Крепче любой цепи

я, высунув язык, порвав поводок, на твой любой призыв бегу со всех ног,

вою на луну, пытаюсь взять след,

на воле как в плену, когда тебя нет.

«Ты сумасшедший», — хочет сказать Арсений. Безумный. Поехавший. Все это время он трахался с человеком, у которого нет ни совести, ни морали, ни понимания границ допустимого. Это ведь невозможно, правда? Он этого не сделает. «Ты сумасшедший», — хочет сказать Арсений, но не может: во рту намертво держится кляп. На самом деле, когда Арсений забирал заказ с маркетплейса, гадая, знает ли продавщица о содержимом непрозрачного пакета, и когда задумчиво крутил форму в руках, и когда вставил недлинный силиконовый член в рот, примеряя, как тот сидит — все это время Арсений даже не думал, какое же оно… противное. Зубы не смыкаются совершенно, и выплюнуть кляп не получается тоже; гладкая игрушечная головка упирается в корень языка, не мешая дышать, но вызывая подсознательную панику. Приходится прикладывать усилия, чтобы доказать себе, что он не толкнется глубже, не проедется до самого пищевода. Это просто кляп. Он статичен. Он уже закреплен — и так и останется. «Ты сумасшедший», — все-таки демонстрирует Арсений взглядом. Передает телепатически. Вымаргивает азбукой Морзе. Начертил бы палкой на песке, но они, к сожалению, не на морском берегу, а в коридоре посуточной съемной однушки в таких ебенях, что за окном одновременно грохочут трамвайные рельсы, взлетают самолеты и гудят проржавевшие поезда. Антон смотрит на него оценивающе. Арсений щурится: заметит ли? Он же дохуя верхний, должен читать мысли и угадывать желания прежде, чем нижний их сформулирует. А сейчас — что? Арсений в панике. В ужасе. Антон тянет к нему руки — Арсений отшатывается. Антон протягивает куртку — Арсений дергает плечом и фыркает; кляп приглушает звук. — Ну что же ты, — с обманчивой теплотой протягивает Антон. Улыбается. И тянет арсеньевское плечо, одним движением вдавливая в стену. Арсений кашляет. Это не то чтобы больно — обидно скорее, а еще — очень неожиданно. Ослабев от удивления, он медлит секунду, и этого времени Антону хватает, чтобы перевернуть его, прижимая щекой к прохладной деревянной панели. Стена пахнет обойным клеем — видно, недавно здесь сделали ремонт, хотя, видит бог, по квартире и не скажешь. Арсений чувствует себя очень обиженным трехлетним ребенком — у него явно кризис. Он дергается, как от электрических разрядов, пока Антон заламывает руки; что-то хрустит в локтях. Антон, что-то напевая себе под нос, натягивает на него тонкую байковую куртку — излишняя предосторожность, учитывая, что за окном формально еще лето. В простом жесте чувствуется даже забота — которая сходит на нет, когда Арсения тащат за волосы, вынуждая опуститься на табуретку, и ставят кроссовки на колени. — Обуваться будешь сам, — командует Антон, — не маленький. С этим Арсений бы поспорил — но сейчас он нутром чувствует, что пора перестать выебываться. Ненадолго. Но пальцы дрожат и путаются в шнурках, и Антон, видно, приняв промедление за саботаж, пинает его в щиколотку, придавливает ладонь к полу. Подошва у ботинок — тяжелая, измазанная грязью. На руках оседает пыль. Арсений тщетно пытается сглотнуть. Инстинктов у человека нет — Арсений об этом знает; но как тогда обозначить вспыхнувшее желание прижаться языком к носам Антоновых ботинок, вылизывая до состояния новых? После такой чистки обувь можно было бы вернуть по гарантии — вот настолько он бы постарался. Но рот все еще занят, Антон — ждет, а слюна уже предательски стекает по подбородку. Как они, в самом деле, собираются гулять? Арсений вскидывает взгляд — наполовину задумчиво, наполовину протестующе. Тычет пальцем в кляп, молчаливо указывая на проблему. С него же течет — уже, а они еще из дома не вышли! — Ну чего ты? — Антон щурится, наклоняет голову. — Суки должны течь. А ты как думал? Но сейчас мы тебе немного поможем. Страшно, очень страшно. Эта фраза никогда не заканчивалась хорошим — и сейчас Арсений напрягается, рефлекторно сжимая зубы на коротком силиконовом стволе. Ему стыдно — и за себя, и за происходящее, и за то, как легко Антон им командует. Что он в принципе считает возможным командовать. Да кто этот ваш Шастун вообще такой? — Вот, пожалуйста, — говорит этот-ваш-Шастун, доставая из упаковки простую медицинскую маску, и ловко цепляет ее на арсеньевское лицо. «Морду», — обреченно думает Арсений, проезжаясь взглядом по полу, по стенам, по потолку — куда угодно, только бы удалось игнорировать широкое, во всю стену зеркало. Себя ему видеть совсем не хочется. Особенно когда Антон достает из кармана цепь — та гремит, холодит металлической тяжестью кожу. Арсений не видит, но чувствует крупные звенья, по-змеиному вьющиеся у горла. Он сглатывает. Антон выуживает откуда-то замок — простой, черный, с маленьким ключиком на смешном брелоке. С брелока ему улыбается то ли тигр, то ли котенок. — Ну вот. Надеюсь, мы не потеряем ключ, правда? — Антон улыбается хитро и нежно; за такой улыбкой не страшно пойти и в ад. — Полюбуйся теперь собой. Если бы Арсений мог, то сказал бы, что любуются только красивым. Этот глагол — про выставки и музеи. Про Алтайские горы и воды Байкала. Но он? Из зеркала на Арсения смотрит нечто, действительно больше похожее на пса. Растрепанные темные волосы — жесткая швабра вместо прически. Черная ткань маски, закрывающая лицо. Безразмерные джинсы со штанинами, напоминающими трубы. Объективно он похож на беспризорного мелкого дурачка, изгнанного предками из дома. И еще эта слюна… Антон дергает за цепь, отчего та ее часть, что лежит у Арсения на ключицах, натягивается и выныривает из-за воротника, дополняя образ. Какой же позор. Арсений ведет по цепи взглядом, от шеи и ниже, пока не упирается в другой конец, намертво намотанный на чужой кулак — лучше от этого не становится. Он никуда не пойдет. Не пойдет — и все тут; пусть Антон хоть силой выволочет его из квартиры. Не потащит же он его на руках. Хотя Антон выше — на целых семь, кажется, сантиметров, — но не сильнее. Если Арсений всерьез захочет, он выберется, пусть и с трудом. До сих пор он просто не хотел. Но все ведь добровольно? Его не могут заставить, и… — Гулять, — по слогам выговаривает Антон. — Псина. Слова растягиваются до такой степени, что распадаются на буквы, а те — на пиксели. Если бы про них написали книгу, Антонова реплика стала бы строкой текста, он занял бы физически всю страницу. Буква «г» была бы в левом верхнем, а «а» — в правом нижнем углу. И ничего между ними. — Гулять. Арсений сглатывает слюну — или, во всяком случае, пытается, потому что силиконовый член удивительным образом, будто удлинившись, царапает глотку. У него есть одна — бесценная — секунда на промедление, прежде чем Антон — сука! — дергает за цепь, вынуждая пригнуться, почти коснувшись подбородком коленей. Его выволакивают из квартиры как осужденного. Это мог бы быть репортаж про бордель, который накрыли в Хамовниках: полицейский и шлюха, которую ведут за шкирку, пока та позорно закрывает ладонями лицо. Ассоциация — грязная, липкая; у Арсения жаркий ком в районе желудка смешивается с брезгливостью, и… Нет, ему не нравится. Совсем нет. Лифт в доме — простецкий железный короб, не связанный ни с каким кинком. Стены пестрят объявлениями о грядущей уборке и вытравлении клопов. В воздухе — тяжелый аромат мочи и краски. Арсений это ненавидит: не важно, насколько стильную fancy-квартиру выберешь на сайте, это не гарантирует, что в подъезде не кучкуются наркоманы, а бабка на лавочке не проводит вас вслед лаконичным колючим: «бляди». Бабушек на улице нет — там вообще ни души, и Арсений не знает, радоваться ли этому факту. Он, конечно, возмущен, и не хочет травмировать население, и переживает за стариков, детей, беременных женщин… но темная сторона души вскидывает голову, оглядывается поспешно, выискивая, перед кем бы гордо прошагать на цепи. Организм успокаивается будто: даже слюнные железы прекращают работу. Арсений не знает, возможно ли это, но, видимо, бог есть, и он заткнул какие-то дыры в арсеньевском организме — он до сих пор не захлебнулся и не залил слюной все вокруг. «А может быть такое, что слюна сама стекает в глотку, даже если я, ну, не глотаю?» — спросил бы он, если бы мог. Но — объективно — физиологические эксцессы покидают его голову за секунду, стоит Антону подтянуть ближе цепь. Провокатор. Антон шагает по улице, уверенный в своей безнаказанности; хотел бы Арсений тоже выключить мысли о возможной ночевке в отделении полиции. Если их задержат, что сказать? А если кто-нибудь пристанет? Смогут ли они отбиться? Хотя занят рот, руки свободны, у Антона, вон, вообще цепь — тоже оружие. Арсений представляет, как тот сжимает кулак для удара, как мотается цепь — вместе с самим Арсением на другом конце. К горлу подбирается дурацкий смех. Это мало того, что неуместно, так еще и опасно: челюсть и без того ноет. — Ну, как тебе? — спрашивает Антон, и выглядит в этот момент как абсолютный победитель по жизни; металлические звенья гремят в длинных пальцах. — Вообще, я давно говорил, нужно больше гулять. Офисная работа, стулья пиздец неудобные. А еще у нас недавно одну тетку уволили, ее звали, прикинь, Татьяна Ларина. И сразу после этого взяли Пушкина. Жаль, что они не пересеклись. Арсений хрипло хихикает сам в себя. У него мозг не работает совершенно: он натурально ощущает себя собакой, которая из длинной монотонной речи выцепляет знакомое слово. Антонова речь, забавная, легкая, произнесенная будто невзначай, распаляет только сильнее. И как-то обижает: вот они идут, Арсений заперт в глубине собственного извращенного сознания, а этот, значит, болтает про свою дурацковую работу? Он зубами держится за утекающую к чертям адекватность. Антон ведь не дурак, и все это — тоже часть его игры. Уже — часть. Миллион раз случалось так, что Арсений что-то думал, обижался, бесился, стучал ногами по полу и вопил, как устал от ощущения себя нелюбимым — и постоянно оно выворачивалось наизнанку, падало и перевоплощалось, как детальки в кроличьей норе, становясь ровно тем, чего Арсений хочет. «Потому что если мы здесь не за эмоциями, то нахера тогда?». «Нет, понимаешь, в моменте я не хочу знать, что это игра, я хочу так, чтобы казалось, что я реально тут сдохну». «Там, где мне по-настоящему не нравится, все только начинается». Ты же этого всю жизнь хотел — ну и хули ты теперь тут ноешь? И все-таки — бесит. На середине пути до парка, где Арсений, в целом, и так гуляет прохладными вечерами, а изредка, когда не ленится, даже бегает, они тормозят. Антон садится на скамейку, с самого краю, и небрежным жестом указывает на землю. Арсений морщится — но садится. Будто чувствует, что силы на спор нужны будут позже. Пока что — пока что! — Антон не требует ничего сложного. Оглянувшись, он опускается на колени. Выжидающе наклоняет голову: будут какие-то команды? Антон, не глядя на него, достает телефон и печатает что-то — быстро-быстро. Арсению кажется, что его сейчас разорвет от возмущения. Он просто лопнет, как воздушный шарик. Ах. Ты. Сука. Так ведь не бывает, правда? Он ведь не безвольная тряпка, не позволит так с собой обращаться. На нижних следует обращать внимание — в конце концов, зачем бы он еще позволял себя унижать и бить? Арсений меняет боль на нежность. Но Антон, кажется, отказывается от обмена: по-настоящему зависает в телефоне, и его отсутствующий взгляд, мелькающие отблески экрана в глубине зрачков — все это Арсения ломает. Его тошнит — точно бы стошнило, если бы не кляп. И кляп еще — он ведь даже пожаловаться не может. Арсений смотрит возмущенно — но никто не смотрит на него. Тычется носом в хозяйское колено — и это уже больше шансов, чем он должен был дать. Но он ведь хороший мальчик, не выходит из роли. Хотя Арсений уже не уверен толком, роль ли это, находятся ли они в игре. Цепь приковывает намертво — но он ведь и так к Антону привязан. Чем-то в толщину стального троса. Антон молчит. Черт знает сколько, но очень долго. Арсений тонет в холоде, скуке и, что еще хуже, в себе самом. Кто бы подумал, что внутри благовоспитанного мальчика бывают такие черные дыры. Но вот он заглядывает в вечность, вечность косится на него в ответ и, хихикая, указывает на него пальцем. Арсений первым отводит взгляд. Он дергает за цепь, привлекая внимание — ноль реакции. Дергает снова. И, показательно горестно выдохнув в две ноздри, ложится на землю. Плечо обтирается в грязи — хрен знает, как потом спасать куртку, но кого это волнует? Арсений брошенный, несчастный, одинокий. Ненавидит Антона, себя и цепь, не дающую ему прекратить этот гребаный цирк. Уебищные фокусы, клоуны-дегенераты. «Мог бы — давно бы ушел», — говорит себе Арсений, укладываясь щекой на землю, потому что прямо сейчас уязвленное самолюбие требует показать себя жертвой. Пусть этот, наверху, устыдится и спасет его. Сейчас же! Арсений поворачивается на другой бок, натягивая цепь, и через секунду другой ее конец падает рядом с его лицом. Он смотрит на Антона неверяще — но тот не говорит ничего. Взгляд едва фокусируется на блестящем металле. Арсений лежит. В левом — прижатом к земле — ухе слышится треск: это трещит по швам хваленая арсеньевская гордость. А еще — знания о мире и о себе самом. Если бы у него нашлось крохотное зеркало, он заглянул бы туда осторожно, одним глазом, и спросил бы ехидно: ну, допизделся? А за слова отвечать будем? Уйдет он. Как же. Внутренний голос ехидничает: с тобой все что угодно можно делать — никуда не денешься. Тряпка. Арсений тянется к цепи — чертовы эмоции; отчего-то этот конец, выпущенный на землю, еще и расстраивает, и он как-то по-детски всхлипывает, подползает ближе, укладывая щеку на Антонов кроссовок. Сжимается эмбрионом. И, господи, как плевать, кто там может пройти мимо и что подумают люди; главное — вцепиться пальцами в штанину, держаться крепче, не отпускать. Даже если его уже отпустили. Хочется взять цепь, впихнуть ее Антону в ладонь. Привязать не только себя самого, но и его тоже — взаимно. Иначе Арсению страшно и парадоксально одиноко: будто они не находятся в пространстве рядом. Но трехметровая стена между ними ощущается остро, и, как Арсений ни старается, у него не получается сдвинуть ни кирпичика. Он не знает, сколько так лежит. Почти утраченное рациональное вспыхивает мыслями о возможной болезни: можно застудить почки и легкие. И дышать неудобно: уличная пыль забивается в нос. Но Арсений лежит. Прижимает к груди колени, весь уже извозившись в земле. Подушечками пальцев скребет траву. А потом Антон встает. Просто встает. Просто наклоняется, чтобы подобрать поводок — и лицом почти прижимается к арсеньевскому виску. Просто разглаживает руками штанины, заправляет шнурки. Арсению истерически смешно: такое оно обычное. Повседневный Антон, вычищающий с одежды невидимые пылинки, рядом с Арсением, который извозился до грязевых пятен, и понятия не имеет, как теперь отмыть не джинсы, но хотя бы лицо. Терять нечего: он упрямо сидит на земле еще какое-то время, уложив подбородок на колени, пока Антон не вынуждает его подняться глухим рывком. Накатывает глухая обреченность. Ну да, с животными так и обращаются. Он — кто вообще? Беспородное. Грязное. Тупое. — Дрессировка, конечно, никакая, — бросает Антон будто невзначай. Арсений смаргивает слезу. «Так выбрось меня», — хочет сказать он, смотрит возмущенно, надеясь, что во взгляде читаются все его отвращение, обида и боль. Что у него было — какая-то личность? Смешно. Он бессмысленный, облезлый, неловкий пес. Антон, видимо, чувствует это тоже, потому что веселая болтовня прекращается — остаток пути до парка они проходят молча. Только у дороги Антон подбирает цепь ближе, снова наматывая ее на кулак, и командует коротко: — Рядом. Арсений идет так близко, что обтирается о хозяйский бок. Ему бы переживать за грязь на чужой одежде — но уже не получается толком. Какое его собачье дело? Пустой взгляд бегает от скамьи к скамье, проезжается по детской площадке — туда нельзя с животными. И Антон уводит его дальше, вдаль от освещенных тропинок, в траву, в чащу. Это, конечно, ненастоящий лес. Они все еще в черте города, в десяти минутах пешком от метро; днем здесь загорают бабушки и играют на газонах трехлетние пацаны. Но сейчас бревенчатая тропа кажется чужеродной, и Арсений чувствует себя кем угодно, только не человеком. И определенно — не самим собой. Антон идет так уверенно, что не подчиниться не получается. Хотя для Арсения все вокруг выглядит чернющим акварельным пятном; чем глубже они уходят, тем уже становится колея, а бесконтрольно растущая трава щекочет пальцы. Под ноги лезут коряги, и даже самый крохотный корешок ощущается непреодолимым препятствием. «Хорошо, что не на четвереньках», — успевает подумать Арсений; как неудобно было бы уклоняться от веток, бьющих по морде. А еще здесь, кажется, есть крапива: сейчас его спасают плотные джинсы, но получить ею по щекам? Немыслимо. Через секунду Арсений понимает, что ровно так он бы и хотел. Его почти не удивляет, что Антон вскоре командует резко: — Сидеть. Сесть, очевидно, некуда, и Арсений, ошалев, плюхается на колени. Трава снова становится ниже, зато земля под пальцами — влажная. Пахнет деревней и чем-то детским — так он, еще дошкольником, бесился на берегу реки. Здесь река тоже есть — невзрачная и грязная речушка; обострившийся слух улавливает шуршание воды по камням. Арсений вглядывается в темнеющий силуэт на фоне освещенного луной неба — и замирает. Его могут убить. Эта мысль проносится стремительно и ощущается на удивление безболезненно. Безразлично. Могут — да. Они в черт знает какой глуши, все известные миру тропинки и дорожки давно остаются позади. Есть только двое. Антон смотрит на него хищно и — это Арсений замечает даже в полутьме — облизывается, точно вампир. — Ну иди сюда, чего ты. Боишься? Почти нежно. Арсений на пробу двигает рукой: ладонь проминает землю. И все-таки на гипнотический голос не идти невозможно — и он ползет, позорно, громко вздыхая, проклиная сам себя. Но — ползет. Пока не утыкается носом в Антоново колено. Хозяйские пальцы проезжаются по загривку, цепляя ремешок кляпа. Антон чешет осторожно и, наклонившись, оставляет невесомый поцелуй на макушке. И говорит снова: — Сидеть. Сядь. Чужая рука — вот она, под носом, пахнет Антоновым одеколоном, а еще — чем-то… мясным? Арсений не уверен. Антон поспешно стягивает на подбородок маску, возится у шеи, стягивая кляп. Арсений неверяще выплевывает искусственный член, на пробу открывает рот, тут же вытираясь рукавом. Ткань грязная. На губах оседает пыль, но это не важно, потому что наконец-то — да! — можно размять ноющую челюсть. Арсений даже не пытается ничего сказать — нутром чует, что это ловушка, и он, как безмолвный пес, должен оставаться в роли. Что хуже — буквы не собираются в слова, и даже внутри себя он не находит зачатков речи. Только морщится, отворачивается машинально, но Антон придерживает за челюсть, вынуждая открыть рот. Арсений сплевывает на землю — хватка становится жестче. Как это возможно — так быстро переключаться? В руках Антона — ни следа от недавней нежности. Он давит на щеки, вынуждая открыть рот и по-собачьи вывалить язык. Силой вталкивает кусок в глотку. — Впервые вижу такую тупую псину, — говорит строго; Арсению хочется плакать. Все же вот оно, было хорошо, его приласкали, а теперь он сам все испортил? — Отказываешься от жрачки? Всем нутром Арсений чувствует, что только жрачки он и достоин — никак не еды и даже не корма. И все-таки страх не напрасный: зная Антона, тот может подсунуть все, что угодно, вплоть до сушеных тараканов. Но сейчас на язык ложится что-то смутно знакомое; краем сознания Арсений понимает, что это мясные палочки — какая-то закуска под пиво. «Извините», — хочет сказать Арсений, но не может, потому что не существует слов. — Лежать. Он укладывается машинально — кладет локти на землю, придерживает корпус, чтобы не упасть животом в грязь. И чувствует, как чужая нога опускается на спину. Арсений взвизгивает — не то по-человечески, не то по-песьи. Спина не болит, давление на нее — минимальное; по ощущениям, Антон только носок ставит промеж лопаток. И все-таки это вынуждает прогнуться. Арсений вскидывает бедра — выглядит наверняка по-шлюшьи, но это лучше, чем оказаться в липкой жиже. Если бы они делали это на асфальте — хорошо, но сейчас? — Ты… — пытается выдавить из себя Арсений, потому что ему сложно, чертовски сложно, неужели Антон не понимает? — Лежать, — чеканит Антон по букве. Если бы смирение ощущалось физически, сейчас оно было бы катком, который раскатывает Арсения по земле. Ему становится так похуй: грязь там, вода, хоть магма. Он позволяет Антону придавить себя к земле, опускается, ставя подбородок на какую-то кочку. Только во взгляде вспыхивают сигнальные огни. Во всяком случае, Арсений надеется, что смотрит грозно. И очередной кусок лакомства берет с чужих рук злобно, прикусывая кончики пальцев. Это его протест. Он побежден, но не сломлен. Сводит брови, кривит в оскале лицо. Губы сжимает так плотно, что и лист бумаги не протолкнешь. Когти скребут по земле — Арсений злится чудовищно. И ничего от человека в нем нет. Он почти не чувствует, как его поднимают, поддерживая под мышками. Это уже не команда — нет, его будто берут на руки как крохотного, едва оторванного от матери щенка. Неожиданно нежно. Хотя держит Антон совершенно обычно, но на контрасте с недавней злобой все ощущается райским облаком. Арсений устает — морально скорее. Челюсть до сих пор фантомно ноет, под ногти забивается грязь. Грудь измазана черными пятнами, как и шея. Некстати вспоминаются бабушкины наставления, мол, шею нужно мыть в первую очередь. Что она сказала бы сейчас? Повинуясь чужой воле, Арсений вжимается лопатками в ствол ближайшего дерева — и ждет. Наверное, так ощущается выражение «нечего терять» — он уже ни на что не надеется и ничего не ждет. Бутылка воды, которую Антон прижимает к его губам, ощущается внезапным подарком. Кажется, Арсений шепчет себе под нос что-то про божественную милость — это трогательно, или смешно, но, главное, до безумия честно. Он хотел бы не ощущать так — было бы проще. Меньше эмоций, не так часто колотящееся сердце. Но сердце не спрашивает — просто выламывает ребра и пробивается до трахеи, стоит только Антону его коснуться. Вода получается со вкусом грязи. Арсений ведет пальцами по лицу, с удивлением понимая, что кожа — вся под тонким слоем подсохшей липкой жижи. Страшно представить, как он выглядит со стороны. Попросить бы Антона сделать фото — да язык встает поперек глотки. Не до того сейчас. Арсений думает про камеру, после — про телефон, и память подкидывает начало их прогулки. Арсения в момент пробивает злостью. Кажется, его причесывают — грубо, пальцами, процарапывая кожу головы ногтями. Кажется, Антон помогает сесть — на косую корягу прямо у воды. Кажется, и сам садится рядом; у него — тоже грязная обувь, но чистое, почти сияющее лицо, и отросшие кудри, в свете луны похожие на нимб. «Ты — мой ангел», — хочет сказать Арсений, но выбирает молчать. Он не думает о том, все ли закончилось — сил не остается толком. Когда Антон командует снова сесть («нет, не так, ровно, ну что ты за дурное животное»), Арсений без сомнений плюхается на колени. Не страшно. Глаза к темноте более-менее привыкают, и почти получается разглядеть длинное… что-то в чужих руках. Игрушка? Арсений подходит ближе, заинтересованно тыкается носом — и отшатывается. Это не игрушка вовсе, а палка — настоящая, с холодной шершавой корой, которую Антон осторожно обдирает, прежде чем впихнуть ему в пасть. Арсений прикусывает язык. Нет, невозможно. С Антоном легко не бывает: раз за разом он вытряхивает новые условия игры, как сачком на поверхность тащит арсеньевских демонов из глубин безмятежного внешне разума. Его жизнь похожа на светлое озеро — такое, куда приезжают купать детишек, а бабули плавают, не снимая солнечные очки. И только Антон копает до самого дна, где сидят самые цепкие, вредные, злые демоны. Один из таких вселяется сейчас в Арсения, принуждая отрицательно замотать головой. Он не возьмет в рот грязную палку. Это небезопасно и несмешно. Антон — глупый, поехавший, ненормальный. Зачем-то принуждает к тому, чего Арсений совсем не хочет. Совсем. Совсем. Это слово эхом разносится по пустующему арсеньевскому сознанию, и тот, дернувшись, отползает назад. Нет. Антон делает шаг вперед — двуногий против сидящего на четвереньках пса. Арсений дергает лапой, морщит и без того нахмуренную морду. Чужие пальцы снова смыкаются на загривке, цепляя отросшие пряди, и осторожно, совсем медленно поднимают голову вверх. Яркая луна слепит. Красивая, правда? Арсений застывает, завороженный, и этой секунды хватает, чтобы Антон, ухватив палку за край, вставил ее Арсению в зубы. Впихнул. Втиснул — с такой злостью, что у Арсения заболели десны. «Пошел нахер», — сказал бы Арсений, если бы мог. Во всяком случае, он тешит себя этой идеей, когда Антон говорит вкрадчиво: — Мы же все равно поиграем. Выбирай, будет это весело нам обоим… или только мне. Арсению совсем не весело. Несуществующее смирение вынуждает его подхватить палку языком, сомкнув капканы челюстей, и, последовав за Антоном все так же на четвереньках, вложить деревяшку ему в ладонь. — Хорошо. Ничего хорошего тоже нет. Будто под гипнозом, Арсений наблюдает, как палка летит вдоль земли, исчезая в траве шагах в двадцати от него. Это абсурд. Лезть в кусты ночью — подвиг для идиота: мало ли что может там оказаться. Но Антон не видит проблемы, а Арсений — возможности убежать. Пусть даже цепь, к тяжести которой он привыкает, удерживает не так прочно, как нечто в голове, чему он даже названия дать не может. Как в китайской пословице: невидимой красной нитью… Арсений в родственные души не верит, но если бы да, то его второй половинкой мог бы стать только такой ебанутый тип, как Антон. Он смотрит снизу вверх с немым вопросом, получает указующий взмах руки в сторону кустов — и вопросов не остается. Шаг, другой. Хотя можно ли назвать шагом его нелепые передвижения на четвереньках? Ладони сковывает холодом, джинсы едва не протираются на коленях. Арсений шлепает рукой в лужу, ползет дальше, воровато оглядываясь на Антона: там ли он до сих пор? Наблюдает ли? С него станется уйти, спрятаться, добавить острых ощущений — но прямо сейчас Арсению до одури страшно хозяина потерять. Будто, если тот сделает три шага в сторону и спрячется за деревом, что-то рухнет лично в арсеньевском мире. Антон стоит. Возвышается безэмоциональной башней, по-учительски строго наблюдая, как его пес исчезает в траве. Арсений морщится: травинки лезут под нос, царапают лицо, и он с нервным смешком думает, сможет ли вообще найти палку. А если попадется другая? Поймет ли Антон? Хотя с той снят верхний слой: Арсений помнит гладкость дерева на языке. И рвется вперед с энтузиазмом настоящей ищейки. Он — верный. Надежный. Пес-герой. Энтузиазм бежит по артериям, наполняя все его тело. Шаг, другой — под пальцами трава, колючки, какие-то мелкие букашки, прыгающие на пальцы. Свежий воздух пахнет летом, свободой, детским ощущением грядущего праздника. Арсений рыскает носом, будто действительно может учуять пропажу, и настороженно прислушивается к стрекоту кузнечиков. Палка находится не сразу — но времени не существует. «Ура!» — хочет крикнуть Арсений, но весь он — вспышка радости, счастья, безумного почти восторга. Сходит ли он с ума? Арсений не знает. Но, поддев палку зубами, еще пару раз кусает ее, отгрызая щепки, прежде чем, зажав между клыков, рвануть обратно, стирая о землю лапы. Он дурацкий. Нелепый. Весь грязный и липкий, с репейником в волосах, беспородный, блохастый, и вообще, ему отчаянно нужно к ветеринару. Но, когда Антон хвалит его, гладит нежно, со смешками вытаскивая травинки из волос, Арсений чувствует себя очень-очень счастливым.

***

Вода пахнет черникой. Арсений понятия не имеет, как это происходит — если телепорта еще не изобрели, значит, домой они шли пешком, а это пятнадцать минут чистого времени, часть из которого — по траве и грязи. Но сейчас кажется, будто он только моргает — и в следующий раз просыпается в сладкой зефирной синеве. Кожа на ладонях все еще выглядит серой, и Арсений задумчиво гладит ногтем линию жизни, будто пытаясь продлить ее до самого локтя. Сколько бы он тогда жил? Легкий смешок срывается с губ: он не знает. Он уже ничего не знает. — Порядок? — слышится со стороны двери; Антон заходит и садится на край ванной. — Если что, забей вообще, ты еще пару суток будешь грязь выгребать отовсюду. — В ушах грязно, — по-детски обиженно тянет Арсений. Ощущается это странно. Первые слова, которые он говорит за черт знает сколько времени, удивляют так сильно, будто до сих пор он всерьез боялся потерять дар речи. Хотя он и боялся. Кажется. Понятие серьезности тоже утрачивает значение — есть только он и огромная, с каждой секундой растущая вверх шапка черничной пены. — Когда мы это обсуждали, ты вроде согласился. Антон, кажется, сомневается. Арсений это любит. Был бы он упертым дураком — и не было бы ни долгих разговоров, ни обсуждений, ни непрерывной эволюции отношений. Эти мысли, спресованные до бессвязного, полубессознательного «уо-о-о-о», дрожат под грудиной, как натянутые струны. — Нет, все хорошо, — вздыхает Арсений, проглатывая зевок, — просто… — Просто сил нет? — И меня нет. Он укладывает подбородок на край ванной, заглядывая Антону в глаза — и чувствует себя псом. Только теперь — любимым; тем, кого не ругают, но купают в глубокой горячей ванне, гладят и целуют в нос. Антон это чувствует едва ли, он ведь не умеет читать мысли, но интуитивно делает правильно. Арсений плавится — почти; на задворках сознания плещется неозвученное, отмахнуться от которого все сложнее. Его снова бесит, но в этот раз — только он сам; почему-то просить о нежности сложнее, чем о любых унижениях. Одно дело — скидывать порно с измазанными грязью узниками в клетках, и совсем другое… — Антон? — спрашивает Арсений тихо; тот в ответ наклоняет голову в немом вопросе. — Можно я теперь побуду хорошим мальчиком? — Ты уже хороший мальчик. Арсений поджимает губы. Ему и без того сложно озвучить идею, но теперь, когда Антонов взгляд окрашивается недопониманием, ощущение бессмысленности накатывает снова. Ну он же пытается, старается говорить, почему же все равно бывает не понят? Ученым, право слово, давно пора бросить всю свою бесполезную чушь и изобрести хитрое устройство для телепатии. — Не в этом смысле. Антон молчит. Снова. У него в глазах будто ползет полоса загрузки, прежде чем он не спрашивает наконец: — У тебя же сил нет? Я думал, тебя надо скорее уложить спать. На подушечку. Арсений — герой. Он справится, честно-честно. — Мне бы вот столько, — он показывает микроскопическое расстояние между пальцами, — любви. А потом — на подушечку. — Ну если вот столько… — Антон копирует его жест. — Столько, пожалуй, можно. По арсеньевской морде расплывается холеная триумфальная улыбка. Он — грандиозный гений, настоящий переговорный герой. Только сил действительно почти нет, и приходится задвигать накатывающую сонливость, чтобы набраться новых эмоций. Арсению не хватает тепла — жаркая ночь ощущается ледяной пустыней. Ему очень — очень — нужно на ручки. Антон, кажется, сам тащит его в спальню. Вымотанное сознание благополучно пропускает этап транспортировки, оставляя в памяти вспышки отдельных моментов: как Антон раскидывает его поверх покрывала, снова достает цепь, но на этот раз — с мягким кожаным ошейником, который ложится на шею как влитой. Арсений гладит пальцами именную гравировку: «property of Shastoon». Помнится, поначалу этот ошейник был чем-то стыдным, после — предметом гордости. Арсений таскает его на работу, надевает под плотные воротники свитеров и уже почти не старается прятать надпись. Но когда его надевает сам Антон, сердце все равно пропускает удар. — Что, и учить тебя не надо? — спрашивает тот нежно, поглаживая покрывшуюся мурашками кожу. Арсений улыбается, зажмурившись, и поворачивается так, чтобы коснуться носом Антонового бедра. Сам Шастун слишком, на его вкус, одет: трусы-шорты, растянутая домашняя футболка, смешные носки с голубями. В нем нет ничего от образа сурового господина: Арсений любит это больше всего. А еще кожа у Антона горячая, бедра — пушистые, покрытые тонкими светлыми волосками, а мягкий живот напрягается, если запустить ладонь под одежду. — Я уже ученый, — довольно мурчит Арсений. — Теперь можно только любить и хвалить за то, какой я был молодец. — Ты был очень молодец. Как всегда. Очень старательный. — И смелый! Этот куст был очень страшный, — тянет Арсений игриво, но это, в сущности, правда. — Да, Арс. Ты гордый и смелый победитель куста. — И заслужил… — Он медлит, перебирая в голове варианты; от цветастых трехмерных картинок щеки сами собой алеют, и хочется зарыться носом в плед. — …что-нибудь хорошее. — Ага. Что-нибудь хорошее. И недолгое, а то у тебя глаза закрываются. Арсений приоткрывает левый глаз, смешливо поглядывает вверх. — Это я на тебя смотреть не хочу. — А что такое? Заставить? Антон — нежный. Осторожно помогает перевернуться на спину, подтягивает Арсения за плечи, помогая устроиться на паре подушек. Это не кровать вовсе, а сплошное подушечное царство: еще две отправляются под поясницу, и одна — в ноги; Арсений упирается в нее пятками, пока Антон, придерживая за запястья, сцепляет их к спинке кровати. Движения ограничены донельзя. Арсений не может отвернуться, пошевелить руками, двинуть торсом. Только ноги свободны — и они дергаются, когда Антон гладит напряженные бедра. Мелькает забавная мысль, что Антон фиксирует его не ради контроля — просто чтобы Арсений, желая показать себя самым старательным и активным, не умотался в хлам, изобретая все новые секс-этюды. — Говоришь, тебя нужно хвалить? — тянет Антон, доставая из-под кровати очередную баночку. Там, в углу комнаты, собирается целая лаборатория. Набор юного химика. Арсений понятия не имеет, как это получается, но, стоит им оказаться в любой локации, как та мгновенно зарастает коробочками, ящичками и пакетиками с игрушками и девайсами. Антон — как улитка, таскает в рюкзаке целый мир и еще немножко, и успевает достать это прежде, чем Арсений произносит слово «хозяин». Едва Антон открывает банку, по комнате расползается аромат ванили — сильный настолько, что едва не душит. Арсений плывет по волнам нежного запаха, окончательно отдавая контроль: есть только теплые руки на его животе, плечах, бедрах. Антон умудряется быть везде: садится, стопой касаясь бедра, и тычется носом в щеку, смешно целуя. Если бы нежность была жидкостью, на Арсения выплеснули бы целое ведро. — Я не говорил, что меня нужно хвалить, — бурчит он вопреки собственным желаниям и здравому смыслу, но смущение оказывается сильнее. — Ну как это? Ты же, — Антон с нажимом проводит по животу, — хороший мальчик. До сих пор Арсений пытался сообразить, что находится внутри баночки — не то масло, не то массажный крем, не то смазка… последнее предположение, должно быть, верно: иначе Антон не полез бы ладонями вдоль члена и не наглаживал бы ствол тем же средством, что и плечи. Арсению интересно. До сих пор массаж перетекал в секс неуклюже — через «нужно помыть руки после вот той фигни и начать мазать на гениталии другую, потому что состав…». А сейчас — что это за чудо-средство? Все эти вопросы вытряхиваются из Арсения запросто, стоит Антону только, часто моргая, вывалить на него череду убийственных фраз. — Ты замечательный, ты же в курсе? Хороший пес, — ладонь проезжается по ключицам, заставляя извиваться, — очень старательный. Может, нам сходить на выставку? — Я в ужасе, — чеканит Арсений. Идея выставки неопределенно маячит впереди: Антон то и дело скидывает анонсы мероприятий, где можно похвастаться питомцами, но Арсений всегда пасует. Ему не стыдно быть псом — но, кажется, болезненно-невозможно оказаться там не лучшим. — Ну, — тянет Антон, видимо, понимая, что задевает что-то не то, — мне не нужно никому тебя отдавать на осмотр, чтобы знать, что ты лучший в мире. Ты так прекрасно выглядел в кляпе! — Ты не видел кляп, — бурчит Арсений, — он был под маской. — А как тебе идет цепь! Арсений, изловчившись, дергает плечом; связки прошибает тягучей болью, зато он может спрятать нос в подушку, только бы не смотреть Антону в глаза. — Не отводи взгляд, — командует Шастун, отлавливая его на подлете, — слушай, что говорит хозяин. Разве послушные псы не смотрят всегда в глаза? Арсений выстанывает что-то похожее на «аы-ы-ы-ы», но все-таки заставляет себя взглянуть на Антона из-под ресниц. Ему убийственно, зашкаливающе стыдно. Куда проще было двести раз изваляться в липкой грязи, чем плавиться теперь под внимательным взглядом человека, который сыплет на него комплименты, будто лепестки роз по джакузи разбрасывает. Арсений хотел бы в джакузи — он бы там утопился. Но есть только он сам, кровать, мягкость подушек и слегка ноющие запястья. — Вот зачем ты меня привязал, да? — полушутливо спрашивает он. — Ага. Потому что хватит бегать от правды, Арс. — У тебя как-то по-особенному получается звать по имени, — сдавшись, вздыхает Арсений. — Протяжное «а-а-а», хрипящее «р-р-р-р-р», и такое теплое… — Что еще обсудим, чтобы сбежать от похвалы? Арсений показывает язык — и затыкается. Антон не то чтобы ему дрочит — черт знает как это вообще назвать. Какой-нибудь хитрый новомодный массаж? Его руки оказываются везде — на груди и на животе, на шее, поддевая ошейник, и на бедрах, наглаживая чувствительные мышцы. Арсений поджимает ноги, вертится, подставляясь под касания пальцев, и лишь изредка, будто между делом, те проезжаются по промежности, задевая член. Издевается. Точно. Если Арсений — преданная псина, Антон — хитрющий откормленный кот, лениво тычущий лапой в свежую рыбу. Арсений чувствует себя игрушкой, трофеем, и в то же время — достойным противником в борьбе. И сам поджимает губы, смотрит куда-то вдаль, всем видом демонстрируя, что не так уж ему и хочется. Только когда Антон смыкает пальцы у основания члена, подставляя кольцо, Арсений не сдерживается, толкаясь бедрами в воздух. Это почти обидно: он проигрывает снова — и даже здесь. Его ловят в коробочку, как беспомощного мышонка. Воздуха в этой коробочке не хватает, и пространство, прогреваясь до адских температур, плавится от искрящегося удовольствия. Арсений обессиленно дергает плечами, физически ощущая, как сгущается все вокруг — он будто плавает в сладком киселе, и на плаву его держат только руки Антона. Антон осторожно царапает бока — ванильный крем проникает почти под кожу, делая Арсения похожим на сладкую булочку. Ползет дальше, медленно-медленно спускаясь к паховым мышцам, и наконец по-свойски задерживается на заднице. Арсений вздрагивает. Зажмуривается. Антон пропадает — всего на секунду ныряет под кровать, доставая из очередной коробочки пробку с хвостом. — А ведь мы могли бы с ней и гулять… — тянет с улыбкой, выливая на металлический конус едва ли не половину банки. Арсений с трепетом и благоговением наблюдает, как Антон проводит кончиком пробки вдоль ягодиц и осторожно проталкивает внутрь. — Как думаешь, что сказали бы люди? Арсений идет пятнами от стыда. Совсем небольшая игрушка легко размещается внутри тела, и он, пожалуй, благодарен за такой выбор. В их коллекции есть и вибраторы-реалистики, и монструозных масштабов тентакли, но сегодня нет настроения на рекорды. Холод металла лишь слегка давит, растягивая стенки, и, когда Арсений ведет бедрами, хвост дергается за ним. Он почти жалеет, что не стоит на четвереньках — тогда хвост двигался бы активнее, почти как у настоящего пса. Сейчас же приходится высунуть язык, активно демонстрируя удовольствие. Антон, усмехнувшись, проталкивает два пальца ему в рот. Нет, нужно все-таки спросить, что это за чудо-средство — оно еще и съедобное? Арсений облизывается: как бы там ни было, пальцы пахнут чем-то сдобным и аппетитным, и на вкус — сплошной сахар. Он старательно вылизывает Антонову руку, целует в ладонь, позволяя размазывать по лицу собственные слюни. Они могли бы играть долго: Арсений чувствует, как открывается второе дыхание, и накопившаяся усталость уступает игривому песьему настрою. Он прикусывает подушечки чужих пальцев, дергается, елозит, отчего пробка внутри толкается чуть глубже, и наконец позволяет Антону просто себя любить. Просто. Просто. Просто. Черт знает, есть ли что-то простое в том, как Антон обхватывает его член ладонью, и, наглаживая у самого основания, наклоняется, чтобы лизнуть головку. От этого жеста, мимолетного, неуклюже-смазанного, Арсений окончательно уплывает — будто в голове щелкает переключатель между миром реальным и тем, где есть только резкие волны рваного удовольствия. В Антоновых движениях сквозит нежность: Арсений готов поклясться, что ритмичные шлепки кулака, сомкнутого вкруг головки, отзываются в самом сердце. Он кончает со скулежом — даже разрешения спрашивать не приходится: Антон командует чуть заранее, избавляя обоих от игры в выпрашивание оргазма. Арсений думает об этом с сожалением, позволяя стереть с себя сперму и снова оттащить в душ, смывая липкие ванильные следы. Сил на то, чтобы уточнить состав чудо-баночки, у него так и не находится. — Устал? — спрашивает Антон снова, помогая шагнуть из ванной и тут же укутывая в мягкое ворсистое полотенце. — Ты очень, очень чудесный, Арс. Сокровище. Бриллиант. — Это ты сокровище, — бормочет Арсений сонно. — Тебя, наверное, не родили, а выкопали на морском дне. Ты лежал там в сундуке, когда… — Господи, — Антон смеется, — просто остановись. — Жаль, что мы так мало потрахались. — Это не последний день нашей жизни, а ты не железный. И совсем не неуязвимый. Арсений вздыхает: он, к сожалению, это знает. Он вообще не стальной неприступный человек, как имел неосторожность думать о себе прежде. А может, и бывал раньше — но теперь есть Антон, сносящий все преграды. Антон, чье мнение имеет вес, а похвала заставляет сердце чаще колотиться о ребра. Антон, который сам собой становится его единственным хозяином. Арсений из приличия выслушивает шутки про сон на полу, заранее зная, что этой ночью никуда Антона не отпустит. И, да, подползает к нему под бок, выслушивая напоследок спутанные комплименты и впечатления. Они точно обсудят это позже — и, наверное, повторят. Не раз. Потому что это действительно не последний день. Когда едва ли не через неделю Антон спросит между делом в переписке: «знаешь, кому я писал тогда, на скамейке, пока ты валялся на земле?», Арсений успеет разозлиться — заранее. Это и так сложный опыт, и Антон, конечно, любит цеплять его за живое, но сейчас — некуда. Он не готов. И напишет, ожесточенно выбивая каждую букву по экрану: «я вообще не хочу знать». «Тебе, дурень», — ответит Антон быстро, явно опасаясь, что слушать его сейчас перестанут вовсе. «Покажи», — напишет Арсений еще быстрее — и едва успеет извиниться за резкость, прежде чем, прочитав чужое письмо, распасться на умиленные молекулы.