Аморалы

Проспал Лейв около шестнадцати часов и, проснувшись, долго не мог понять сколько сейчас может быть времени и какой, даже, сейчас день. Разбудили Лейва невнятные и неприятные крики какой-то компании на улице, доносящиеся через раскрытые окна. Голова не болела, было спокойно и тихо в груди, там, где обычно тугой пружиной дрожала тревога. “Вот что же я за дурак?” — думал Лейв, — “Сколько мне уже твердили, что нужно просто сходить к врачу. Сколько я сам уже об этом думал? Но нет, надо было терпеть и мучиться. А оказывается всё это время можно было нормально жить.” Он вылез из постели и, шлёпая по полу босыми ногами направился было на кухню, варить кофе, но передумал, нашёл в кармане пиджака пачку папирос, встал у окна и закурил. Над городом нависли тучи, из окон пахло нагретыми липами и тополями. Всё затихло в ожидании ливня, только откуда-то с проспекта раздавались звероподобные крики. И кричали ещё где-то во-дворах, невнятно и пьяно, но очень воодушевлённо. Слов Лейв не смог разобрать. Работай он по-прежнему в цензорском бюро, он точно бы знал, будь сегодня какое-нибудь спортивное мероприятие, по случаю победы или проигрыша в котором любимой команды, особо маргинальные болельщики могли бы так орать. Но Лейв не знал. Оставалось только предполагать.  “Надо бы начать выписывать газеты”, — подумал Лейв и, затушив папиросу в полном окурков блюдце на подоконнике отправился варить кофе. Мысли в голову лезли насущные и в целом неприятные, но сегодня, под волшебным действием маленькой белой пилюли, они не пугали а, даже, вызывали любопытство. Думал Лейв о том, что пора уже что-то решать с работой. Гонорар за перевод Лехера сорвался и других переводов не будет. Публикации в “Новой жизни” денег, достаточных на оплату матушкиной клиники не принесут. А что касается работы у Радольва… Лейв вздохнул и вспомнил рыдающую на его руках Хальдис. Насколько вообще уместно теперь просить работу у Радольва? И не поменяет ли он теперь своё решение? Надо будет поговорить с ним и со всем этим разобраться. Лейв налил себе кофе и вернувшись к подоконнику, сел у того на пол. Орали теперь уже довольно близко к дому, что-то скандируя. Лейв не любил когда орут и сам не умел громко кричать. Даже в лицее, когда весь класс возили на игры лицейской команды, он не мог наравне со всеми кричать с трибун. Крики не выносила мама. Возможно поэтому Лейв и вырос на подобное неспособным. Из раздумий Лейва выдернул стук в дверь. Вопреки обыкновению, стук не заставил его вздрогнуть.  Поднявшись, прямо с кофе Лейв подошёл к двери и бесстрашно её открыл, громко щёлкнув замком. За дверью стоял консьерж. Лицо его было печально. — Лейв, включите радио, если ещё не слушаете, — сказал он и, кивнув неловко, направился вниз по лестнице. Лейв удивлённо проводил его взглядом, недоумевая. Что там может быть ещё? Эпидемия, наводнение, катастрофа с каким-нибудь поездом? Лейв поставил кофе на стол на кухне и щёлкнул тумблером радио. “...следования наших войск. Сопротивление противника было подавлено и наши войска успешно заняли город. На данный момент продолжается обстрел… У Лейва пересохло во рту, он, не успев ещё осознать, что происходит, переключил радиостанцию. Там бодрый и энергичный голос спрашивал:  — Как вы оцениваете способность наших вооружённых сил выполнить поставленные задачи в установленные строки?  И другим голосом:  — Перед президентом уже отчитались в том, что план выполняется успешно. По оценкам специалистов министерства обороны вражеская территория будет освобождена уже до конца лета.  И снова вопрос: — Как население встречает наши воска? — Положительно. Нас встречают радостно. Только отдельные группы индоктринированных противником террористов оказывают сопротивление. Лейв, всё ещё не сумев осознать до конца, всё ещё надеясь, что показалось, снова переключил радиоканал: — Начавшаяся сегодня освободительная война останется в учебниках как символ справедливости и неравнодушия нашего народа… — вещал диктор. Начавшаяся сегодня война. Лейв прикрыл глаза, ощущая пустоту. На смену пустоте пришёл страх. Страх человека перед разрушениями, страданиями, сломанными судьбами и смертью. И стыд. Лейв выключил радио. Ему нужно было время отдышаться. А дыхания вдруг стало не хватать. Он сел за стол и, положив на руки голову простонал. Непонятно, откуда взять какую-нибудь более менее достоверную информацию о случившемся. Может Радольв что-то знает? Или Вефус? Нет… Вефус, предположил Лейв, тоже станет вещать об освободительной войне. Лейв не знал, что происходит, но он знал историю, географию и нескольких хороших людей из страны, ставшей в один день вдруг вражеской. Геополитического соседа не от чего было освобождать, кроме права на самоопределение.  Впопыхах одевшись и захватив с собой записную книжку, Лейв выскочил из квартиры и побежал вниз по лестнице, к телефону. У аппарата стоял сосед с 5 этажа. Лейв не помнил его имени, но помнил, что в детстве играл с его сыном, чьего имени, впрочем, он тоже не помнил. Чтобы не мешать, Лейв остался на площадке между первым и вторым этажом, но разговор невольно всё равно слышал. — Мобилизацию, передавали, пока что не будут объявлять, — говорил мужчина в трубку. Ему на том конце что-то ответили и он согласился: — Да, я тоже в это не верю. Я звонил сегодня в университет, но там мне ответили, что все международные студенческие программыы заморозили. Так что заграницу учиться мы его не отправим. Что-то снова говорили соседу в ответ. А после тот, нервно повысив голос сказал: — Ты не понимаешь! Какая помощь? С нами никто теперь дел иметь не хочет. Я звонил в посольство. Они не дают виз. Понимаешь? Это не отсюда нас не выпустят, это туда нас не пустят.  Лейв, чувствуя себя неловко, спустился, громко топая, по лестнице и вышел из парадной, решив подождать на улице. Сердце громко стучало. Лейв чувствовал, как подступает к горлу ком злости. Твари. Старые, больные твари в обитых бархатом креслах, решающие за молодых как им жить. Кровопролитнейшие, ужасающие войны современности отгремели не так уж давно и наконец появились надежда, что все усвоили урок, что такого больше не случится, что впереди мир, разум и развитие. Но нет же. Одной ногой в могиле старые развалины, удерживающие из последних сил власть снова ввергли сразу две страны в грязное и позорное прошлое, напоследок оставив потомкам то, от чего уже невозможно будет отмыться. Лейв почувствовал, как злые слёзы навернулись на глаза и украдкой вытер их рукавом. В окно он увидел, как сосед отошёл от телефона и поспешил вернуться в парадную. До Нюка ему дозвониться не удалось. Линия была занята. Помедлив, Лейв позвонил Вефусу, хотя и понимал, что в понедельник, в это время и с учётом происходящего он наверняка на службе. И, видимо, был прав — на том конце никто не ответил. Затем, полистав записную книжку, Лейв набрал номер Радольва в редакции и трубку взяли почти сразу же. — Да! — рявкнул в трубку Радольв. — Это Лейв! Радольв, к вам можно сейчас приехать? Хотя бы что-то понять из происходящего. — Лейв! — простонал Радольв. — Если бы. Но у нас тут обыск. Нас закрывают. Я тебе потом позвоню, — на этом Радольв, опередив следующий вопрос Лейва, бросил трубку. Лейв зажмурился и сжал пальцами виски, думая. Быстро пролистав записную книжку, он позвонил по записанному карандашом номеру телефона и попросил позвать Ранку из семнадцатой квартиры.   Спустя минут тридцать Лейв сидел на краю высокой клумбы у парадной и курил. У Ранки не было денег и смелости выходить на улицу, зато было много новостей, которыми она хотела поделиться. Лейв предложил заплатить за её такси и встретить у подъезда.  Когда подъехал автомобиль, Лейв выбросил папиросу в урну и, подойдя, галантно открыл Ранке дверь.  Она неловко влезла из салона машины и печально Лейву улыбнулась. С растрепавшейся косичкой и в тёмно-синем платье по колено она особенно была сегодня похожа на школьницу, но Лейв, памятуя их недавний разговор, об этом промолчал. Когда таксист, получив свои деньги, уехал, Ранка вручила Лейву большой бумажный пакет.  — А что там? — полюбопытствовал тот.  — Это я с утра пекла пирожки с яблоками. Ну, чтобы не нервничать. Я ужасно нервная, а когда чем-то занимаешься, то уже и не так страшно. У тебя чай есть?  Лейв кивнул. — Есть и кофе. — А я не люблю кофе, — пояснила Ранка. — Он горький. А сахар у тебя есть? Лейв задумался. — Да, должен быть. — Тогда отлично! Будет есть пирожки с чаем и нам будет не так плохо. Пойдём? Лейв кивнул и открыл перед Ранкой дверь. — А я ведь у тебя не была ни разу. Какой у тебя дом красивый, — звонко стуча по ступеням каблуками, говорила Ранка, поднимаясь к квартире вместе с Лейвом, — у нас похожий дом, только парадная, пожалуй, потемнее. И стены почему-то красят в зелёный, когда персиковый, как у вас был бы, по мне, намного уютнее.  Подойдя к квартире, Лейв вспомнил, что не запирал её и просто распахнул перед Ранкой дверь — Ой, а ты не запираешься? — удивилась она. — Вообще не стоит. Я утром звонила другу в редакцию “Малой газеты”, и он говорит, что из всех тюрем мобилизируют.. мобилизовывают… Короче — забирают на войну преступников, причем всех подряд, и воров и убийц и совсем монстров, и им обещают за подвиги их вообще отпускать. Ты представляешь, что будет, когда они с войны начнут возвращаться? Лейв представил и ужаснулся. — Какая у тебя красивая квартира! — Ранка скинула туфли и оглядевшись, пошла на кухню. — Ты не против, если я немного похозяйничаю? Хочу заварить свежий чай. — Конечно! Если тебе так удобнее. Или можешь руководить мной, и я всё сделаю, — ответил Лейв. — Нет-нет. Я сама, а то я начну нервничать. Мне надо что-то всё время делать, — Ранка пооткрывала все дверцы шкафчиков и нашла чай и заварочный круглый чайник. — Вот видишь, я отлично справляюсь. Лейв сел за стол и согласно кивнул. — А что ещё говорят в “Малой газете”? — спросил он. — В самой газете ничего. Им прислали с самого утра сверху директиву вообще не публиковать ничего, кроме того, что спустят сверху. Но им телеграфировал уже их корреспондент утром. И им вообще есть что написать. Только не разрешат, — Ранка поежилась и дёрнула плечом. — Ужас. В приграничной области уже с утра хватают всех молодых мужчин прямо на улицах и тащат в военкомат.  У Лейва похолодело в груди и он глубоко, прерывисто вздохнул.  — Приграничный город маленький бомбили с самого утра несколько часов, — Ранка говорила быстро и почти без выражения, в то же время ловко и деловито, как будто делала это на кухне Лейва каждый день, заварила чайник, налила себе и Лейву чаю, нашла большое глубокое блюдо и выложила на него красивые, ровные пирожки. — От города ничего не осталось. Это так телеграфировали. Так прям и пришло — ничего не осталось. — Она села напротив Лейва и взяла в руку пирожок. — Попробуй, они очень вкусные получились. Я ещё корицы добавила туда. — Она откусила от пирожка, проглотила, почти не пережевав и запила чаем. —  А за городом начали ямы копать. Я бы не додумалась, зачем бомбить город, а потом копать ямы, — сказала она. — Но мой друг, который в редакции, он сказал что это, чтобы спрятать трупы. — Ранка потупилась. — Я странно себя веду, да? Лейв, не чувствуя губ ответил: — Нет. На фоне того, что случилось, ты ведёшь себя совсем не странно. — Ешь пирожок, — скомандовала Ранка. Лейв послушно взял пирожок и надкусил. Он и правда был вкусным, но перед глазами, нарисованные воображением стояла картина того, как за разрушенным обстрелами городом бульдозерами солдаты копают ямы. Какое-то время ели в тишине.   — Вьёрна сегодня задержали за пикет, — сказала Ранка, закончив со вторым пирожком. — Его матушка очень волнуется. Она спрашивала прохожих, ей сказали, что его побили, прежде чем увезти. Бедный Вьёрн. Лейв извинился, быстрым шагом отошёл в спальню, нашел во вчерашней одежде пузырёк с таблетками и, не запивая, проглотил одну. — Ты не знаешь, где это было? — спросил Лейв, вернувшись. — Куда его могли отвезти? Ранка покачала головой отрицательно. — Я знаю только его номер телефона. Но его маме я уже дала номер нашего адвоката. — Какого адвоката? — не понял Лейв. — Ну того, рыжего. Он у Гедда стихи читал. Он адвокат, он всё время помогает всем тем, кого за пикеты и демонстрации задерживают. Лейв смутно вспомнил кого-то рыжего, быть может того самого, а может и какого-то другого и подумал, насколько же безответственно и подло он живёт всю жизнь в своём пузыре, не рискуя даже голову высунуть наружу. И ещё Ранку дразнил, самовлюблённый идиот.  — Я перед выходом звонила в редакцию “Малой газеты” ещё раз, но там не взяли трубку. Думаю, что туда уже пришли. Ну… они. Мне сказали, что сегодня с самого утра во все редакции которые ну… не государственные, приходят и закрывают, — поделилась тем временем Ранка. — Я звонил Радольву, — сообщил Лейв. — Он сказал, что у них обыск и что их закрывают. — Ну вот, значит правда… надеюсь, что их не за что посадить. Вернее, надеюсь, что их не захотят посадить, потому что мне кажется, что… ну нет разницы у нас сейчас, есть за что или нету.  — Попробую попозже ещё раз Радольву позвонить и узнать как дела, — пообещал Лейв. Ранка кивнула. — Все хотят уехать. И я хочу. Но вот по-моему нас не особо где-то хотят. Мне рассказала одна знакомая, которая общается с одним иностранцем… короче, там считают, что это мы виноваты. Мы все. Там не знают, что мы против. И поэтому торговать больше не хотят и студентов принимать. У нас скоро не только сыра, у нас, наверное, ничего иностранного не будет. — у Ранки дрогнул подбородок, но она вздохнула и снова принялась есть пирожок, как ни в чём ни бывало. Лейв смотрел на неё и поражался, как долго он мог не замечать, какая она на самом деле интересная и вовсе не поверхностная. Какая она волевая и насколько многое умеет узнавать и подмечать в окружающем мире. И снова стало стыдно за свои жалкие мелочные снобизм и высокомерность. — Правда весьма вкусные пирожки, — сказал он. — Я уже объелась ужасно, — призналась Ранка. — Я их с утра с самого пеку. Обзваниваю всех, кого знаю и пеку. И ем. — А из тебя получился бы отличный новостной корреспондент, — предположил Лейв. — У тебя явный дар к сбору информации. — Спасибо. Мне чаще говорят, что я сплетница, — призналась Ранка. — Лейв, можно я от тебя несколько звонков сделаю. — Конечно! — согласился Лейв. — А сходишь со мной? — попросила она. — Я вашего консьержа боюсь, он такой строгий.   Лейв оставил Ранку у телефонного аппарата, а сам вышел на улицу покурить. Где-то неподалёку вразнобой, хрипло орали воодушевляющую песню про родину. Она повсеместно считалась народной, хотя написана был лет 30 назад. Лейв даже знал автора стихов — старый хрен успел попреподавать у них в институте. С головой у старика, или в силу возраста или в силу особенностей характера было не очень.  Откуда у людей берётся радость от таких вот событий? Война, обездоленные люди, смерти, страдания. Откуда радость? Почему? Ответов у Лейва не было.  “Эта страна проклята”, — подумал он. — Ни одного века без войн, без тирана на троне, без лишений, казней и гонений инакомыслящих. Что с нами не так? Как это можно, и можно ли исправить? Какое чудо должно произойти, чтобы череда ненавидящих прогресс и молодость стариков у штурвала наконец пресеклась?  Ранка висела на телефоне очень долго. Она переминалась с ноги на ногу и по-девичьи гибко то облокачивалась на полочку под аппаратом, то скрещивала ноги, то, не отнимая трубку от плеча, поправляла ремешок сандалии. Лейв смотрел на неё и всё думал, — кому нужна эта война. Зачем? Вернуть отколовшиеся много лет назад территории? Задобрить поющий на улицах пьяными голосами народ? Неужели таких вот поющих так много, что их мнение так важно старикам? Неужели это для них устроена эта “маленькая победоносная война”? Лейв усмехнулся горько, подумав, что ничего не может быть хуже для любого сорта мудаков у власти, чем проигранная маленькая победоносная война. Но, случись даже так — людей это не вернёт и горя не сотрёт. “Почему в любом руководстве рано или поздно появляются мудаки и постепенно замещают собою всех?” — задал сам себе вопрос Лейв. И сам же на него ответил: “потому что все мудаки по какой-то природою заложенный в них программе неумолимо рвутся к руководству”. Наконец положив трубку, Ранка огляделась в поисках Лейва и нашла его сидящим на ступеньках. — Лейв, а ты меня посадишь на такси? — Конечно, я же обещал, — подтвердил Лейв. — Только я не домой. Я к знакомой. Она работает переводчицей в институте международных отношений. Лейв только присвистнул восхищённо.   Ранка уехала на жёлтом автомобиле на поиски новой информации, напоследок Лейва обняв.  Постояв ещё на улице, Лейв вернулся в парадную. — Кошмар какой-то… — полушепотом сказал консьерж, выходя из своей каморки. — Кошмар, — согласился Лейв. — Передавали по радио, что мобилизации не будет. Но можно ли верить? — поделился консьерж. — Может просто успокаивают. Передавали, что добровольцев много.  — Вот этого я совсем не понимаю, — признался Лейв. — От чего же? Тут не сложно понять. Люди без денег сидят. Это только тут, в столице, кажется, что всё благополучно. А чуть подальше отъедь, а там нищета. Людям как-то жить надо. А в армии деньги платят и говорят по радио, что хорошие, какие на заводе или, там, в поле никогда не заработаешь. — С вашим отъездом к дочери проблем не будет теперь? — спросил Лейв. Консьерж вздохнул. — Молюсь, чтобы не возникло. Пока что вроде нет. Билеты у меня уже куплены, бумажки все оформил. Как раз вчера последнюю печать собрал. Успел. — он помолчал недолго. — Вам бы тоже уехать на время. Мало ли, как оно может обернуться. Лейв усмехнулся. — Я там работу не найду. Я и тут то найти не могу. Кому нужны там неизвестные литераторы, раз они и здесь никому не нужны. А за мамину клинику платить нужно. Сам я может и устроился бы. Консьерж вздохнул. — Осторожнее будьте, Лейв. Осторожнее…   Лейв поднялся, медленно бредя, в свою квартиру. Гремучая смесь из страха и стыда сковала разум и тело. Взяв со стола пузырёк пилюлей, подумав мгновение, Лейв принял ещё одну. На улицу выходить было страшно, как будто, как в фантастическом романе улицы заполонили живые мертвецы, убивающие всё живое вокруг. Он побродил бесцельно по квартире, шепотом бормоча: “нет, нет, нет”, — будто отрицание происходящего могло его спасти. Спасти всех. Вернуть мир к нормальности. Он попробовал было сесть за перевод, но первую же строчку не смог перевести, сохранив вложенный автором смысл. Затем вдруг, резко, как удар, на Лейва снизошло спокойствие. Он сидел за столом, разглядывал печатную машинку, красивую, новенькую, купленную в прошлом году на замену прошлой, по неосторожности разбитой пьяной Магни. Он глядел, как пылинки медленно плывут в лучах солнца, пробивающихся между штор и ложащихся яркими полосами на паркет. Он слушал, как размеренно, чётко, успокаивающе тикали часы. На веки навалилась сонная тяжесть. Очень захотелось лечь лицом на прохладную поверхность стола и закрыть глаза. Подумав, медленно, спокойно, что оно и к лучшему, Лейв встал, ощущая свое тело как чужое, добрался до кровати и, не раздеваясь, рухнул на покрывало.   Разбудил Лейва настойчивый стук в дверь. Ему сперва снилось, как он, маленький, стоит перед дверью и стучит в неё кто-то очень хороший, но почему-то Лейв не может дотянуться до замка. Дверь вырастает, тянется вверх и становится совсем исполинской, теряясь где-то в высоте. Затем сон сменился заблуждением, что стук раздаётся с улицы и, почему-то, пора на работу, а на работу очень не хочется. Затем Лейв распахнул наконец глаза и понял, что в дверь стучат и стучат уже долго.  Поднявшись с кровати и ощущая лёгкое головокружение, он подошёл к двери и, наконец отворил. Магни с громким возгласом:  — Ну наконец-то! Я так перепугалась, — бросилась к Лейву и крепко его обняла, обдав щемяще-прекрасным запахом цветов и леса. Нюк вошёл, закрыл дверь и обнял сразу и Лейва и Магни. — Ты что, так крепко спал? — удивлённо спросил он. Лейв прижал к себе Магни, затем крепко обнял Нюка и вздохнул. — Я вчера был таки у врача. И он мне прописал успокоительные пилюли. И я сегодня принял две, вместо одной. И спал как убитый. Простите. Нюк поцеловал Лейва куда-то в ухо. — Спасибо. Хорошо, что поехал к врачу? Что тот сказал? — Что всё это нервы, недосып и богатое воображение, — Лейв развёл руками. —  Ну, и мнительность тоже. — Ну и отлично, — подытожил Нюк. Магни, прыгая на одной ноге, расстегнула ремешок одной туфли. Затем повторила этот же номер с другой. Босиком, она прошла на кухню и поставила чайник. Нюк всё обнимал Лейва и не хотел отпускать. Лейв подумал, что Нюку, при всём его уверенном в себе виде, тоже и страшно и стыдно и плохо. — Я уверен, — произнёс он негромко, — этот кошмар не может продлиться долго.  Нюк кивнул и взъерошил Лейву волосы. — Ой, а откуда такие красивые пирожки? — спросила Магни. Она вышла в гостиную с надкушенным пирожком в руке. — Вкусные. С яблоком и корицей. Лейв отлепился наконец от Нюка. — Ранка привезла. Она у меня была в гостях утром, - пояснил Лейв про пирожки. Магни удивлённо вскинула брови и откусила от пирожка снова. — Школьница? — удивился Нюк. Лейв усмехнулся. — Нюк, у меня к тебе просьба. Не дразни её больше школьницей. Она действительно на это обижается. У неё очень неприятные воспоминания о школе и всём, что с ней связано. Нюк примирительно поднял руки. — Разумеется. Что же она раньше не сказала. — Бывает сложно говорить о таком с теми, кто дразнится, — объяснила Магни и вытащила из сумки Нюка увесистый бумажный пакет. — Мы сегодня скинулись и купили маленький кусочек надежды, — сказала Магни. Лейв удивлённо поднял брови. — А они есть в продаже? Нюк хитро подмигнул. — Есть, если знать, в каком отделе искать. Магни жестом фокусника, извлекла из пакета пузатую тёмную бутылку виски. Над затейливой этикеткой красовались, вплавленные в стекло три обезьяны с крылышками, летящие одна над другой. — Это не счастье, это алкоголизм, — разочарованно произнёс Лейв. — Ты не понимаешь, — сказал Нюк. — Эта бутылка не для того, чтобы её сейчас взять и выпить. Эту бутылку мы выпьем в тот день, когда сдохнет чёрт, который сегодня начал войну. До этого дня она будет стоять в твоём буфете и день этот самим фактом своего существования приближать. Лейв охнул и взял в руки холодную, тяжёлую бутылку. Она показалась теперь наполненной неким волшебным и зловещим эликсиром.  — Принято, — воскликнул Лейв. — Это действительно уже похоже на план и маленький сквознячок надежды. Бережно неся бутылку в руках, Лейв отнёс её к буфету и поставил посередине верхней полки, под стекло. — Давайте возьмём с собой пирожки, чайник и граммофон и пойдём все вместе лежать в постели, — предложила Магни. — Очень плохо сегодня, — добавила она жалобно. — Очень хочется тепла и разговоров. Лейв не медля, без слов отправился переносить граммофон в спальню. Поставили большую пластинку великолепной Нины. Взбили подушки. На столике рядом с кроватью разместили чай, пирожки и пепельницу, распахнули шторы и устроились на кровати. Лейв положил голову Нюку на плечо и прикрыл глаза. Магни устроилась по другую сторону от Нюка, прижавшись к нему, как напуганный ребёнок. — Что будем делать? — спросила она. — Не сейчас, а вообще… — Ждать. Жить. Бороться за то, чтобы жизни наши продолжали иметь смысл, вопреки действиям мразей в правительстве, — произнёс Нюк мрачно. — Бегать от военкомов… — добавил Лейв. — Что мне будет сложно, потому что я в этой квартире зарегистрирован. — И мне, — вздохнул Нюк. — Я на госслужбе, получается. Университет же. —  Я квартиру, наверное, всё же сдам, — подумав, произнёс Лейв. —  И сниму что-нибудь маленькое поближе к кампусу и матушкиной клинике. — Ты умрёшь жить не в центре, — заметила Магни. — Ну нет. Не такой уж я… — Пижон — предложил слово Нюк.  Лейв поморщился, но кивнул. — Вот бы нам вместе снимать квартиру, — мечтательно произнесла Магни. — давайте попробуем найти коммуналку и снять её так, будто бы мы не знакомы. — Можно попробовать… — произнёс Нюк задумчиво. — Но политработник всё равно на учёт поставит.  — У меня был где-то номер одного фантастического придурка, — сказала Магни, — который очень ловко умел подделывать документы. — Это уже уголовное преступление, — заметил Лейв. Магни фыркнула. — Бегать от армии — тоже уголовное преступление.  — Согласен, — Нюк поцеловал Магни в макушку, — я лучше отсижу в тюрьме, чем пойду убивать. — И я, — печально согласился Лейв. Нюк и его поцеловал в макушку. — Может попробовать уехать? — предположил Лейв. — Мыть посуду и таскать грузы? Кому нужны выпускники литературного за границей? — возразил Нюк. — Так мы и тут скоро будем мыть посуду и таскать грузы, — Лейв потянулся за сигаретой.  — Сам знаешь, что нет. Бумажки перекладывать всегда можно куда-то устроиться. И халтура будет, никуда не денется. Лейв подумал, кивнул и прикурил папиросу от спички.  — Мне как-то за матушкину клинику платить надо. Мытьём посуды я столько не заработаю, это правда. Нюк забрал у Лейва папиросу. Лейву пришлось прикуривать следующую. — Вьёрн устроил пикет сегодня, мне Ранка рассказала. — поделился он. — Вьёрн странный, но я не прекращаю им восхищаться, — сказала Магни. — Но это жертвенность. Причем имеющая смысл только для него самого. В новостях об этом не напишут. Изменить его пикет ничего не изменит, потому что тем, кто над нами царствует наплевать, кто из нас что думает. А вот сам Вьёрн может пострадать. — Он и пострадал, — Лейв вздохнул. — Его побили и задержали.  Магни забрала у него вторую папиросу. — О чем я и говорю. Если полиция избивает людей на улицах прямо при всех, то какой плакат о том, что всё неправильно, может быть красноречивее этого зрелища? — Хрипло сказала Магни и уткнулась лицом в плечо Нюка. Лейв прикурил третью папиросу и, наконец, затянулся. Нюк гладил Магни по голове. Лейв улёгся, свесив ноги с кровати и положив голову Нюку на бедро. Нюк провёл пальцами по его губам и подбородку и почесал его за ухом, будто кота. Какое-то время курили молча, пока Нюк не произнёс: — Бессилие. Лейв вздохнул глубоко и ответил: — Да. Бессилие. — Невыносимо, — добавила Магни. — Я вас люблю, — сказал Лейв. — И это чувство, я уверен, протащит меня живым через всё дерьмо, какое случилось и может ещё случиться. — И я вас люблю, мальчики мои, — призналась Магни хрипло. Её нос и веки покраснели, а глаза блестели от слёз. — И я за вас любого порву в клочья. — И я вас люблю… Безумно. Отчаянно, — признался Нюк.   Уехали Магни с Нюком поздним утром. Нюку нужно было на кафедру, у Магни была связанная с её университетской халтурой встреча. Лейв, чувствуя всё ещё тепло в груди от недавних объятий без дела слонялся по квартире, перекладывал вещи, убирал накопившийся мусор. Вытряхнул пепельницу и блюдечко с окурками. Несмотря на выпитую с утра чудо-пилюлю было неспокойно. И причину этого беспокойства Лейв никак не мог понять, пока вдруг не поймал себя на том, что думает о маме. Не о той, что прожигает злым взглядом, а о той, что смотрит с любовью, той, у который особенный голос, звучайщий из самого детства. Той, какой она была в моменты радости и безмятежности и той, какой она бывала всё реже и реже.  Лейв вздохнул и отправился в ванную бриться. Из зеркала на него смотрел ничего не выражающим взглядом слишком повзрослевший мальчик с блестящими глазами. Лейв отогнал от себя мучительные мысли, умылся, аккуратно и неспешно побрился, затем оделся в свежее и вышел из дома. Он собрался съездить в клинику и маму навестить. Денег на такси было жалко, поэтому добираться до клиники Лейв решил на трамвае. Полуденный город был увешан флагами. На трамвайных остановках, свеженаклеенные, уже висели плакаты с которых куда-то вдаль смотрел крепкий и бритый мужчина в военной форме. Лицо у него было неприятно-квадратное и призывал он быть патриотами и идти на контрактную военную службу. В трамвае было необычно пусто сегодня. Лейв сел в самом конце и смотрел в окно на проезжающие мимо дома, скверы, магазины, площади и прочие неотъемлемые атрибуты большого города. Лейв любил свой город. Лейв любил его шум и его запахи, дневную суету, ночные огни. Любил ли Лейв свою страну? Он любил детские книжки, известные здесь каждому, любил анекдоты и скороговорки, любил язык с его нелепостями и разнообразием. Он любил даже народную музыку и считал красивыми народные танцы. Не любил он, когда всё это, нелепо и неумело, кто-либо пытался использоваться в пропагандистских целях. Не любил он слово и понятие “народ”, не любил утверждение, что страна должна быть “сильной”, не выносил на дух разговоры о патриотизме. Не было никакого патриотизма ещё лет двести назад, эта вредная идея была придумана совсем недавно по историческим меркам. Смотреть на город из под палки радующийся войне было тошно и страшно. И, казалось, что эти чувства пронизывали этот город. Казалось, что люди особенно молчаливы сегодня. Молчаливы и напуганы.  В старом парке вокруг клиники уже гуляли пациенты, сидели на лавочках, общались тихо, наслаждались ярким дневным солнцем. Стараясь никого не побеспокоить Лейв прошел к зданию по главной аллее.  В приёмной его встретила Торарна. Она стояла за стойкой администрации с красной телефонной трубкой, прижатой плечом к уху. Увидел Лейва она трубку положила и воскликнула. — Лейв, здравствуйте! — воскликнула она. — Я как раз вам звоню. Предчувствие чего-то нехорошего разлилось в груди. Лейв глубоко вдохнул. — Что-то… случилось? — спросил он. — Пойдёмте, — Торарна вышла из-за стойки и, придерживая Лейва за плечо повела его вглубь здания, в сторону кабинета главврача. — Вам доктор расскажет подробнее. Но матушке вашей нездоровится.  Лейв, чувствуя как разрастается в груди злая, болезненная тревога, следуя за Торарной украдкой достал из кармана пузырёк с пилюлями и на ходу одну из них проглотил.   Лечащий врач матери, он же и главврач клиники встретил Лейва особенно предупредительно и ласково. — Как ваше самочувствие Лейв? — поинтересовался он. — Принимаете таблетки? Лейв кивнул. — Да… и по-моему стало получше. Скажите, а что с мамой? — сразу перевёл Лейв разговор в нужное ему русло. Врач кивнул, понимающе. — Ночью у неё начался бред. И очень нетипичная для её заболевания картина бреда. Я предполагаю малую сосудистую катастрофу.  Лейв молча смотрел на врача. Тот тоже молчал. — Это очень опасно? — спросил Лейв. — Сейчас её физическое состояние не вызывает опасений, — уклончиво ответил врач. — Но развитие может быть разным. — Её можно увидеть?  Врач кивнул и поднялся. — Давайте её навестим.   Мама была у себя в палате. Они сидела в кровати, бледная и осунувшаяся. Медсёстры подложили ей под спину несколько подушек. Руки, необычно сегодня старые и морщинистые, она сложила перед собой на одеяле. Слегка запрокинув голову, подняв острый подбородок она смотрела куда-то вдаль. Лейв подошёл тихо, с замиранием сердца глядя, какой постаревшей она выглядит и какое растерянное и доброе у неё сейчас лицо. — Вы выходите, может вам чаю? — проговорила она, не переводя взгляда. Лейв понял, что эта фраза обращена не к нему и не к врачу.  — Мама, — тихо сказал он, — с кем ты разговариваешь? — Лейв, — мама медленно, как показалось, с трудом перевела взгляд на Лейва, — смотри, это моя гримёрша.  — Где? — спросил Лейв и его голос дрогнул. — Вон там, прячется за занавеской. Я предлагаю сделать ей чаю. Лейву очень захотелось маму обнять, но он не решился. — Она тебя не обижает? — почему-то спросил он. — Нет. Она хорошая. Мы разговариваем, — сказала мама. Голос её звучал слабо. — Она перевела взгляд на Лейва и еле заметно улыбнулась ему, грустно и ласково. Медленное протянув в его сторону руку, она сказала: — Какие красивые волосы… — затем её взгляд снова устремился куда-то вдаль и она перестала Лейва замечать.   Врач обещал держать в курсе. Он заверил, что физические показатели его пациентки в норме и за ней пристально, постоянно наблюдают. Лейву же было плохо, он чувствовал, что глаза его слезятся. Улыбка мамы, нежная и странная не выходила из головы и образ этот безжалостно разрывал сердце на части. Солнце уже перевалило зенит и катилось теперь к закату. Лейв ждал трамвая довольно долго и в нём на этот раз было людно. Усевшись на свободное место в задней части, Лев прислонился виском к окну и думал о маме. Только она умела его успокаивать. Увы, ни Магни, ни Нюк не могли одним лишь словом и взглядом развеять любые страхи и волнения Лейва, а она могла. Она могла любую проблему, пусть страшную, пусть грандиозную назвать пустяком, на который не надо обращать внимание и Лейв ей поверил бы. Мама очень редко обнимала его, что в детстве, что позже, когда он приезжал её навестить в клинику, но, когда она была ласковой с ним, её голос обволакивал и дарил чувство детства, солнца и безмятежности. На половине пути в салон зашла шумная компания молодых парней. Они пили, не скрывая бутылки с чем-то крепким, которую они передавали по-кругу. У двоих из них, как плащи, красовались на плечах государственные флаги. Рассевшись неподалёку от Лейва, они принялись скандировать первые строчки гимна. Большинство пассажиров ретировалось в переднюю часть трамвая. Лейв остался позади и решил просто выйти на следующей остановке и подождать другой трамвай. Он поднялся и подошёл к двери, в ожидании остановки. Это привлекло внимание шумной компании. — Эй, — к Лейву подошёл и повис на перилах крупный бритый парень, — выпей с нами за наших ребят там, — он протянул ему бутылку то ли коньяка, то ли виски. Лейв не разобрал, что на этикетке. — Нет, спасибо, — отказался Лейв. Он уже видел, как приближается остановка. Было очень неуютно в сложившейся ситуации, хотелось побыстрее сбежать отсюда. — А он из тех кто бегать от призыва будет, — сказал кто-то из компании. — Это не хорошо, — бритый парень с бутылкой взял Лейва за рукав, — ты патриот вообще? Или ты гнида либеральная? Двери наконец отворились и, дёрнув рукой, Лейв выскочил из трамвая. Но не успел он отойти и обернуться, как получил сильный удар в спину и, потеряв равновесие, упал на асфальт. Компания выгрузилась из трамвая вслед за ним и Лейв, перевернувшись на бок успел увидеть, как, не выпуская бутылку из рук бритый парень замахнулся ногой и ударил его, лежащего, в живот. Кто-то заулюлюкал страшно, кто-то заорал “так его” и последовал второй удар, пришедшийся в бедро. Лейв обхватил голову руками, подтянул ноги к животу, в панике пытаясь избежать оглушительно больных ударов и закричал. Последовал ещё один удар в бок, затем раздалась пронзительная трель свистка постового. — Эй, эй! А ну отошли от человека! — прокричал кто-то. Нападавшие, с разочарованными возгласами разошлись и, судя по всему, отступили. Глаза застилали слёзы и Лейв толком ничего не видел. Он шумно дышал, лёжа в пыли, прижимая руки к животу. Рядом опустился человек в полицейской форме. — Вы как? Давайте помогу подняться. Потянув Лейва за руку, он поднял того на ноги и, усадил, с помощью нескольких прохожих на скамейку на остановке. По пыльным щекам Лейва сами собой текли слёзы. Он ощущал, как паника и животный страх понемногу начинают отступать. Хотелось рыдать. Уткнуться в этого незнакомого полицейского и реветь как маленький, обиженный ребёнок. Ушибленные живот и бедро болели, но, ощупав себя, Лейв понял, что ничего, скорее всего, не сломано. — Спасибо, — сипло поблагодарил он постового и достал из кармана раздавленную пачку папирос. — Спасибо, что помогли. — Да совсем распоясались сегодня, — проворчал полицейский, стоя рядом и разглядывая Лейва. — Решили, что всё теперь можно. Лейв кивнул, прикурил и предложил постовому папиросу. Тот согласился. Молча курили. Лейв смотрел на трясущуюся свою руку со стёртыми до крови об асфальт костяшками. Его трясло и было тошно.   Домой Лейв добрался на такси и, похоже, глядя на порванный и пыльный костюм Лейва таксист до последнего не верил в его платежеспособность.  Скинув прямо в гостиной одежду на пол, Лейв отправился прямиком в душ. Горячая вода, смывая пыль и обостряя боль как будто разрушила какую-то плотину отстранённости от произошедшего и Лейв сел на кафельный пол и заплакал. Плакал от боли, от обиды, от бессилия, от жалости к себе. Плакал от ненависти к грубой силе, от любви к маме и от недостатка этой любви. От накатившего чувства одиночества и собственной никчёмности и слабости. Плакал долго, то стихая, то снова проваливаясь в ад болезненных переживаний. Выбравшись, наконец, из ванной комнаты Лейв, как был в халате, добрался до постели и долго лежал там, поджав ноги к груди и уткнувшись лицом в подушку. Сон не шёл, а облегчение не наступало. Он чувствовал и тело своё и всю свою суть осквернёнными и испытывал за это вину. Немного, наконец успокоившись, охая от боли в боку, он поднялся, кряхтя, оделся и побрёл варить себе кофе. Очень хотелось отвлечься. Радио Лейв включать побоялся. Вместо этого с чашкой кофе и новой пачкой папирос он сел за печатную машинку и попробовал было продолжить перевод, но дело шло из рук вон плохо. Лейв промучился так около часа, прежде чем его отвлёк стук в дверь. Дверь Лейв не открыл, стыдясь собственной трусости.  — Кто-там? — крикнул он. — Вас к аппарату! — раздался голос консьержа из-за двери. Лейв взглянул на часы. Был уже вечер. Сунув ноги в домашние туфли, он вышел из квартиры и не так ловко, как обычно, побежал вниз по лестнице, прижимая больной бок. Звонил Вефус. Вопреки неловкому непониманию, как с ним теперь, после начала этой кошмарной войны, разговаривать, Лейв был рад звонку. — Не хотите ли приехать сегодня в гости, Лейв? — предложил Вефус. Лейв хотел. И более всего Лейв не хотел быть сейчас один на один со своими травмами и сожалениями. — С удовольствием! — воскликнул он. — Скоро буду.   У Вефуса снова были и мидии и коньяк. И уютный абажур над столом. И тихо, с хрипотцой звучал джаз из динамиков современного проигрывателя. Ни слова сегодня в разговоре не было произнесено ни про войну, ни про современное общество. Вефус расспрашивал Лейва про институтские его годы. — О, я был мрачным. И хотел казаться таинственным, — рассказывал Лейв, — носил чёрное. Впрочем в моё оправдание можно сказать, что я не один там такой был. Но, благодаря матушке, я в чёрном смотрелся хорошо. — Всё забывал сказать, — произнёс Вефус, улыбаясь, — что вы и правда весьма красивы. Вам бы стать актёром. — О нет… — Лейв рассмеялся. — мама всегда была резко против. Мама любила своё мастерство, но ненавидела актёров. И режиссёров. Режиссёров, пожалуй, ещё больше чем актёров. — Взглянув ненароком на часы, Лейв допил коньяк из рюмки, закинул в рот оливку и достал из кармана пузырёк с пилюлями. — Был недавно у врача. У психиатра, — пояснил он откровенно. — Из-за головных болей и расшатавшегося воображения. Мне прописали эти успокоительные монпансье и, действительно, успокаивают. Тревоги меньше и сон лучше. — Лейв достал пилюлю из склянки и завернул крышку. — Можно посмотреть? — спросил заинтересованно Вефус. Лейв протянул ему пузырёк. Вефус какое-то время, прищурившись, читал мелкий шрифт на этикетке. — А вы уверены, что их стоит пить с алкоголем? — спросил он. Лейв пожал плечами, наполнил свою рюмку коньяком и запил им пилюлю в беспечном и хулиганском порыве. — Храбро! — воскликнул Вефус, — и легкомысленно. Впрочем… — он вернул Лейву пузырёк и тот убрал его в карман. Вефус выпил с ним за компанию и наполнил рюмки. — А вы сами не хотели стать актёром? Лейв пожал плечами. — По-моему нет. Я толком не помню уже. В любом случае писать и хотеть быть писателем я начал очень рано.  — А когда вы написали первый рассказ? — заинтересовался Вефус. Лейв задумался. — Лет в восемь. Это был короткий рассказ про лодочника, который везёт через реку души умерших детей. — Сильно! — воскликнул Вефус. — Я подозреваю, что детских книг у вас в доме было немного. Лейв рассмеялся и кивнул. — А я был не очень общительным ребёнком и друзей у меня было мало, поэтому я старательно пытался читать философов, когда все мифы и биографии закончились.  — Я совершенно не удивлён, — Вефус улыбнулся и продолжил, заинтересовано: — в институте пользовались популярностью? Лейв отмахнулся. — Нет, конечно… Хотя. Наверное когда уже был на старших курсах, определенному количеству первокурсниц я был интересен. И ещё со мной флиртовал замдекана по работе со студентами. Очень странный тип, не лишённый, впрочем, обаяния. Меня это жутко смущало. — И пугало, наверное? — предположил Вефус. — Да нет. Не думаю, что там был хоть какой-нибудь повод для испуга. Тем более запрещенными нынче любовными пристрастиями нас, студентов литературного, напугать было сложно. Если выкинуть из программы всех писателей в этом замеченных, то у нас и половины отечественной литературы не останется. — Тонко подмечено. — Вефус отсалютовал рюмкой. — Значит в институте вы занимали умы первокурсниц, — вернулся он к предыдущей теме. — Да. И писал стихи с налётом эдакого мрачного эротизма. И умел недурно их читать, не краснея. На деле же, я, признаться, был очень скромным. Да и сейчас я не образец раскрепощённости. Но тут уже est quid est. (есть что есть)  — Еst quid est, — с улыбкой повторил Вефус. — Прочтёте что-нибудь из своих стихов? — Нееет… — протянул Лейв. — Я прозаик. Не считаю, что мои стихи были особо хороши. К тому же они были ужасающе наивны. — В этом тоже есть своя прелесть, — возразил Вефус.  — Категорически нет. Никаких стихов, особенно под коньяк. Под коньяк я мог бы вам почитать что-нибудь из прозы, но благо рукописи я с собой не вожу. — А на память? Лейв задумался. В голове всё плыло и мысли обрывались, набегая одна на другую. Было зато весело и просто. — Я недавно сел писать… Хотя. Знаете, у меня есть тайна. Я занимаюсь переводом книги, которую переводить нельзя. То есть и читать нельзя. — Лейв почувствовал, что говорить стало сложно и это раздражало. — Ужасно запрещенная книга, — Лейв рассмеялся. Вефус, кивнул, глядя внимательно и заинтересованно, а затем поднялся. — Продолжайте… — О нееет. Вы меня же не арестуете? Хотя, глупости, вы же не полицейский. Вефус навис над Лейвом, рукой опершись о стол. Лейв удивлённо на него посмотрел. Вефус сухой и горячей ладонью взял Лейва за подбородок и запрокинул ему голову, а затем поцеловал. Лев опешил, но тут же стало смешно. Поцелуй пах коньяком и папиросами. В голове всё путалось и он понял, что и двигаться ему сложно. Он целовался с Вефусом и, кажется, довольно раскованно целовался и это его очень забавляло.  Вефус отстранился, ухватил Лейва подмышки и выдернул из кресла, заставив встать. Лейв повис на нём, обхватив за шею. Стоять самостоятельно оказалось очень сложно. — Да вы ещё тот развратник, — рассмеялся Лейв. — А ещё полковник! Или подполковник? — Полковник, — подтвердил Вефус, прижался к Лейву бёдрами и горячим, мокрым прикосновением поцеловал того в шею. — Пойдем, мой хороший, отведу тебя в постель.   Ранним утром Лейв ехал домой на такси, его мутило. Он не помнил большую часть минувшей ночи, но отдельные, всплывающие в памяти кадры заставляли его отчаянно краснеть и пытаться думать о чем угодно, только не об этом. Лейв сидел на заднем сидении автомобиля, обхватив себя руками, и прислонив больную голову к прохладному стеклу окна. Он не мог отделаться от снедавшего его желания срочно помыться, несмотря на принятый утром душ. Белые успокаивающие пилюли, принятые с коньяком сыграли с ним поистине дурную шутку. Не менее одиозную шутку выкинул и Вефус, легко воспользовавшись малоосознанным состоянием Лейва. Лейв не был ночью без сознания — он был вполне деятелен и теперь об этом отчаянно жалел. В машине укачивало, трещала голова и болело, казалось, всё тело, покрытое синяками после вчерашнего избиения. И тело это казалось Лейву не просто грязным, а окончательно испорченным, не годным более для жизни в нём, нестерпимым.  Такси остановилось у подъезда и, расплатившись, Лейв с трудом выбрался на свежий воздух. Чуть не запнувшись на ровном месте, он опустился на скамью у парадной, посидел с закрытыми глазами, глубоко дыша, пока не отступила тошнота и закурил. Содранные вчера об асфальт костяшки пальцев покраснели и болели. Рука, в которой была зажата папироса, подрагивала. Лейв смотрел угрюмо на тлеющий кончик папиросы и не знал, что делать дальше. И нужно ли что-то делать.  Вефус утром был обыденно-спокоен и доброжелателен и Лейв, растерявшись, не знал, как реагировать, не понял, было ли случившееся чем-то неприемлемым или же наоборот, чем-то в чём оба были накануне вечером обоюдно заинтересованы. И только оставшись наедине с собой Лейв понял, а вернее почувствовал, что именно произошло. И это было плохо. Отвратительно всё это было. Вздохнув, Лейв поднялся на ватных ногах. Всё тело отозвалось болью. Выкинув в урну окурок Лейв поплёлся к своей квартире.   Раздеваясь в ванной, перед зеркалом, Лейв увидел на своей шее два ярких, свежих засоса и его передёрнуло. Снова подступила тошнота. Со злостью скомкав и кинув рубашку на пол Лейв залез под душ и долго ещё пытался смыть с себя ощущение чужих прикосновений, но не получалось. Горячая вода взбодрила, синяки и ссадины начали болеть ещё сильнее. Шипя от боли, Лейв насухо вытерся полотенцем, влез в халат и вышел из ванной. Тут же он в спальне оделся — оставаться обнаженным даже под халатом было невыносимо. Он казался сам себе мучительно уязвимым сейчас. Порывшись в аптечке, Лейв нашел обезболивающие таблетки и выпил сразу две, запив водой прямо из чайника.  Спать не хотелось. Есть — тоже. С пачкой папирос и блюдцем вместо пепельницы Лейв уселся, кряхтя, на пол у окна. Светало. Розовые лучи солнца проникали между домами и деревьями, придавая городу нарядный, почти праздничный вид. Он казался чистым, почти невинным, будто не было в нём вовсе ни насилия, ни радующихся войне людей, ни душевных болезней, ни нелепых смертей. Лейву захотелось отчаянно, чтобы розовые лучи осветили и его, очистив от синяков, от отметин на шее, от тягостных воспоминаний и переживаний. Но рассветное солнце не доставало до его окон. Он почувствовал, что по щекам текут слёзы и не стал им мешать. Он курил папиросы одну за другой, смотрел на город и мечтал о безмятежности, о невинности и о спокойствии. — Идиот, — выдохнул он и зажмурился как от боли. — Какой же я идиот! Нюк ведь всё это время был прав насчёт Вефуса. Почему так сложно было отнестись к его словам серьёзно, без шуток? Почему Вефус этот, взрослый, скрытный человек из другого мира, человек причастный, а Лейв был в этом уверен, к преступлениям и аморальности нынешней власти, так подкупал тем не менее своим интересом, своими вопросами, своим внимательным обхождением?  Всхлипнув, Лейв затушил папиросу и не без труда поднялся. Начал болеть живот от таблеток, принятых натощак и снова затошнило. Шатаясь, Лейв дошёл до кухни и съел всухомятку один из пирожков Ранки. Стало полегче. Постояв с минуту над джезвой на плите, он решил, что кофе ему без надобности и надо попробовать поспать. Добравшись до кровати он, как был в одежде, упал на постель и почти сразу же провалился в сон.   Когда Лейв проснулся, солнце уже спешило к закату. Запахи лета и жары доносились из открытых окон. В голове было пусто и тело, ещё не потревоженное после сна, не мучило болью. Ужасно хотелось есть. Полежав ещё немного, Лейв осторожно сел. Заболел сразу же отбитый бок, заныли спина и руки. Лейв простонал сквозь зубы и с усилием поднялся. Добравшись до кухни он поставил на огонь чайник, сжевал ещё один пирожок, принял, разворошив аптечку, ещё две таблетки от боли и отправился в ванну умываться и бриться. Засосов на шее не было. Лейв расстегнул и спустил рубашку и тщательно осмотрел свои шею и плечи. Никаких следов, оставшихся от прошлой ночи не было. Сердце забилось быстрее и дыхание перехватило. Лейв ощутил почти благоговейный страх, как от столкновения с чем-то непознаваемым и всеобъемлющим.  Застегнув рубашку, он вышел из ванной, сунул ноги в домашние туфли и, выбежал из квартиры. Кряхтя от боли, но не желая медлить, Лейв побежал вниз по лестнице к телефонному аппарату. Добравшись, он набрал номер Вефуса. — Слушаю вас, — раздалось в трубке. Лейв вздрогнул и мгновение не мог заставить себя что-то сказать. — Это Лейв, — хрипло произнёс он. — О, Лейв, здравствуйте! — раздалось на том конце. — Вефус, — сказал Лейв неуверенно, — у меня к вам странный вопрос… Скажите, мы когда в последний раз с вами виделись? — Так, дайте подумать, — произнёс Вефус. — По-моему в прошлую среду. А что? Лейв ахнул и глубоко вздохнул. — Запамятовал. Просто, — выдавил он из себя. — Не хотите ли приехать сегодня в гости, Лейв? — тем временет спросил Вефус. Лейв помолчал и ответил: — Нет, — и повесил трубку.   Дома, Лейв достал из буфета золотистую мамину чашку, поставил её на стол в гостиной рядом с фиалкой и долго сидел за столом переводя взгляд с бодрого зелёного кустика на целую, без единой царапины фарфоровую чашечку. Какие бы шутки не шутила с ним, с Лейвом, вселенная, она была при этом настроена серьёзно. Или же, допустил Лейв, безумие его достигло того предела, за которым грани между воображением и реальностью уже не существует. Но и тот, и другой вариант, казались сейчас спасительными. Закрыв глаза, Лейв из-за всех сил захотел, чтобы война эта, слёзы, кровь на асфальте, флаги наброшенные как плащи, пьяные песни на улице, чтобы всего этого не существовало. Чтобы всего этого не случалось. Но, горько усмехнувшись, он открыл глаза, понимая, что ничего не получится. Потому что ни к началу войны, ни к разгулу насилия никакого отношения он, Лейв, никогда не имел и не имеет. Как не мог он не допустить этого в прошлом, так и не может остановить это сейчас.  За дверью Лейв услышал шаги и понял, что сейчас последует стук в дверь. Стук раздался. За дверью был консьерж и звал к аппарату. Больше всего, спускаясь по лестнице, Лейв опасался, что это звонит Вефус. Но в трубке он услышал голос матушкиного врача. — Лейв, —  на том конце повисла пауза, —  мне очень жаль вам это сообщать. Я очень сожалею, ваша мама сегодня скончалась. Примите мои искренние соболезнования. Лейв стоял, с силой сжимая трубку и молчал. На том конце линии тоже была тишина. — Спасибо… — выдавил из себя Лейв невпопад неуместное слово. — Вам сейчас позвонит Торарна и сориентирует, — добавил врач. —   Ещё раз, очень вам соболезную. Двигаясь медленно, как в воде, Лейв повесил трубку и остался стоять перед телефонным аппаратом. Он ничего не чувствовал. Он не знал, что нужно чувствовать. Звонок Торарны не заставил себя ждать.  — Лейв, примите мои соболезнования, — печально сказала она. — Спасибо, — безжизненно проговорил Лейв. — Мы уже вызвали сотрудников морга, — продолжил Торарна. — И… вам надо будет заплатить за этот месяц и ещё, нужно оплатить стоимость матраса. Мы сжигаем матрасы, на которых умирают пациенты. Лейв нервно хмыкнул, а потом вдруг рассмеялся сухо и невесело. — Простите, — пробормотал он. — Да… Сколько там получается. Торарна назвала довольно внушительную сумму. — Хорошо, — кивнул Лейв. — Я сейчас приеду.   Когда он приехал в клинику, тело мамы уже увезли и он был этому рад. Он не хотел видеть её мёртвой. Никогда. Торарна поила его чаем, и подробно и долго объясняла, что нужно делать дальше. Какие нужно куда занести документы, куда съездить, с кем договориться. Лейв слушал всё это, пропуская мимо ушей и только попросил номер похоронного бюро, с которым работала клиника. Почти все деньги, что у него были, он отложил сегодня на то, чтобы всё сделали без него, чтобы осталось только явиться на кремацию. А потом необходимо будет найти работу, потому что денег останется недели на две, не больше. Нюку Лейв позвонил только глубоким вечером, когда вернулся домой. Они с Магни приехали через час, привезли еду и папиросы. Пока Нюк, полный решимости накормить Лейва горячим, хозяйничал на кухне, Магни сидела с Лейвом у окна. Он лежал, положив голову ей на колени и она гладила его по холодному лбу. — Я ничего не чувствую, — поделился он с ней. — Потому что пока что рано, — ответила она. — Ты начнёшь, но понемногу и постепенно. Это нормально. — Знаешь, она была… очень хорошим человеком. Но плохой матерью, — сказал он и тут же почувствовал стыд за свои слова. — Хороших родителей, я думаю, вообще мало, — ответила Магни. — Этому же нигде не учат. К сожалению. — Я был у неё вчера, — Лейв вздохнул и закрыл глаза. — Она… она была не в себе, но она протянула ко мне руку, как будто хотела погладить по лицу. И сказала, что у меня красивые волосы. И это последнее, что я от неё слышал. — Это было с любовью, — нежно произнесла Магни. — Это хорошо. Лейв прерывисто вздохнул и глаза наполнились слезами, впервые за этот вечер. — И всё вчера мне говорило о том, что… всё пошло наперекосяк.  — В мире что-то навсегда ломается, когда умирают любимые. Мы всегда слышим этот треск. И всё идёт наперекосяк. И это нормально. Ты научишься с этим жить. А мы с Нюком тебе поможем. — Как ты справлялась, когда… — Лейв осёкся, не желая произносить слово “умерла”. — Я пила. И кутила и много плакала, — сказала Магни. — Но это мой способ. И у меня тогда ещё не было вас. У меня никого не было. А ты найдёшь свой, с нами. Магни прикурила папиросу и вложила её в искусанные и обветренные губы Лейва. — Мне стыдно, — прошептал Лейв. — Я чувствую какое-то облегчение, вместо того, чтобы рыдать. — Это не значит, что ты её не любил. Ох, поверь мне, я знаю, что ты любил её безумно. Просто Лейв, она болела. И ты тащил на себе её болезнь, чувство вины и оплату клиники. Это совершенно неудивительно, что ты чувствуешь облегчение. Это тоже нормально. Лейв подумал было, что нужно рассказать о том, как его избили вчера и о том, что случилось после в квартире Вефуса, но всё это показалось таким неуместным сейчас. — Она умела меня успокоить. Всегда. Умела делать проблемы неважными и высмеивать то, что меня пугало. Теперь никто так уже не сможет… — Ты сможешь, — ласково сказала Магни. — Ведь она научила тебя этому. Ты сам теперь можешь делать проблемы неважными и высмеивать то, что тебя пугает.  — Ты хоть капельку веришь в загробную жизнь? — спросил Лейв. Магни покачала головой. — Нет. А ты? — Я хотел бы сейчас, но не получается. — Это не страшно, не быть, — сказала Магни. — Это никак. Это настоящий покой. После смерти нас всех ждёт то же, что было с нами до рождения. Ничего. И это не страшно. Лейв вздохнул и закрыл глаза. Он взял ладонь Магни и прижался к ней губами. Кожа её была нежной и прохладной и пахла чем-то свежим и весенним. Нюк позвал ужинать. Он сварил куриный суп и наделал сэндвичей и намерен был проследить, чтобы Лейв, за последние дни осунувшийся и побледневший, непременно плотно поел. Вкуса Лейв не чувствовал, но действительно понял, что ужасно голоден. Нюк внимательно наблюдал за тем, как Лейв ест. — Что это? — спросил он и дотронулся прохладными пальцами до содранных костяшек на руки Лейва. Лейв усмехнулся невесело. — Вчера в трамвае ко мне привязались отморозки. Ну, и швырнули на асфальт. Вот, содрал. Нюк выругался. — Ужас, — вздохнула Магни, потянулась к Лейву и поцеловала того в висок. — Так много людей радуются тому беспределу, который сейчас начался… — произнёс Лейв удручённо, — и мне страшно, неужели мы в таком меньшинстве? — Ничего подобного, — возразил Нюк решительно. — Просто мудаки имеют свойство звенеть мудями очень громко. И за этим звоном нормальных людей не слышно. А их большинство, поверь мне. — Я тоже так думаю, — согласилась Магни.  — Мама всегда говорила, — улыбнувшись грустно, произнёс Лейв, — Лейв, девяносто пять процентов людей — идиоты. Но в большинстве своём незлобливые.  — Мудрая женщина, — сказал Нюк.  — Она не любила людей, — вздохнул Лейв. — Она любила сценарии и книги. И уважала костюмеров и гримёров. Никогда не гналась за материальным, но очень любила красивые вещи и вообще красоту. Ей была важна красота. — Она и сама была невероятно красивой, — сказала Магни. Лейв усмехнулся. — Она говорила: это моё лучшее наследство тебе. — Эта не вся правда, — сказал Нюк. — Ещё она тебе передала чувство вкуса, справедливость, умение тонко чувствовать и фантазировать. И много других хороших черт. Лейв вздохнул и кивнул. Магни принялась убирать со стола. Лейв, вопреки возражениям вызвался мыть посуду. Нюк помолчал, какое-то время, а затем сказал: — Не вовремя это, но. Меня сегодня вызывал ректор, сказал, что придётся вступить в партию. И я забрал документы из института.