Anyone

Тилл Звук здесь какой-то неправильный, синтезированный – как шорох дождя, подозрительно напоминающий шкворчание бекона на сковороде. Один раз узнаешь, как это записывали, и уже никогда не отмоешься от жирных брызг. Тилл смотрит вверх, неудобно задрав голову. Тяжёлые ветки качаются под невысоким куполом, из динамиков годы спустя льется все та же музыка, и солнце – хоть оно настоящее, упрямо пробивается сквозь голограмму, натянутую на искусственные листья. Ствол, на который так привычно опирается спина, не из пластика. Иван говорит, что раньше это было настоящее дерево. Глубоко под землёй лежат живые корни, однажды они дадут новый росток. Он пробьется сквозь слой искусственного газона, потянется ввысь – сломает купол, решетку, раздастся вширь – и окажется там, на свободе. Тилл жалеет, что он не может как это дерево. Найти в себе силы, чтобы расцвести. Солнце слепит глаза, выявляя тайное. Тиллу, давно не такому чистому душой, хочется скрыться. Почему это место прежде казалось ему волшебным? Дерет горло, раскалывается голова с попойки – и память плывет, искажаясь. Знакомые глаза, темные как безлунная ночь, смотрят на него с молчаливым укором. Мрак проникает в кожу, просачивается в сами мысли – как чернила в бумагу. Тилл стискивает виски. Руки на плечах. Не то, чтобы он позволил. Не то, чтобы запретил. «Не хотел запрещать». Куда там. Ему это даже понравилось. Тилл сжимается в корнях старого дерева. Он чувствует себя предателем. Расписание будущего айдола не оставляет свободного времени, кроме как в утренние и вечерние часы. Тилл не может оставаться здесь, с призраками детства, чудовищами в голове и скелетами, которые так и стремятся выйти из шкафа. Остаток дня – любого дня – напоминает чистилище. Белый лимб в свете круговой лампы. Тилл с трудом понимает, что хочет от него фотограф, яркие вспышки напоминают те, в клубе. На фоне играет что-то танцевальное. «Расслабься, Тилл». Делай, что говорят. Смирись, подставь вторую щеку. А затем раздвинь ноги и принимай последствия. Вентилятор красиво раздувает белые перья, накладные крылья давят на спину. Тилл чувствует, как под диафрагмой собирается что-то плотное, багровое и горячее. Достаточно, чтобы понять: с него хватит. Он так же похож на непорочного ангела, как это место – на райский сад. — Да когда уже выключат эту чёртову музыку?! Ближайший стилист замирает на месте, как и вся съёмочная площадка. Тилл соображает, что он сказал это вслух. Не то, что сказал – прокричал на весь павильон. Что делать, натянуть улыбку? Извиниться перед командой? Они ведь просто статисты. Подумают, что он дерьмо ещё то – словил звезду, как появился в чартах. Тилл размышляет недолго, у самой двери он замечает знакомый силуэт. Сколько времени Иван наблюдает за ним? По его пристальному взгляду ничего нельзя сказать, но в нем мерещится нотка неодобрения. Тиллу хочется швырнуть в него реквизитом, каким-то увесистым черепом – только бы Иван отвернулся. Не смел его осуждать. Шея горит от его взгляда, краснота расползается под ошейником, стекает под вырез ангельской робы. «Как далеко он может зайти?» Тилл игнорирует вопрос важнее. Что он готов ему позволить. Иван отрывается от косяка, делает несколько стремительных шагов навстречу – будто мысли читает. Кажется, что между ними не целая сцена и зрительный зал, а тесное пространство VIP-комнаты. Он даже не смотрит на удивлённого ассистента, тянется рукой в сторону – и спокойно выключает музыку. — Как много ты помнишь? Вокруг полно народа, Тилл глупо таращится – ему чудовищно хочется переспросить. — Что?.. Иван подходит вплотную и заглядывает в глаза. — Мы неделю не виделись, я волновался. Врач сказал, что ты в порядке, но после выписки память шалит, — по его светскому тону не понять: визит ли это вежливости, работа на камеру – или искреннее беспокойство. Свидетелей на площадке человек пятнадцать, от идеи с фарфоровым черепом приходится отказаться. Так что Тилл осмотрительнее выбирает слова: — Думаю, ничего важного я не забыл. Спасибо, что помог разобраться, — за своей интонацией он следит, как и за выражением лица Ивана. — Поговорим позже, — ответ звучит как нейтральное прощание. Тилл расслабляется, готовый отвернуться – и тут же чувствует тепло на своей щеке. Чуть повернуть голову, и они столкнутся губами. «Он меня при всех засосет» – мелькает абсурдная мысль. Но нет, на подобную глупость не способен даже Иван. Короткое движение пальцев – и мир возвращается в рамки здравого смысла. Будто и не было ничего. — У тебя здесь отклеилось, — в ладони Ивана блестит фальшивая слеза. — Эй! — Тилл несильно шлёпает его в ответ, так что страза теряется на полу. — Руки держи при себе! — Как скажешь, — взгляд Ивана, неожиданно цепкий, не отпускает из захвата. Он что-то ищет в его лице. Может быть, разрешения. Тилл замирает на месте, забывая отступить. Он помнит – думает, что помнит – и не верит себе. «Я что, умолял тебя вставить?» Хуже всего то, что он мог. Может. Кожа пылает красным, в длинной робе мучительно жарко. Дурацкие крылья бесят, и до Тилла доходит: у него всё на лице написано. Не то, что Иван, весь персонал догадается. Тилл немыслимым усилием берет себя в руки. — Мне нужно закончить работу. Иван будто хочет что-то сказать, но качает головой. — Не пей в клубе что попало, — это все, что он добавляет, прежде чем покинуть павильон.

***

На ночную «подработку» их отправляют не чаще пары раз в неделю, чтобы не мешать расписанию. Как раз вчера, стоило лишь вернуться из больницы. Так что сегодня Тилл свободен – он сидит после съёмок на лестнице между этажами и вертит кое-что в руках. За окном темно, холод собачий – и только кусочек фольги между пальцев блестит в свете фонаря. В дырявых джинсах мёрзнут коленки, Тилл подтягивает их к подбородку и обхватывает свободной рукой. В квадратном блистере находится одна большая таблетка – такие пьют, чтобы после вечеринки не залететь. Ну то для девочек. Для мальчиков говорят, что эффект другой. Тилл переводит взгляд на второй предмет на ступеньке. Это он тоже захватил из клуба, небольшой расходник. Жаль, что забыл про презервативы. Или до последнего верил что передумает. Тилл разрывает блистер, закрывает глаза, и глотает таблетку, не разжевывая. Бдительности Ивана можно только позавидовать. Он приподнимается на постели, будто и не ложился – словно все это время ждал, что Тилл придет. Спальня общая у старшей группы, Тиллу тоже полагается спать здесь. Вчера он явился под утро, но сегодня у них будет достаточно времени, чтобы поговорить. Не церемонясь, Тилл перекидывает ногу через бедро Ивана. — Мы трахались? Уже начинает мутить, а полосы от уличного фонаря на полу – троиться. Тилл гордится тем, что он в полном порядке. Пока его не заносит куда-то в сторону. — А ну посмотри на меня! – Иван ловит его за плечи и пытается развернуть лицом к окну. Голос его то отдаляется, то приближается. — Ты что-то принял? Давно? Тилл находит в себе силы лишь вяло отпихнуть ладонь и покачать головой. В кулаке у него мешается какой-то предмет... А, точно! В лицо Ивана летит мини-тюбик со смазкой. Такие кладут в дорожный набор. — Я хочу... Давай, — язык будто распухает во рту, заполняет гортань. Кровать качается, единственная опора находится прямо под ним. Иван. Тилл закидывает ему руки на плечи, как удобно... — Вставай, — Иван, не дожидаясь ответа, подхватывает его под бедра и поднимается с постели. Тюбик, который чуть не улетел на пол, теперь в его левой руке, неудобно колет задницу краем. Иван такой прошаренный. Хочется рассмеяться, куда они идут – Тилл в душе не ебет. Но его вполне устраивает положение – он виснет на Иване, как коала. Плитка какая-то пестрая, узор на стенке изображает весёлых дельфинов. Это даже не их туалет. Мужской должен быть дальше по коридору, Иван притащил его просто в ближайший – детский. — Погоди... — Ну что такое? — В кровати удобнее. — Понятно. Подними голову! — Иван сажает его где-то среди рядов раковин, разворачивает лицом к лампе. Что-то высматривает в зрачках. Технический белый свет выжигает сетчатку, Тилл недовольно отворачивается. Смотреть на дельфинов за спиной Ивана куда интереснее. Они плывут куда-то, волны качаются... Дурнота резко подступает к горлу. Реакция у Ивана отменная. Пинком открывает ближайшую кабинку и делает шаг назад. Тилл падает на колени, его рвет. Приходится попрощаться не только с волшебной таблеткой, но и с обедом. Блюёт он долго, до желчи, до слез и соплей. Все это время Иван безропотно держит его за плечи, не давая нырнуть лицом в унитаз. Тилл плохо помнит, что дальше – кожа горит от остаточного эффекта. Только ледяная вода немного приводит его в себя. Иван стоит позади и тщательно его умывает. Будто этого мало, насильно открывает ему рот. Тилл в недоумении смотрит в зеркало. В руках у Ивана появляется детская щётка с каким-то динозавриком, и тут Тилл начинает хохотать. Ржать в голос. — Ты ее у какого-то малыша стащил? Это же негигиенично... — продолжить не особо получается, потому что Иван железной рукой сжимает ему челюсть. — Из шкафчика взял, здесь полно запасных. Открой рот. Давай. Тилл смотрит на них в зеркале. Иван прижимается сзади и держит за подбородок так, будто готов засунуть ему в рот не щётку, а что-то другое. Какой-то черт толкает подшутить. Тилл послушно расслабляется, приоткрывая губы. И когда зубная щётка приближается, быстро лижет его пальцы. Иван вздрагивает так, что динозаврик чуть не падает на пол – но в следующую секунду он берет себя в руки, и хватка на челюсти Тилла усиливается. Иван на полном серьёзе чистит ему зубы. Старательно, как перед походом к дантисту. Тилл бы рассмеялся, если бы его не разложили перед зеркалом, заткнув рот. Он просто подаётся назад и потирается задом о пижамные штаны Ивана. Реакция скучная. Щётка двигается чуть грубее, чем следует – Иван это понимает и отстраняется. Тилл пользуется моментом, быстро полощет рот и сплевывает кровь. Освещение все ещё кажется слишком ярким, словно в боди-хорроре. Мозаичные дельфины на стене позади лишь усиливают сходство. Тилл отводит взгляд от отражения и слегка раздвигает ноги. — Какого хрена ты делаешь? — Иван жёстко разворачивает его к себе и вжимает в каменный бортик. Край узкий, ощутимо впивается в поясницу. Тилл косится в сторону. Смазка, про которую они давно забыли, все ещё здесь, на краю раковины – ждёт своего триумфа. — У нас же было, — звучит наполовину вопрос, наполовину утверждение. — Блядь, — Иван делает шаг в сторону и запускает пальцы в свои растрепанные волосы. Напоминает черного грача, Тилл видел такого в книжке. — Почему ты вдруг решил? «Да потому что я хотел!» Тилл мог бы крикнуть это Ивану в лицо. Вместо того он отталкивается руками от раковины и подходит к нему вплотную. — Лучше ты, чем они. Иван застывает на месте: значит, слухи правдивы. Тилл криво усмехается и отводит глаза. — Трахни меня хоть из жалости, раз иначе не хочешь. Иван грубо хватает его за плечи. Мгновение кажется, что поцелует в губы – но он лишь вжимается лицом в его шею и вдыхает запах. Тилл с ужасом понимает: непоколебимый Иван дрожит. — Это не ты, — руки Ивана скользят ему под футболку. Они делают несколько шагов назад до мозаичной стены. — Мой Тилл бы так не сказал. «Мой? Да он ебнулся». Гладкие плитки слишком холодные, но Тилл все равно прижимается к ним спиной. Иван задирает футболку, скользит ладонями выше, на ребра... И останавливается. Тилл пробует выгнуться, но уже понимает: у них ничего не получится. Внизу распирает, об удовольствии речь не идёт. Нацепить узкие джинсы, когда планировал трахаться, было тупейшей из его идей. — Я так не хочу, — Иван неожиданно опускается прямо на пол. Обнимает Тилла обеими руками за колени, прижимается щекой к бедру. Поза что-то напоминает, в голове мелькает яркая картинка. Когда поимел лучшего друга в рот, такое не забывается. — В прошлой раз тебя ничего не смущало, — Тилл отвечает уверенно. — Так ты помнишь? — Иван поднимает голову. Взгляд его, тёмный как омут, не вяжется со словами. — Почему разрешил? Вопрос, в котором отчетливо слышно надежду. «Ты мне дорог» — вот почему. Тилл прикрывает глаза, и говорит другое. — Мне было одиноко. Трусливый ответ, который содержит достаточно правды. На Иване лица нет, привычное нейтральное выражение идёт трещинами. Но лишь на миг. Как перед камерами, он улыбается — словно притворяться стало его инстинктом, и поднимается с колен. — Прости, что не сдержался. Это было ошибкой. Иван старательно прячет чувства. Гадать нечего: сейчас попрощается и уйдет. Тилл молча виснет у него на шее. Обе руки закидывает, уже приловчился. Секунда – Иван подхватывает его под бедра. Весь его хвалёный самоконтроль слетает от одного движения. Он впивается в шею до багровых засосов – а Тилл поощряет. Ёрзает в его руках в попытке потереться, железная молния впивается в пах. Тилл коротко смотрит в зеркало. Со спины кажется, что Иван ему уже вставил, не потрудившись раздеть. И верно: со шлюхи достаточно снять трусы. Тилл думает: с ним что-то не так. На лбу мигает неоном табличка, которую видно издалека. А может, дело в мыслях. В постыдных снах, в которых он готов раздвигать ноги – стоит лишь хорошенько прижать. Прямо так, как сейчас. Иван терзает ему шею, Тиллу тесно в штанах – и нет смысла врать, он хотел его видеть таким. Довести, спровоцировать, вытащить кое-что настоящее на свет божий. И удобно сказать: «Эй, Иван! Это все наркота! Вовсе не я мечтаю, чтобы ты стянул с меня джинсы и грубо выебал у стены». Окажи такую дружескую услугу, раз уж случайно налетел губами на член. Но нет, Иван так не хочет. А как он хочет, весь такой правильный? Если смазку из спальни захватить не забыл. Тиллу тошно, до боли стоит – и он не знает, зачем себя так ведёт. Иван не животное, здесь что-то другое. Что-то такое, о чем Тилл не желает спрашивать. Иван тискает пальцами его задницу, это ощущается откровенно безумно. Так не похоже на его фирменный образ на сцене, что расскажи Тилл кому, ему попросту не поверят. Но дальше Иван не идет. У него же эти – высокие чувства. Тилл скрещивает ноги на его пояснице. О том, что будет больно, он конечно, не думает. О презервативах там, подготовке – будто в сознании гасят свет. Он хочет здесь и сейчас – хоть на весу, хоть грубо, хоть как. Только с Иваном. Был бы девчонкой, уже давно бы от него залетел. Дальше Тилл помнит вспышками. Иван куда-то его сажает, опора холодная – походит на раковину. Опять умывать его собирается, что ли? Тилл не желает, он не дает отстраниться, притягивает обратно к себе. Берет его руку в свою – она так сильно дрожит, и кладет туда, где ей самое место. Наверное, и у Ивана есть свой предел. Он расстёгивает его джинсы, ныряет пальцами внутрь – и сдвигает трусы. Когда по-хорошему, их стоило снять. Край натирает кожу, Тилл злится, но грубость его распаляет. — Мне этого мало. Иван резко вскидывает голову. Он нависает над Тиллом, в его глазах нет ни тени страсти. Ивану тоже этого мало. «Почему ты со мной так несчастен?» Будто Тилл не понимает. Как удобно не замечать, годами изображая друзей. Иван закусывает губу и всё-таки тянется за смазкой. Ломает себя, отдает по кусочкам. Идет на компромисс, ведь настоящего тепла ему не предлагают. Чудовищное чувство, в котором Тилл не признается сам себе: иногда ему нравится, как Иван напирает. Его взгляды, его одержимость, его руки на теле. И как бесцеремонно он втискивается между ног. Тилл хотел бы – остановил. Но они продолжают. Трусы промокли от геля, Иван насаживает его на пальцы грубее, чем в первый раз. Конечно, это больно – ебаться с горя хуже, чем по пьяни. Тилл скулит, цепляется за его плечи, и даже не думает прекращать. Вторая рука Ивана на пояснице, теплая, заботливая – придерживает, чтобы Тилл не бился копчиком о край. В какой-то миг они пересекаются взглядами. Иван тянется за поцелуем в попытке превратить это блядство хоть во что-то человеческое. Тилл отворачивается. По-человечески он не хочет, его устраивает случка, как у животных. Что-то во взгляде Ивана безвозвратно теряется. — Хорошо. Как пожелаешь, — голос его звучит, как «подай чашку чая», но Иван стаскивает с него джинсы вместе с трусами, достает свой член, и просто грубо ему вставляет. Смазки достаточно, но слезы все равно льют градом из глаз. Когда Тилл на это дрочил, он не ожидал, что будет так больно. Иван ловит его за подбородок, заставляет смотреть – показными рыданиями его не остановить. Он без всякой жалости загоняет свой член: глубоко, почти без подготовки. Трахает так, будто с разумом попрощался, да и Тилл вместе с ним. Дельфины на стенке напротив расплываются перед глазами. Ну и зрелище они с Иваном из себя представляют – ебутся, как звери в брачный сезон. Не дай бог какой-нибудь малыш выйдет ночью пописать, получит травму на всю жизнь. — В каких мы отношениях? — Ивану окончательно сносит крышу, раз он задает вопрос прямо. — Ты меня сейчас спрашиваешь? — Тилл весь в слезах и соплях, с крепким членом внутри, ему абсурдно хочется рассмеяться. «Еще кончи в меня и переспроси». Они друзья? Секс-партнеры? Товарищи по несчастью? Тилл выбирает самое близкое к правде. — Иван, прости. Я не знаю.