Anyone

Иван Маленькая морская звезда улыбается Ивану безмятежной рекламной улыбкой. Гелевое чудище сомнительно дизайна – грелка для рук, уродливая и бесполезная, как вся его жизнь, она может хотя бы согреть озябшие пальцы. Иван чувствует взгляд в спину и с показным спокойствием поворачивает голову. Они с Тиллом играют в друзей, как ни в чем не бывало. Может, и не играют. После веселого детства в лаборатории и освежающего опыта в клубе, член в заднице – сущая мелочь. Немножечко насильно, но главное: не мешает репетициям. Чуть-чуть подлатать, подклеить, натянуть улыбку – и вперёд на сцену, ведь зрители ждут. Перчатки Тилл где-то забыл, как и шапку. Стоит растрёпанный, одетый не по погоде – словно клубную девочку выгнали на мороз. Иван в короткий перерыв подходит и лично застёгиват каждую пуговицу на его укороченной кофте. Нелепая забота после того, что было: все равно, что ножевое пытаться заклеить розовым пластырем. Так стыдно, фальшиво – и выше его сил. Иван вкладывает в ладонь Тилла грелку. — Нажми на пластинку, пойдет реакция. — Спасибо, – пальцы Тилла покраснели от холода, плохо слушаются, и даже с грелкой приходится ему помочь. Он пытается бодриться, по привычке ершиться. Словно замерзающий воробей на раскрытой ладони. Чуть согреется, и улетит. Иван стоит против света, карикатурная тень благородного рыцаря. Зимний ветер серебрит его воротник. — Пойдем, – он берет свободную руку Тилла в свою. Ему хочется снять пальто, укутать его – но не здесь. Не при них. Иван натягивает улыбку, самую острую из возможных улыбок профессионала, и обращается к организатору: — Темнеет. Давайте продолжим завтра. Звучит разумно, обычный съёмочный день, и нет ни единой причины спорить. Иван прячет ладонь Тилла в свой боковой карман. Его репутации должно хватить. — Можете возвращаться в гостиницу. Иван, надеюсь, ты готов к вечернему выступлению. — Я готов. Иван учтиво кивает. Его спина натянута, как струна, ладонь в перчатке отчаянно ищет пальцы Тилла. Бессознательный жест, один на двоих – маленькая борьба в тесноте шерстяного кармана. Иван лжет. К тому, что ждёт его вечером, он не готов. Балкон в их дешёвом номере так мал, что пересечь его – два широких шага. Горничные не потрудились очистить его от снега. Тринадцатый этаж. Иван ступает босой ногой прямо на наст. Ступни почти сразу немеют, зимний ветер треплет черный атлас его пижамных штанов. За спиной остаётся мягкий свет голубого торшера, Тилл моется в душе – около десяти минут в запасе есть. Ни единой звёзды не горит на засвеченном небе. Цвет у него темно-розовый, какой бывает только зимой. Иван подходит к шатким перилам. Какая щедрость – выделить им на время отдельный номер. Сегодня петь на приватную вечеринку отправится он один. А завтра? Что, если кто-нибудь из гостей закажет сразу двоих? Следы было бы проще смыть в ванной. Дыхание стынет, губы обметаны белой корочкой – говорят, что не стоит целоваться на холодном ветру. Иван даже не улыбается. Он вынимает из бокового кармана скальпель. Хорошо, что на этот раз не отняли – проверяют обычно одежду, руки до локтя и внутреннюю часть бедра. Иван слишком давно это делает, чтобы так глупо выдать себя. Колено – упал на стекло, чуть выше лодыжки – напоролся на угол. Не слишком часто, неглубоко. Мелкие травмы певца и танцора. Сделать это сейчас или приберечь на потом? Другие так размышляют об удовольствии. Редкой в нынешнем мире сигаре, сладком лакомстве, женщине... Не о металле, разрезающем плоть. Сокровище в сердце Ивана: целая минута, когда Тилл перебирал его волосы. Роль на общем портрете. Они четверо, не только одна Мизи. Бумажная фигурка по левую руку — Тилл нашел ему место хоть с самого края обтрёпанного листа. Увидит его здесь в крови, испугается. Объяснить будет трудно. Зимний ветер выдувает из памяти остатки тепла. Иван опирается спиной о промерзший бетон стены, закрывает глаза. Пальцами ног зарывается в снег – вот бы запомнить само ощущение. Чтобы потом, когда гости решат развлечься, оказаться мыслями здесь. Оборвать свои муки, слившись с метелью. Порыв теплого воздуха касается его рукава. Балконная дверь не издаёт ни звука, но он узнает шаги. Иван прячет подальше скальпель. Ему хочется стать частью стены, отеля, единого монолита. Той вещью, что не может испытывать боль. — Надень хотя бы это, — Тилл осторожно касается его плеча. Он ничего не спрашивает. Ни «что ты здесь делаешь», ни «почему ты босой». Стоит в шаге и упрямо желает помочь. Вечер, дымные зимние сумерки. Они с Тиллом делят номер, постель и планы на будущее. В какой-нибудь другой жизни, где он не сделал с ним то, что сделал. Перила холодны, как лёд. Один шаг навстречу. Между ними тринадцать этажей пустоты. Иван открывает глаза. Чувствуется лёгкий запах шампуня, какого-то хвойного. Тилл только из душа, стоит с мокрыми волосами на холоде. Хороши они оба – разуты, раздеты под ударами ветра. Иван берет свое пальто. Не надевает – накидывает на плечи Тилла. Сжимает поверх, и говорит то, что ещё днём заготовил. — Когда за мной придут, выйдешь через черный ход. До утра искать не станут. Я объясню, какой дорогой безопаснее выбраться из района. Иван не предлагает: «пойдем со мной» или «давай вместе сбежим». Никакого «вместе» у них не было и не будет. Тот ребенок, что верил в чудо, сгорел коробкой дешёвых спичек в канун Рождества. Тилл собирается спорить, лицо его бледное, сердитое, знакомое до каждой мелкой черты. Иван знает, о чем он хочет спросить – и мягко прижимает ладонь к его губам. — Не беспокойся. Если её поймают, я выведу. Тилл отталкивает его ладонь. Движение резкое, Иван не успевает отреагировать. Тилл сам хватает его за плечи. Они так и стоят, два раздетых дурака на морозе. — Я никуда без тебя не пойду, — в голосе слышится та решимость, которой славится Тилл. Он терзает пальцами черный шёлк и не думает отступать. Слова простые и четкие, их трудно понять неправильно. Но Иван не может позволить себе надеяться. Это «я» и «никуда без тебя» не вяжется в его голове. Он не в силах сдержать вопрос. — Потому что мы друзья? — Иван слишком устал, чтобы рассчитывать на откровенность. Друзья, которые пару раз переспали. Он привычно готовится подыграть. — Поговорим в номере, — Тилл говорит о насущном. Более буйный, но менее драматичный – отношения лучше выяснять в тепле. На прямой вопрос он ожидаемо не отвечает. Весь разговор вдруг кажется Ивану смешным, нелепым до хохота. «Спасайся, любовь моя!» «Нет, ни за что не оставлю тебя!» Будто они герои романа. Тилл должен был ещё отговаривать его прыгать. Ивану стыдно за этот фарс. За прошлый раз, за лезвие в кармане, за то, что стоит у перил. Тилл все ещё рядом, надёжно укутан в его пальто. Они спорят о чем-то на узком балконе в разгар зимы – когда могли бы пить глинтвейн на веранде их собственного дома. Светлое дерево, плетеные качели, золотистый свет гирлянды. Они с Тиллом в свитерах крупной вязки, рядом в корзинке их лабрадор – глянцевая картинка, возможная лишь в рекламе. Подрезанная, отлакированная, залитая подходящим фильтром любовь, к которой прилагается продающий слоган. «Купите наш дом – живите счастливо». В такое поверит лишь наивный малыш. Как если бы Иван не знал свое место в большой индустрии и чем ему придется зарабатывать уже нынешней ночью. Зимний холод не беспокоит. Важно лишь то, что на продуваемом ветром балконе их никто не услышит. Поговорить нужно серьезно, сейчас – другой возможности перед туром не будет. — Один человек поможет тебе устроиться в баре. Обычно публика смотрит только на вокалиста, — Иван почти верит своим словам. Словно Тилл с его внешностью может оставаться в тени. — А чем будешь заниматься ты? «Меня в твоей жизни уже не будет». — Я буду ждать вестей от Мизи. Тилл откидывает со лба свои мокрые волосы, и кладет обе ладони ему на грудь. Смотрит, как на чужого – как на одного из господ. Иван понимает, что просчитался. — Хочешь сыграть в героя, — Тилл ныряет в нагрудный карман его пижамы и достает оттуда скальпель. — Что это такое? «Лекарство от боли». — Ничего. Ты понимаешь, чем кончится раунд? — И что нам теперь – не жить? — Тилл отвечает твердо, не плачет и не выглядит удивлённым. В чем-то важном из них двоих он всегда был мудрее. Иван жалеет, что не зашил себе рот. Тилл прав: ему хочется быть для него героем. Спасителем, необходимой жертвой, ступенькой наверх, его парой... Парнем. Тилл выбрасывает скальпель. По глазам ясно – он никуда не пойдет. Уговаривать бесполезно. Они выросли в клетке, летать умеют только макушкой вниз. «Потанцуем?» «Может выпьем вина?» «Хочешь, я устрою тебе стриптиз?» Варианты один безумнее другого. Иван смеётся. Плачет и хохочет, слезы примерзают к его щекам. Он умрет, умрет напрасно – Иван знает, но перед ним стоит Тилл. Живой, теплый, упрямый. Смотрит растерянно. Ивану удалось его удивить. Руки движутся привычно: поправить пальто, невзначай задержаться на его плечах. Чуть сжать, глядя в глаза. Тилл дерзкий, храбрый и слишком ранимый. Не из тех, кто равнодушно переступает через потери. «Ты будешь по мне скучать?» — Давай займёмся любовью, — это открыто предлагает сам Тилл. — Чем?.. — Ты услышал. Иван услышал, но не понял. Такого слова нет в его словаре. Тилл берет его за руку и выводит с балкона. Иван не помнит, как они дошли до постели. Ему нужно сначала в душ. Эта простая мысль кажется ясной – другое он не обдумывает, просто не может. Тело побледнело и ничего не чувствует: так и должен действовать холод. Горячая вода в первое мгновение неотличима от ледяной. Иван намыливает волосы – хвойный запах шампуня напоминает ему о Тилле. Никакой любовью они заниматься не будут. Это очевидно: Иван ни в одном, даже самом безумном своем сценарии такого не представлял. «Преследуй его – презирай себя». Вот и все. Ни строчки в его методичке как быть, если Тилл вдруг ответит ему взаимностью. Иван подставляет затылок под горячий поток, едва понимая, что делает. Радости он не чувствует – было бы проще, если бы Тилл согласился уйти. Малая власть даже хуже, чем никакой: Иван не может заставить его спастись. Ничего, он это предусмотрел. Тиллу план не понравится, но никто не собирается его посвящать. Думать о чём-то рациональном легко – привычные мысли возвращают контроль. Иван выходит из душа лучшей версия себя. С чистым телом, спокойным лицом и намерением угождать гостям. Он направляется сразу к двери. — Куда ты собрался? — Тилл смотрит на него, как на безумца. — Готовиться к выступлению. Иван вышколен безупречно: он не собирается устраивать сцен. Не уйдет сейчас – потом будет больнее. Из теплой постели туда, к ним. Тилл что-то понимает. Они в главном похожи – оба друг с другом теряют голову. — Хорошо, иди. Буду развлекаться сам. Иван наблюдает, как Тилл ищет что-то в кармане сброшенного на кресло пальто. Находит его перчатку. Демонстративно берет ее и развязывает штаны. — Ты не можешь. — Могу. Тилл может. Ещё как. Иван смеётся. Впервые за этот вечер без тени горечи. Вот же псих. Тилл стоит перед ним, сияет. Искра жизни, серебряный свет, его путеводная отчаянная звезда. Ивану глаз от него не отвести. — И что ты собираешься делать с моей перчаткой? — Иван делает шаг от двери. Он не тупой, но ответ ему интересен. — Останься и посмотри, — в тоне Тилла звучит провокация и нотка тепла. Иван спокойно подходит. Одну руку кладет на талию Тилла, другой без церемоний ныряет ему в трусы. Сыт он по горло дурацкими играми. Перчатка летит куда-то на ковер. Тилл подаётся ему, закидывает руки на шею, притягивает к себе. Он лёгкий, гибкий, выносливый. Пахнет зеленью, летним утром. Иван вжимает его в стену, наполовину не помнит, что делает – за него говорит инстинкт. Блядь, было бы можно, он бы сделал ему детей. Ярость и жажда – почти одинаково плотная пелена. Стянуть пижаму. С него только штаны. Тилл остается в одной короткой футболке, трусы потерялись – Иван их стащил. Какие же длинные ноги. Иван опускается на колени, целует его в бедро. Острее желания он чувствует восхищение. Тилл кладет руку ему на голову. Тем же жестом, что в первый раз. Иван только теперь понимает – Тилл был тогда в полном сознании. — Вставай. Идем в постель. Иван не спорит. Не то, чтобы он мог сейчас связно мыслить. Белые стандартные простыни. Они с Тиллом без одежды – кожа к коже, исключая случайность. Иван на мгновение видит их со стороны. Два молодых человека в объятьях друг друга. Картина обычная. Для кого-то другого, нормального – не для Ивана. Они слишком напоминают влюбленных. Тилл сверху, безжалостно пользуется своим положением. Уязвимый, настойчивый. — Никуда сегодня не ходи. Иван ничего не отвечает. Тянется к прикроватной тумбе. Берет ладонь Тилла, целует в центр, и быстро выводит ручкой на ней пару фраз.