вспоминать, — сказала Магни, перебирая пакеты с чаем и принюхиваясь к содержимому. — Этот с драконом я еще ребенком здесь видел, его лучше не трогай, — предостерег Лейв. Магни двумя пальцами брезгливо отставила пакетик в сторону. — Скучно было в школе, ты прав, — продолжила Магни. — Эдакое обязательное вымачивание ребенка в серости. После такого единицы выживают. Я тоже пряталась от всего этого, тоже читала все подряд. — А больше ничего и не нужно для взросления, только читать. Все что мне в жизни потом пригодилось, я прочел не в учебниках. Магни кивнула. В исследовательских поисках она нашла в глубине полки золотистую фарфоровую чашку и достала ее, держа на ладони. — Какую же ты тайну прячешь, чашка? — спросила Магни задумчиво, с подозрением. Лейв пожал плечами. — Может я правда что-то другое разбил. Не помню, по-моему блюдце какое-то золотистое еще было, или что-то еще из старой посуды. Я же невнимательный, мог и не помнить о всем, что там в шкафу есть. Оно, золотистое, упало и разлетелось осколками, а я подумал, что это чашка. А Нюк потом осколки выбросил и не помнит, потому что пьяный был и уставший. Магни кивнула и какое-то время задумчиво молчала, как будто пробуя мысль на вкус. — Да. Правдоподобно. Это самое дельное объяснение из всех, что нам приходили на ум. Неожиданно стало легче и мир снова стал понятным, события объяснимыми. Магни поставила поднос с чашками и чайником на обеденный стол. Лейв принес остатки торта. Ветерок с улицы раздувал шторы, вечерние последние лучи солнца падали на стены. Вечер по-летнему был легок. Магни увлеченно ковыряла ложкой торт. Молчание казалось уютным.   Лейв пошел Магни провожать — он настоял, что отправит ее в кампус на такси. Уже стемнело и время близилось к полуночи. Как так незаметно за чаем и странными разговорами пролетел вечер Лейв так и не понял, да и не стал пытаться, думая о другом. Пока спускались по лестнице он вспомнил вдруг, что в школе пытался растягивать время. Закрывал глаза и представлял себе как мир вокруг замедляется. Или же наоборот, глядя на стрелку часов, подгонял ее, пытаясь разогнать время. Он убеждал себя в эти моменты, что мир вне его восприятия не существует, а значит должен быть ему подвластен, если суметь разрушить ограничения сознания, созданные ограниченностью мира вокруг. Откуда эти идеи появились, Лейв не вспомнил. Что-то видимо читал, мистиков, философов… В те времена ему казалось, что у него получается, и мало того — он абсолютно был в этом уверен. Лейв вспомнил на мгновение это чувство и успел позавидовать себе прошлому. Ведь образованным уже и начитанным был юношей, не наивным даже, но так легко верил в свою всесильность и исключительность. Что же именно, задумался он, возраст и опыт делают с верой в себя и с миром вокруг.   Консьерж разговаривал с человеком в кожаной куртке. Лейв опять не сразу узнал эту рожу. Он успел задуматься над тем, почему этот сутулый человечек так ему противен, как тот поздоровался с Лейвом неестественно доброжелательно. — Добрый вечер, вечер добрый. Сударыня, — политработник Бирл сделал паузу, глядя на Магни. Лейву остро захотелось поскорее Магни от этого типа увести. Магни подняла брови удивленно, и мерзкому человечку не ответила. Лейв почувствовал, как она крепче взяла его под руку. Лейв сухо Бирлу кивнул, поздоровался с раскрасневшимся от неприятной, похоже, беседы консьержем и открыл для Магни дверь. На улице, как только закрылись двери парадной за спинами, Магни спросила: — Что это за гаденький гражданин такой? Ты так напрягся, что у тебя даже нос заострился. — Неприятный тип. Наглый и.. — Лейв дернул плечом, — участковый политработник новый. — Ой… Сочувствую. Старый был лучше? — Несравнимо! Он был прекрасен. Я ни разу его не видел. Магни посмеялась и погладила Лейва по щеке пальцами. Трамваи уже не ходили. Но на перекрестке, рядом с остановкой стояло дежурное такси.   Возвращаться Лейв не спешил. Он прошел мимо своего поворота, свернул просто так в первую попавшуюся арку, прошел через незнакомый внутренний двор. Затем, гуляя, прошелся по бульвару, мимо закрытого кафе Вишня, мимо своей старой школы, где проучился пять лет, когда еще не случился в его жизни интернат. Пахло нагретыми за день мостовыми, смолой деревьев и сухой землей. Этот запах вызывал в памяти смутные воспоминания и чувства. Что-то из прошлого, оттуда, где впервые этот запах возник в жизни Лейва. А Лейв всегда жил в городе и этот запах лета был с ним с рождения. И летними ночами, гуляя по городу, Лейв всегда чувствовал в груди это неясное волнение, почти мучительное. Спутанные чувства, отголоски детства, и тут же ностальгическая грусть и нежность, и ощущение свободы и ощущение утраты. Все вместе. Не хотелось домой. Хотелось гулять. Лейв снова вернулся, пройдя по кругу, к трамвайной остановке и пошел вдоль трамвайных путей, неспешно, засунув руки в карманы, глядя на черные силуэты деревьев, на желтые огни фонарей, на темное небо. Он дошел до сквера Гедда Харди. Фонарь в сквере не горел и под кронами деревьев разлилась непроглядная темень. Здание цензорского бюро желтело за сквером в теплом свете фонаря. Лейв прошелся в темноте сквера к скамейке и расположился на ней лицом к бывшему месту работы. “Бюро, укравшее целый год ночных прогулок” — сформулировал он забавную мысль. А ведь действительно, размышлял он, целый год прошел без этой юношеской неприкаянности и ясности в голове. Без папирос глубокой ночью на скамейке в случайном сквере. “Еще бы чуть чуть — и повзрослел” — пришло в голову. Лейв постарался фразу эту, его позабавившую, запомнить, но заранее уже знал, что забудет. А блокнота он разумеется, с собой не взял. А правда, все думал Лейв, глядя на ночную улицу, сидя под темными кронами деревьев, чем же он занимался с прошлого лета? Что чувствовал? Воспоминаний же оказалось немало. Ходили с Магни и Нюком к Гедду, на выставки, на постановки. Встречались, пили и даже просыпались вместе. Воспоминаний с работы неожиданно тоже было много. “Сельскохозяйственник публицист” этот злосчастный, Борх со своими смешными и неприятными высказываниями. Хальдис и сложные к ней чувства. Открытое окно, скворцы, крыльцо с курильщиками, зелень на подоконнике, примус и чай за перегородкой. Шуршание страниц, коллеги, сплетни, бутерброды на обед. Лейв, поднял голову и посмотрел на черные верхушки деревьев на фоне глубокого ясного неба. А о себе воспоминаний почти не было. Стало грустно и смешно. За весь последний год Лейв ни разу не чувствовал жизнь так ярко и остро как сейчас.   Раздались шаги у сквера и темный, широкий силуэт, топая по брусчатке сапогами, направился в сквер. Лейв почувствовал неприятный холодок в груди. Мало ли что ночному широкому прохожему в эти прекрасные времена национального подъема может понадобиться от гуляющего интеллигента? — Гражданин, а что это так поздно гуляем? Лейв напряженно поднялся со скамейки, вглядываясь в ночного гуляющего. Блеснул нагрудный значок, свет фонаря, пробиваясь сквозь листву осветил нарукавную повязку. — Городской дружинник Глямц Глямц, — представился решительно прохожий. На самом деле он произнес какое-то вменяемое имя, но Лейв услышал его как “Глямц Глямц” и так же его тут же и запомнил. — Документы предъявите. Документов у Лейва с собой не было. Он улыбнулся неловко и развел руками. — Да я просто вышел воздухом подышать. Я тут через пару домов живу. Голова разболелась, заснуть не мог… — соврал он первое, что пришло в голову. Дружинник помолчал. Лейв задержал дыхание, напряженно ожидая ответа. — В шестнадцатой поликлинике есть ночная аптека. Знаете где шестнадцатая поликлиника? — просил он. Лейв моргнул, не сразу осмыслив вопрос. — Да, знаю, тут, за медвузом… Глямц Глямц кивнул. Лейв понял, что ни полицейский участок, ни мордобой ему этой ночью к счастью не грозят, но полюбившийся ночной сквер придется покинуть. — Спасибо, — душевно поблагодарил Лейв, даже растроганный участливостью ночного дружинника. — Пойду куплю от головы что-нибудь.. в аптеке. Я даже не знал, что там аптека ночью работает… — Пробормотал он и, чувствуя на спине взгляд дружинника Глямц Глямца, зашагал в сторону дома, потирая для убедительности висок. По пустым улицам Лейв прошел, никуда не спеша, мимо поликлиники и мимо медицинского института. Лейву всегда нравились административные здания вечером, когда все уже ушли и наступила тишина. Так же ему нравились и ночные улицы, предоставленные сами себе. Звук шагов отражался от стен и казалось что никого совершенно этой ночью в городе нет, кроме него, одиноко гуляющего. Лейв незаметно для себя вышел к своему дому и остановился. Почти все окна были темны, но кто-то курил, сидя на подоконнике на третьем этаже. Лейв поймал себя на привычном метании. Не хотелось прекращать это чувство летней ночи, его незавершенность, волнительная ностальгия требовала движения. Ощутив себя предателем этого чувства, Лейв направился к парадной. Но чувство опьянения и легкости не спешило покидать сегодня Лейва. Спать он не хотел, да и кощунственной казалась мысль о сне в такую ночь. Он не стал закрывать окна, спешно убрал со стола остатки торта, заварил себе чайник крепкого чаю и достал из ящика стола первый том Лехера. На свет летели мотыльки. Они бились о лампу, падали с тихим стуком, лежали на полу, потом снова поднимались к свету. Лейв курил и читал. Прерваться стало сложно. Жизнь молодого мечтателя, такого живого в своей нелепости и гениальности плавно, постепенно раскрывалась на страницах. Непередаваемо выразительный язык был у Лехера. Мысли его героя в воображении обретали интонации, иронию, печаль. А еще у Лехера был очень тонкий, сложный юмор и это вызывало в Лейве восторг и удовольствие почти физическое. Когда закончились папиросы уже рассвело. До конца тома осталась одна глава. Лейв встал, потирая уставшие веки и пошире распахнул окна. Пальцы замерзли от подступившей бессонной слабости и утренней прохлады В квартире пахло курилкой и болело горло. Выбросив в мусорное ведро с внезапно подступившей брезгливостью содержимое пепельницы, Лейв направился умываться.. После чтения он ощущал послевкусие восторга, мысли путались, всплывали обрывки прочитанных абзацев. Сполоснув лицо холодной водой Лейв долго смотрел в зеркало. Бессонная ночь придала лицу бледности, а глаза лихорадочно блестели. Свой собственный вид Лейва впечатлил и это было приятно. Вытеревшись жестким полотенцем, Лейв снова на себя, оживающего, взглянул и подумал о том как редко он замечает свою внешность. В школе Лейв был сутулым, носатым, худым подростком с жесткими, соломенного цвета волосами, торчащими и не желающими ложиться так, как требовала стрижка. Он переживал болезненно, как и любой подросток, свою непривлекательность, и еще острее — равнодушие к себе, вызванное непримечательной внешностью. В интернате Лейв смирился постепенно, перестал надеяться на внимание, погрузился в чтение и стало ему не до внешности. В институте Лейв решил начать новую жизнь, увлекся боксом. Но непримечательный школьник в нем жил как и прежде. И изменить все сумела лишь потрясающая, сводящая всех и каждого с ума Магни. И Нюк. Но иногда, вместе с плохим настроением, с усталостью, с полосами неудач это беспомощное и тоскливое ощущение собственной невзрачности возвращалось и как паутина прилипало к мыслям. А сейчас смотрел Лейва на свое лицо как на чужое и свой взгляд, не лишенный безумия, и бледность и тени вокруг глаз его завораживали. Заставив вздрогнуть, зазвенел будильник. Безмозглый будильник не знал, что Лейв уволился и на работу сегодня не пойдет.