Аморалы

В огромной квартире выселенного дома не было сегодня электричества. Почему — Лейв так и не понял. Художница Астри сказала, “свет у нас отобрали эти придурки” и понимай, как знаешь. Магни и Нюк почти силой привели сюда Лейва сегодня. После всего, что обрушилось на него вчера, он не хотел никаких новых впечатлений, но Магни с Нюком оказались правы. Стало немного легче. На столе, собранном из большой деревянной двери, поставленной на четыре табуретки горели, оплавляясь свечи. Огненный свет делал всё вокруг мягким и теплым, выхватывая из темноты лишь одну комнату и создавалось впечатление, что там, в темноте вокруг, ничего нет. Есть только эти свечи, эта комната и люди вокруг и ничего больше. Магни сидела с гитарой, забравшись в большое кресло с ногами и перебирала тихо струны, то наигрывая начало какой-то классической мелодии, то перескакивая на что-то менее знакомое, возможно народное, возможно и вовсе шлягерное. Лейв с Нюком сидели на диване и между ними, как меч между девой и рыцарем, торчала пружина. Боки восседал на высоком барном табурете, а Въерн и Астри уселись на нескольких сложенных друг на друга матрасах, застеленных красивой, потёртой зелёной шторой с кистями. Пили сладкое вино, дешёвое и вкусное. Где-то за стеной кто-то тоже сидел, смотрел на свечи и пил, но это было уже в другом пузыре света, где-то на другом конце окружающей темноты. Магни провела по струнам, закрыла глаза и запела: “В сфере стеклянной не отражается небо. Вера  Нас увлекает и манит ненужным, важным, чужим Нас завлекает, играет, бросает слабо, слепо, И все мы готовы, на всё мы готовы здесь на планете. Мы дикие дети. Мы дикие дети, голодные, вредные, дерзкие дети. За то, что крутило нас, било, ломало мы не в ответе. Нас время не лечит, и мы забываем о том, что нам светит. До встречи, до встречи, до встречи, до встречи, Да не успели мы, да не догнали. Ещё не вечер. До встречи, до встречи, и разбредаемся руки в карманах, Пальцы в чернилах, а смелые мысли в придуманных странах, Где звёзды иные и жизнь наяву легко и тревожно, И нам не нужно другого, особенно если нам можно. Нам так не сложно. Мы дикие дети, уставшие, злые и старые дети. В нас всё очень сложно и вам незнакомое солнце нам светит. В нашем кругу мы проводим годы, зной и метели. Невероятно и невозможно случайно нас встретить.  Мы так захотели.” Ранка шмыгнула носом, когда песня стихла.  Вьёрн поклонился Магни, а Лейв с Нюком и Боки зааплодировали. — Я раньше не замечала, — сказала Ранка, — какая она печальная, эта песня. — Потому что всё зависит от контекста, — пояснил Вьёрн. — Одно дело стоять на обочине жизни, которую не принимаешь ты, а другое дело — стоять на обочине жизни, которая не принимает тебя. А так как это, обычно, взаимно, все зависит исключительно от угла зрения.  — Мы не на обочине стоим, — мрачно ответила Астри, — нас засыпали асфальтом и скоро приедет каток. — Надо и про это песню написать, — отметила Магни и принялась настраивать гитару. — Мол лежу, дрожу, гляжу, как замешивают. И взвешиваю. За и против души и плоти… ну и так далее, — выдала она экспромт. — А дальше, — поинтересовался Боки.  — А дальше мне нужно больше вина. Где-то тут была моя кружка с цветочком… Лейв нашёл на столе эмалированную маленькую кружку, налил в неё вина и передал Магни, на что она ответила:  — Мерси. — Интересно, — произнесла Ранка, — мы в последний раз так сидим? — Довольно мрачно прозвучало… — отметил Лейв. — Ну… все уезжают. Кто куда. У меня лучшая подруга завтра уезжает. А ещё у одного друга завтра суд и непонятно, что потом, — сказала Ранка печально. — Поэтому я и не знаю, последний ли раз мы так сидим. — Не последний, — пообещал Нюк. — Я прослежу. Ранка улыбнулась нерешительно. — За себя не буду ничего обещать, — сказал Вьёрн, — в субботу акция протеста у дома правительства и я на неё пойду, так что в воскресенье я могу оказаться где угодно, даже на том свете, если особенно не повезёт. Астри вздохнула и покосилась недовольно на Вьёрна. — Я весь день плакаты рисовала и листовки отпечатывала.  — Ну вот, — протянула Ранка. — Я же говорю.  — А меня выгоняют из общежития, — сказал Нюк, как показалось Лейву, самодовольно. — Так что, может быть, я приду к вам жить. — Приходи, если не боишься бродячих кошек и пьянок, — сказала Астри. — Побаиваюсь, — Нюк задумчиво почесал за ухом. — Я сдам квартиру, — подумав, сказал Лейв, — снимем двухкомнатную в районе подешевле, как-нибудь оформим часть наших отношений и наконец съедемся.  — Да у нас тут целый рантье, — воскликнул Боки. — Моё завистливое уважение. Вы только выбирайте не по району, а по участковому. А то мой политработник совсем озверел, ходит за мной по пятам, всё норовит в штаны мне заглянуть, вдруг я там кого-то прячу. Я уже задумываюсь о переезде. — Это от зависти, — сказала Магни. — У гомофобов это всегда от зависти. Вы замечали, как самые мужественно-мужественные мужчины любят друг друга? Как они обнимаются, трогают друг друга постоянно. В этом столько нерастраченного желания!  — Да уж, — хмыкнула Астри. — Лучше бы трахались. Вьёрн поморщился и укоризненно посмотрел на Астри. Та, сделала вид, что не заметила. — Ну, раз у нас конкурс, кому гаже — сказала она, — то нам на практике сегодня сказали, что курсовая на следующий год будет на военно-патриотическую тему и хоть ты сдохни. — Напиши футуристику! — предложил Нюк. — Или, лучше, что нибудь про дремучую древность. — Можно подойти к задаче иначе, — с улыбкой произнёс Лейв, — баталистика, размер три на четыре метра. Тысячи наших доблестных мышей сражаются с тысячами мышей противника. Все в таких маленьких доспехах, на одоспешенных же крысах верхом. С плюмажами из семян одуванчика. Астри задумалась, поглаживая подбородок. — Мне нравится. Главное, не забыть. Лейв налил себе вина. Со вчерашнего дня он больше не принимал белые пилюли из выданного психиатром пузырька. У него даже было желание выкинуть их нахрен в окно, но он сдержался. Тем не менее, пил он осторожно и мало, прислушиваясь к ощущениям. — Так стыдно… — произнесла Магни. — Что стыдно? — не понял Боки. — Всё стыдно… Мы ведь граждане страны, развязавшей завоевательную войну. Мы на десятилетия теперь покрыты этим позором. В любой точке мира это будет первым, что о нас подумают. Мы то, само собой, против. Но что это меняет? А вот и вторая причина для стыда. Мы граждане страны, в которой совершенно ничего не значит, против мы чего либо или нет. Нам выдали знамя и пнули под жопу. Мы завоеватели, дикари. Хотим мы этого или нет. — Страшно… — добавил Лейв. — А мобилизация будет. — Сказал Вьёрн. — Она уже идёт, просто пока что не в столице и тихо. Газеты ни о чем не пишут. Заметили, ни одна газета не называет войну войной? Только “освободительная операция”. Это потрясает меня до глубины души. Это не просто ложь. Это ведь ложь совершенно очевидная любому, но её силой заталкивают нам в глотку, заставляют делать вид, что верим. Это уже где-то за гранью добра и зла. — Это всё давно уже за гранью добра и зла, — Лейв вздохнул и смял пустую пачку папирос. — Магни, можно твою папиросу. — Лови. — Магни кинула Лейву пачку и тот поймал её у себя над головой. — А что сейчас вообще можно печатать? — спросил Лейв, выбил из мягкой пачки папиросу и прикурил от свечи. — Если бы я сейчас всё ещё работал в цензорском бюро, я бы знал… Но там секретные списки секретных слов под большой секретностью, так что теперь остаётся только догадываться. И я уже, если честно, скучаю по тем временам, когда жопу просто нельзя было называть жопой. — Радольв сказал, — сообщила Ранка, — что у них в “Новом мире” закрыли и уволили три отдела — общества, политики и бизнеса. Детская литература остаётся, но с патриотическим уклоном обязательно, колонка фантастики, про автомобили и ещё какие-то. А к новостникам приставили кого-то вроде политработника прямо в редакцию. Радольв хотел уволиться, а потом подумал, что пусть лучше они подавятся, чем он уйдёт из своего журнала. — Когда ты всё успеваешь? — удивился Лейв. Ранка пожала плечами. Магни внезапно всхлипнула и заплакала, обняв гитару. Её подбородок задрожал, губы искривились и, закрыв ладонью лицо она зарыдала, громко всхлипывая на вдохах. Лейв ошарашенно замер. Нюк подскочил с дивана и перепрыгнув через подлокотник оказался рядом с Магни. Он забрал не без усилий у неё гитару, а затем обнял, прижав к себе. Лейв спохватился, подошёл к Магни и сел у неё в ногах, положив ладони ей на колени. — Не хочу. Мне страшно, — прерывисто из-за рыданий сказала Магни Нюку в жилет.  Лейв взял её за мокрую от слёз руку.  — Невыносимо. Я не знаю, как мы будем жить, — продолжала она. — Мы будем жить счастливо, — сказал Лейв уверенно, сжав её ладонь. — Если придётся, то назло всем. Но счастливо.   Домой Лейв возвращался уже ночью, после того, как посадил Магни и Нюка на последний трамвай до кампуса. Летняя ночь пахла упоительно. Фонари высвечивали на асфальте резную тень деревьев. И было так тихо и спокойно вокруг, как будто ничто плохое в этом мире не могло существовать.  В парадной пахло кофе и из каморки консьержа тихо была слышна музыка. На цыпочках, как в детстве, Лейв прошёл мимо. Всё тело по-прежнему болело и ныло, но, разгорячённый портвейном Лейв не обращал на это внимания. Дома он, не включая света, скинул туфли, бросил на стол пиджак и достал из нижнего ящика буфета бутылку креплёного вина, а из верхнего — штопор и бокал. Перетащив кресло к окну, он уселся с видом на город, наполнил бокал вином и закурил. “Как много я стал курить” — промелькнула мысль. Лейв затянулся и усмехнулся. Тихий город за окном, думал Лейв, нёс на себе ту же печать стыда, что и большая часть его жителей. Он был осквернён и не впервый раз. Но всё равно стоял, жил, шумел, засыпал. В нём рождались и умирали люди. Совершались ошибки. Лейв поморщился от собственных воспоминаний и до боли сжал зубы. Он вспомнил день, когда проклятый Вефус, невесть зачем, попросил его не ходить вечером к Гедду. Невозможно предугадать будущее, но Лейв знал теперь совершенно точно, что нужно было предупредить. Необходимо было. И был бы жив Гедд, и играли бы по-прежнему в его доме на пианино и читали бы стихи. И не случилось бы скорее всего, в жизни Лейва Вефуса и обрывочных, стыдных воспоминаний о проведённой с ним ночи, о запахе коньяка и мокрых губах. Не избил бы Лейв тогда человека и не слушал бы под коньяк людоедских рассуждений о ручных журналистах. И, хотелось верить, что не плакала бы Магни при свечах и не морщил бы лоб Нюк, не зная, что делать дальше. Так всё переменилось за один только месяц. И война… Как же ненавидят старики у власти молодых. Как боятся непонятных им стремлений и надежд. Боятся свободы и ненавидят её. Замурованные сознанием в прошлом, кровавом веке, как хотят они протащить в будущее всю ту грязь, все те боль и разрушения, в которых они привыкли жить. Лейв прикурил папиросу от окурка предыдущей и закашлялся. “Надо всё же курить поменьше” — подумал он и тут же эту мысль отмёл и затянулся.  Отчаянно хотелось всё вернуть. И Лехера, и любимого поэта Кида Сайвена и безмятежность вечеров под голос Нины в объятиях Нюка и Магни. Вернуть даже спокойные дни в цензорском бюро, нелепые разговоры коллег у примуса, вычитку ужасного “Сельскохозяйственника публициста”. Вернуть огромную парадную дома Гедда и курение на лестнице. Стихи. Много стихов, хороших и не очень. Чувство чистоты и правоты. И надежду. Лейв вздохнул. И очень сильно, до боли сжав кулаки, захотел, чтобы не было всех тех стыдных ошибок, совершённых им за этот месяц, не было слёз, ссор и горя. Заболела голова. Боль ударила в висок и, застонав, Лейв почувствовал горячую влагу на верхней губе. Пространство вокруг завертелось, к горлу подступила тошнота и Лейв схватился за подлокотник кресла, чтобы не упасть. Медленно и неумолимо на Лейва наступала темнота.   С шорохами и хрипами крутилась в граммофоне пластинка, пела Нина. Ярко светило солнце за окнами и настроение было необычно лёгким и праздничным. Распахнув все окна, Лейв приводил квартиру в порядок. Протирал накопившуюся пыль, мыл испачканные вонючими окурками блюдца. Чистота постепенно сменяла затхлость и хаос и от этого становилось всё радостнее и легче. Даже стук в дверь не вызвал тревоги. — Сладкий мой! — Магни с порога бросилась Лейву на шею и тот закружил её и поцеловал в пахнущие ирисками губы.  — И мой сладкий тоже, — добавил требовательно Нюк. Он закрыл дверь и, притянув к себе Лейва за лацкан рубашки крепко обнял и приподнял. — Мы соскучились, — сказала Магни. — Мы тебя хотим. Лейв рассмеялся. — Что, прямо сейчас? — Прямо сейчас тоже, — сообщил Нюк, — но у нас планы. Одевайся. Лейв изумлённо окинул их, родных и любимых, взглядом. — Да, мне только пиджак надеть. — Не не не, — Нюк прошёл в спальню Лейва и распахнул шкаф. — Я его держу! — крикнула Нюку Магни и обняла Лейва за талию, положив голову ему на плечо. Нюк вышел из спальни с галстуком в руке. — Так, — он подошёл к Лейву совсем близко, интимно-близко и повязал на нём галстук. — Вот теперь можно! — Он поцеловал Лейва и отстранился, чтобы полюбоваться на результат. — Хорош же! — воскликнул Нюк, обращаясь к Магни. — Дивно хорош, — ответила она. — И весь наш. — Без остатка, — согласился Лейв. Нюк подал ему пиджак, придержав как для дамы. — Всё, идём! Лейв сунул ноги в туфли и взял ключи. — Куда идём? — К Гедду, — ответил Нюк радостно. — Отмечать! — звонко добавила Магни и достала из буфета бутылку виски с летящими на ней обезьянами. — Люблю вас, — произнёс Лейв. — Безумно люблю.

Конец