Anyone

Иван В этом клубе слишком плохая акустика. Абсурдно, но даже сейчас Иван не может отключить свою профессиональную сторону. Прямая обязанность воспитанника «Сада Анакт» – красиво открывать рот, пока гости объедаются закусками за своим столиком, без стеснения лапая проституток. Эстетика? Искусство? Они даже не смотрят в сторону сцены. Музыка – стандартная часть чека, и разбираться в ней вовсе не обязательно. Ивану кажется порой, что если поставить под софиты поющий манекен, никто не заметит подмены. Иногда он чувствует себя этой куклой. Открывает рот, когда требуют, улыбается по запросу – и бесконечно соответствует ожиданиям. Тилл так не умеет. Это место – блядушник для зажравшейся элиты, не стоит его таланта. Основной зал давно опустел, а вышколенные слуги приучены молчать. Тихонечко прибираются после погрома, словно тени. Иван ловит взгляд одного высокого парня в черном фартуке, и с неприязнью понимает: его узнают. Запомнили – значит, прославился в этом замечательном месте. Вырвался из нищеты, добился невиданных высот: не то, что эти бедные слуги без таланта и голоса, обречённые вечность драить столы после очередной попойки. Судя по взгляду, этот уборщик ему завидует. Было бы чему. Иван в своем облегающем костюме чувствует себя не лучше девочки по вызову, только с расценками повыше. Инопланетные твари давно разбрелись. Кто домой, а кто не дотерпел, тот наверх – развлекаться во всех позах под кислотой, как они там обычно делают. Может, и Тилл среди них. Иван болезненно кривит губы, сгребает в горсть сверкающее конфетти – и тут же бессильно разжимает кулак. Блестящие прямоугольнички празднично реют в воздухе. Его жалких остатков брони не хватает даже на театральность. Рукой в перчатке Иван бездумно скользит вдоль перил. Приватных комнатушек на этом этаже немного, он знает их все наперечет. Этот вечер мог не отличаться от прочих. Все, что нужно было сделать Тиллу – отключить панику, и просто петь. Тогда, может, они бы его не тронули... Иван прикусывает губу. «Не тронули бы его», конечно. Будто он не в курсе, как здесь ведутся дела. Память подкидывает недавнее: «А помнишь, ты не знал, что такое поцелуй?» Много чего не знал, пока не стал популярнее. На первой же вечеринке для особых гостей вся наивность слетела, как пелена. Точнее, ее порвали. Вместе с кое-чем другим. Нужная дверь попадается раза с третьего. И сразу понятно: ну точно, нашел. Тилл здесь – жив, один, и даже одет. Вокруг валяются осколки посуды, слуги не успели прибраться. Стол залит вином, с него до сих пор капает на пол. Погром жуткий. Значит, Тилл боролся. Не дал этим тварям... Не дал. Иван застывает на пороге, стискивает зубы. Вот что он сделал, как близкий друг: оставил его. Бросил на растерзание. Не предупредил даже. Понадеялся, как дурак, что обойдется просто пением. Ничем не мог помочь и струсил. Закрыл глаза, завалил ебало – как приказали. А Тилла накачали какой-то дрянью, и... Нет, не обязательно. Он парень с характером. Его просто избили за грубость. Наверное. Одежда ведь цела. «Не все такие, как ты» – внутренний голос напоминает о скрытом. – «Мечтают проверить, насколько узкое у него горло». Тилл выглядит относительно целым, только голова свесилась, как у сломанной куклы. И сидит он на полу, холодном и грязном – совсем не так, как в Саду, когда рисует. Сердце Ивана сбивается с ритма. Он бросается через порог – комнатушка маленькая, и ловит Тилла за плечи. Кожа огнем горит, что они ему дали? Зрачки – две узкие точки. Пена изо рта не идёт, но цвет лица намекает, что передоза избежали лишь чудом. Нет, Тилл очнётся. Хозяева бы не бросили дорогую игрушку. Иван прикусывает губу. Успокаивает себя чудесным рациональным «все через это проходят»... Да только не все успешно. Кто-то после подобных вечеринок не возвращается в Сад – остывает в подсобке забытым трупом, который даже похоронить по-человечески некому. Иван обещает себе: они не окажутся среди мертвых тел. Дурацкий электронный кляп впивается Тиллу в рот. «Наверное, он кусался. Наверное, они пытались его...» Иван касается замка и использует универсальный пароль. Это знание ему в свое время недешево досталось, но самое главное: уродливый кляп падает на пол. Теперь Тилл может свободно дышать. Иван чувствует его лихорадку сквозь тонкую футболку и понимает: здесь нужен врач. Он хочет отстраниться, чтобы позвать на помощь – но узкая ладонь ловит его за предплечье. Пальцы мелко, слабо дрожат – как не может себе позволить уважающий себя музыкант. Иван никогда не видел его таким разбитым. — Не уходи, — голос Тилла охрип, словно у него в горле пересохло. Взгляд он силится поднять, но по зрачкам видно: вряд ли узнает, кто поддерживает его за спину. Тилл цепляется и даже не ведает, за кого. Иван замечает ссадины в уголках его губ, которые раньше скрывал кляп. Такие мелкие ранки, почти незаметные. Если не знать, от чего они получаются. Он пробегается острым взглядом по лицу и шее Тилла ещё раз: «Других следов нет. Накачали его, как свинью, и по-быстрому... Одна тварь, не больше». Свой первый раз Иван тоже хочет забыть, как страшный сон. Он, в отличие от Тилла, был тогда в полном сознании. В старых историях храбрый рыцарь обещает принцессе: «Я за тебя отомщу!» Иван же чувствует себя больше драконом. Молчаливым чудовищем, запертым в клетке, бессильным защитить свое единственное сокровище. Иван медленно снимает перчатки. Тилл не протестует, пребывая где-то на радужных островах. Не спрашивает его, просто утыкается в плечо – облегчённо, доверчиво. «Один или двое, он все равно нихуя не вспомнит» – что-то злое, что родилось в нем в ту ночь, вновь поднимает голову. — «Не ври, что не хочешь». Иван не может спорить. Он хочет. Они с Тиллом никогда не были так близки, чтобы он мог баюкать его в своих объятиях. Каждый день – а не только тогда, когда тот обколот, как подзаборная шлюха, которая без дозы не даёт. Серебряные волосы растрепались, лицо чуть опухло от слез – вблизи это видно. Иван аккуратно вытирает его рукавом. Тилл бормочет что-то, не отодвигаясь, его тепло кажется чем-то невероятным. Поразительным, тем, что Иван хочет бережно вырезать из контекста и спрятать. Он убеждает себя: довольно и этого. Быть для него утешением, пусть даже без имени. «Правда? А по-моему, ты хочешь ему вставить. Засадить прямо в горло, как это сделал кто-то другой». Иван сжимает зубы, игнорируя внутренний голос. Каким бы ничтожеством он себя не чувствовал, одно о себе знает точно: он не насильник. И им пора убираться из этого проклятого места. Он уверенно меняет положение – тело в руках ничего не весит, или так кажется. Иван убирает с горячего лба Тилла растрёпанную серебристую чёлку. Так ласково, как только может. Если понадобится, он понесет его на руках. «Вот так уйдешь? Другого шанса не будет» – мерзкий голосок, так похожий на настоящее «я» Ивана, не скрывает иронии. «Неужели ты думаешь, он здравом уме согласится твой член сосать? А мордашка-то будто создана мужиков обслуживать». Нет, ничего. Он покинет эту дыру вместе с Тиллом, а с неуместными мыслями разберётся позже. Иван давно нашел на них управу в виде остро отточенного лезвия. Если не получается стереть, он это просто вырежет. Тилл доверчиво прижимается к нему, будто подтверждая уверенность. Ивану ничего не надо, он не такой человек, чтобы пользоваться положением... Тонкая рука перемещает его ладонь. Да в такое место, что все благородство слетает мигом. Какого бы рыцаря не строил из себя Иван, в его руках лежит живой человек. Молодой парень, а не абстрактная принцесса с игральной карты. Парень, у которого есть кое-что в штанах. Поэтому обтирался. А он, слепой дурак, боялся с ним рядом дышать. Иван застывает ледяной статуей и не спешит убирать ладонь. Смотрит в лицо Тилла, пытаясь определить: он хоть понимает, что делает? Дрянь, которой его обкололи, действует не так. По себе Иван не помнит подобного эффекта. — Мизи... Не уходи. Блядь. Ивану хочется расхохотаться, но на глазах наворачиваются слезы. Знал же, что так будет, так зачем... Хороший человек сейчас же уберет руку. Втолкует, что к чему и вызовет медиков. Тиллу под капельницей сутки лежать, не меньше. Настоящий друг всегда поступает правильно – кто-то другой, но не Иван. Он же, жалкое чудовище, расстёгивает чужую ширинку. Так уверенно, как много раз себе представлял. Тилл обнимает его за шею обеими руками. Как его можно было спутать с девчонкой? С этим Иван разберётся позже. Сейчас же его пальцы скользят под белье. Дурацкие зелёные трусы, кто их только ему подарил. Уголки глаз пощипывает, к горлу уже подкатывает – не те слезы, которые красиво смотрятся на сцене. Мечты сбываются, так почему он не счастлив? Вот она, его мечта. Лежит с расстёгнутыми штанами, выставив член. Иван стискивает зубы и берётся за дело. Нужно хотя бы слюной его смазать. Но Тилл такой мокрый внизу, будто его не наркотой обкололи, а дали что-то под язык. Сладкую марку для девочек, чтобы охотнее раздвигал ноги. Тилл горячий в его руках, уже готовый. Ивана накрывает черной ревностью, она пожирает его самоконтроль, как огонь тонкую лучину. Ему обязательно быть первым. Иван эгоист, он это знает. Жадная тварь, что получила больше, чем заслужила – и все равно ему мало. Он представлял их первый раз иначе. «На коленях ты его представлял. И эти зелёные глазки в слезах» – «Иван, что ты делаешь?» Пока только снимает трусы. Тилл встаёт сам, даже как будто ему помогает. Стена – не самая надёжная опора, но развернуться к ней лицом Иван не дает. Эта поза слишком унизительна, а в глаза посмотреть ему стыдно. Какие ещё ссадины на губах. Проблема не в том, что Тилла вероятно, выебали в рот. Не только. Он уже решил, что это так. Вообразил себе в красках, и прав был внутренний голос – не в первый раз. Он только выглядит, как человек, а на самом деле такая же тварь. Самое время пожалеть себя – ровно тогда, когда собрался сосать чужой член. Иван хотел бы сказать, что у него мало опыта. Но все, что он может добавить: мужское горло ничем не отличается от женского, и ни один парень не откажется от хорошего минета. В состоянии Тилла – тем более. Так что Иван сам становится на колени и берет в рот, чтобы не брать в голову. Сосет и старается – не то, чтобы обколотый девственник оценил. Но это Тилл. Будь все иначе, Иван бы целовал каждый миллиметр его тела на шелковых простынях. Сейчас же он сосредотачивается на движениях. Если Тилл что-то вспомнит, ему хотя бы не придется жалеть. Иван привычно работает языком – приходится собирать всю свою волю в кулак, чтобы не сделать глупость. Тилл откровенно подставляется, так что кажется: не обязательно останавливаться. Его дрожащая ладонь опускается откуда-то сверху, путается в волосах – и это первая ласка, которую получает Иван. «Он по прическе догадается» – сожаление тисками сжимает сердце. Но ничего не происходит, Тилл ласкает его затылок, будто так и задумано. И это лучшее, что случилось за вечер. Плакать, когда сосешь, не самая умная идея. Нос заложит и дышать станет нечем. Голову в этой позе тоже не запрокинуть. Иван знает, что уже немного осталось, и кое-как терпит. О себе и не вспоминает, и если бы его спросили, чего он хочет, там была бы другая сцена. Ясный день, они с Тиллом у моря. Синего, как на картинке. Вокруг нет ни прутьев, ни господ, и сколько угодно времени впереди. Мысль прекрасная. Только Тилл с ним не пойдет. Он и в первый раз не пошел – наверное, догадался, какое Иван гнилье. Когда другу плохо, помощь не предполагает руку в его трусах. Иван проверяет пальцами границы, в шаге от того, чтобы встать с колен, подхватить его и вставить по-настоящему. Хладнокровный Иван, безупречный айдол – таким видят его другие, но не Тилл. Порой кажется, он не смотрит в его сторону. Иной раз наоборот – что замечает слишком многое. В самых смелых своих фантазиях Иван представляет, что его тяга взаимна. Нет, не любовь – он все понимает. Такие, как Тилл, не разберутся в себе, не попробовав член. Его открытая шея, дерзкий взгляд – и как разъезжаются ноги, стоит лишь правильно двинуть рукой, все ведет к одной цели. Тилл может верить во что угодно, но он трётся о пальцы как сука. Это или наркотики, или инстинкт. Со спущенными штанами далеко не убежишь, они оба знают. Тилл так и стоит у стены, прикрывая глаза – правда не понимает? Девчонки бывают разные, но что-то Иван не думает, что Мизи могла бы... Вряд ли бы она захотела дать ему то, что он хочет. Так что граница держится лишь на желании Тилла считать, что он с любимой девушкой. Ивану лучше других известно, какая это страшная сила – вера. Но это не значит, что ему не больно. Ради Тилла он мог бы нацепить женское платье, но не спрятать член. Да кажется, и не требуется. Иван не сдержавшись, проталкивает пальцы, и понимает сразу две вещи. Тилла здесь никто не трогал. И то, что он прав: ему достаточно было вставить. Когда человек кончает на язык, это не так омерзительно, как с огромным жирным монстром. Тем более, когда это делает Тилл. Так и тянет взять его за руку и положить ладонь туда, куда просится – но Иван лишь послушно глотает. Затем помогает Тиллу с одеждой и доводит его до ближайшего кресла. Со своим стояком разберётся позже. Заниматься сексом с человеком, которого только что изнасиловали в рот – отвратительная идея. Делать ему минет в попытке компенсировать – ничуть не благороднее. Иван надеется, что наркотики напрочь отшибут Тиллу память, потому что раскаяния тут недостаточно. Что он может сказать в свое оправдание? «Извини, я у тебя сосал, когда ты был под наркотой. Прости, но это ещё не все. Я люблю тебя». После этого Тилл радостно кинется ему на шею, ну конечно. Иван берет себя в руки, подбирает с пола перчатки и собирается позвать персонал. Этих членом не удивишь, а Тиллу нужно поставить капельницу – чем быстрее они доберутся до Сада, тем лучше. Иван делает шаг к двери. Оборачивается, и только сейчас понимает: он не произнес вслух ни слова. Молча поддержал легенду о Мизи – знала бы только она, какие дела прикрываются ее именем. Тилл не спит; на мгновение кажется, что его взгляд не затуманен наркотиками. Иван замирает на пороге, зная прекрасно: он стоит на свету. Тихо ждёт – вдруг Тилл его окликнет, что-то скажет. Нелепо надеется – будто после того, что случилось, они могут спокойно поговорить. Тилл смотрит пристально, лишнюю секунду – и стыдливо отводит глаза. Как сделал уже однажды.