Тонкости кошачьего флирта

      Это был Гречкин. Никаких глупых совпадений, как в комедийных сериалах, хотя вся ситуация уж слишком на них походила. Но не смешно совсем – Кирилл остался котом, а Макаров, получается, совсем зря поцеловал его. И становилось ещё обиднее.       У Лёши проблемы с ответственностью, поэтому Гречкина он опять тащит с собой вместе со всеми оставленными им пакетами. Руки отморозил и почти вновь заплакал от обиды, но теперь даже перед животным нельзя плакать. Потому что нихуя это не животное! Человек. Кирилл Гречкин в своей лучшей форме. Злой по комнате расхаживает и, вероятно, не может понять, что пошло не так.       Лёша бы ходил рядом с ним, да только успевает отвлечь себя первой попавшийся в пакете булочкой и домашкой, теряя счёт времени, пряча все мысли за теоремами. Лучше всего к экзаменам готовится на грани нервного срыва, потому что тогда получается ограниченность собственных мыслей направить на решение однотипных задач. Ничего не запоминается, но отвлекает от мира. Позволяет не думать о том, что в пакете с вещами оказалась новая и наверняка очень дорогая куртка вместо старой, порванной.       Отвлекает от Гречкина, который во втором часу пытается отправить Лёшу спать, но тот только отпихивает его со своих тетрадей и просит не мешать. Наверное, так жалостливо и на грани, что Кирилл слушает и сам ложится в кровать.       А Макаров засыпает за столом через пару часов.       Вскакивает только к полудню, обнаруживая себя в кровати с больным горлом и головой. Вскакивает, вскидывает полные ужаса глаза на настенные часы и понимает, что только на последние два урока и успевает. Ищет телефон вокруг себя и ругается, что впервые за два года забыл поставить будильник.       – Ляг обратно, – вдруг приказывает голос со стороны письменного стола.       Там Кирилл в его одежде. В той, что Макаров дал ему вчера. Сидит на стуле и нагло роется в его телефоне. Так, будто это в порядке нормы. И не то чтобы у Лёши там огромный компромат, но всё равно страшно и обидно. Вдруг залезет в подписки, пусть и единственная сомнительная там вещь – группы с разного рода фотографиями порноактёров. Чего-то подобного Кирилл вполне может ожидать.       – Что ты делаешь? – хрипит Лёша, поднимаясь на ватные ноги и неловко пытаясь вырвать из рук Гречкина телефон.       Неудачно, медлительно и с риском завалиться прямо на Кирилла. Тот вскидывает на Макарова уставшие глаза и совсем легонько пихает в сторону кровати. Тело поддаётся предательски. Падает на матрас и больше не хочет слушаться, а Лёша мысленно умоляет его встать. Хотя бы просто сесть, чтобы не так позорно.       – Создаю тебе акк в инсте, чтобы той ебанашке написать, – поясняет Кирилл, как глупому ребёнку, – У тебя есть нормальные фотки? Или только сестричку фотографируешь, как молодая мамочка?       – Кому написать? – прокашлявшись, интересуется Макаров, опуская веки и проваливаясь в удивительно приятную темноту.       Он вдруг чувствует ещё и сильную слабость, и резь в глазах. Точно простуду подхватил. Сильную, потому что тело ощущается таким ослабевшим, а голова отказывается соображать. С простудой в лёгкой форме он спокойно ходит в школу и пишет контрольные на пятёрки, а сейчас ему сложно будет даже взять в руки ручку.       – Тёлке, которая меня заколдовала, – быстро поясняет Кирилл, игнорируя факт того, что подросток пропустил его гениальную шутку.       Лёша даже не находит сил скривиться от противного «тёлка», прислушивается к тому, как чужие пальцы вбивают никнейм в поисковую строку, как Гречкин листает, затем снова печатает и нервно постукивает указательным по корпусу. Это успокаивает. Макарова греет солнце за плотно закрытым окном и не покидает ощущение остановившегося времени. Покоя. Подсознательно он мечтал заболеть, чтобы хотя бы один день побыть так.       Кажется, он опять погружается в десятиминутный сон и, когда приходит в себя, Кирилл теперь сидит рядом с ним на кровати и аккуратно трясёт за плечо.       – Ты как? К медикам, может, сходишь? – спрашивает, будто действительно переживает.       Лёше хочется верить, что переживает и тешит юношеское чувство нужности и важности.       – Не хочу, – качает головой, неловко отворачиваясь к стене.       – Ну и идиот, – выдыхает Кирилл и ставит перед Лёшиным лицом телефон с открытой перепиской.       Только перед глазами предательски плывёт, и парень даже сосредоточиться не может толком.       – Что это?       – Я же... – Кирилл спотыкается, смотрит на краснеющее от температуры Лёшино лицо и со вздохом поясняет, – Она написала мне, что не знает, почему поцелуй не сработал. А ещё она тебя заблокировала...       – То есть, писал ей ты, а блокнули меня? – тихо старается шутить Макаров – никаких других идей у него больше нет.       – Такова жизнь, бейб, – усмехается Кирилл, опуская телефон на подушку рядом с Лёшей, который вновь отрубается.

***

      Макаров валялся в кровати целую неделю. Обложил себя учебниками, тетрадями и носовыми платками. Готовился ко всевозможным контрольным и итоговым, а ещё иногда отвлекался на словесные перепалки с Гречкиным. Теперь его наглая морда появлялась не только ночью в кошачьем обличии, но и во вполне себе человеческой форме днём. И Макарову оставалось только недоумевать, как быстро делёжка небольшой личной комнаты в детском доме вошла в привычку. Кирилл с его книгами весь день сидит или смотрит сериалы на подаренном благотворительными фондами ноутбуке. Он даже вещи свои однажды принёс к Лёше на работу и сказал спрятать их где-то в шкафу его комнаты, поэтому теперь в баленсиаге валяется на убитом временем пледе и грызёт дешёвые леденцы, которые на ужинах постоянно дают.       Макарову нравится. Удивительно, но Кирилл не ощущается заносчивым богачом постоянно. В виде кота всё ещё лучше, потому что молчит и позволяет себя гладить, когда нервы сдают от очередной непонятной формулы. Смеётся потом с этого и в шутку свою человеческую башку подставляет. Макаров бухтит себе под нос недовольно, но ему всё равно нравится отчего-то.       Лёша к концу полугодия закрывает всё на пятёрки, а Кирилл, оказывается, в университете днём начинает пропадать: сдаёт долги, подкупает преподов и тоже приносит в зачётке четыре «отлично» за экзамены. Ему, правда, это всё привычно, а Макаров хвастается своими оценками и смешит этим.       Лёше нравится. И он эгоистично боится, что случится какое-то новогоднее чудо, на которое надеется Гречкин, словно ребёнок, над чем уже Макаров посмеивается беззлобно, потому что искренний Кирилл ему нравится. Кирилл, который периодически думает о том, что надо бы, пока салюты пускают, попросить расколдовать себя. И, когда пропадает на две недели после Нового Года, Лёша с грустью думает, что чудо и правда произошло. И теперь Гречкин занят вещами поинтереснее: ему не до подростковых слёз из-за четвёрки по итоговому сочинению, вернулись клубы и девушки, более решительные и смелые в поцелуях.       Лёша тихо плачет впервые от неприятного, режущего чувства одиночества, а на Старый Новый Год просит и для себя о чуде – пусть Кирилл появится хоть на периферии.       Он появляется через две недели. В самом приятном своём виде: покрытый белой шубкой и с поджатыми ушками-треугольниками. В окно скребётся по привычке и устраивается на мягком кресле, смотря в упор на ошарашенного Макарова. Смеётся одними глазами над ним, а Лёша смущение давит за решебником ЕГЭ по русскому языку. И засыпает с ним в обнимку, но просыпается снова в кровати. Его Кирилл перетаскивает от стола в кровать очень часто, но они предпочитают об этом проявлении заботы молчать.       – Ну что, потерял меня? – хохочет Гречкин с рабочего места Лёши.       Перебирает его ручки и всякие школьные принадлежности, затем листает учебник по химии, продолжая посмеиваться:       – А надо было номерок на стаканчике написать.       – У нас так делать запрещают. Выговор будет, – снова поясняет Лёша, – А больше ты не просил и... Ты же делал мне аккаунт, – вдруг вспоминает, резко садясь на кровати.       – Будто я тогда твой номер запоминал, – ухмыляется в ответ Кирилл и кидает в Макарова ручку – прямо в голову, – Напиши мой хотя бы где-то, – требует и завороженно наблюдает за тем, как Лёша, недолго подумав, вдруг задирает рукав своей футболки и пишет на плече «79», после чего выжидающе глядит на растерявшегося Гречкина.       Для Лёши ничего такого – ему просто лень подниматься за телефоном, а вот Кирилл отчего-то видит в надписи своего номера на чужом теле что-то интимное. Не такое, как в клубах, когда откровенно. Тут что-то невинное. Что-то, что он упустил в восемнадцать и только сейчас уловил. Сбивается несколько раз, забывает собственный номер и это всё на усталость и недосып спихивает.       А вечером откровенно пялится на Лёшино плечо, когда тот переодевается после работы и не сразу слышит вопрос:       – А где ты был?       Макаров спрашивает, повернувшись к зависшему Кириллу, сначала весь терпеливый такой первую минуту, а после обиженно надувает губы. Когда и это не срабатывает, закатывает глаза и садится за письменный стол.       – Не хочешь – не говори.       Шипит себе под нос и только тогда Кирилл, потерявший из виду наполовину стёртую надпись, смаргивает и переспрашивает:       – Чё?       Но Лёша делает вид, что игнорирует и обижается. Выводит в тетради «Домашняя работа» и условия первого задания. Старается аккуратно, но вставший с кровати Гречкин вдруг зарывается пальцами в его волосы и медленно тянет на себя. Не доставляя никакой боли, но заставляя отвести взгляд от клетчатых листов. Буквы и цифры плывут в ту же секунду, кривятся в тетради, будто им совсем не нравится там находиться. Да и Лёше не нравится, ему всё ещё интересно, где пропадал Кирилл.       – Ты чего потерянный такой? – спрашивает тихо, скрещивая руки поперёк груди.       – Курить хочу, — и действительно ведь давно не брал сигарету в рот – может, поэтому тупит.       – Возьми у меня в сумке, – жмёт плечами Лёша, собираясь снова вернуться к работе.       Но Кирилл удерживает, надавив на волосы кончиками пальцев.       – Ты ведь не про это спрашивал.       – Ага, – согласно кивает Лёша, скидывая чужую руку со своей головы.       Сам не знает, зачем продолжает странную игру в обиду, но ему так заманчиво и отчасти прикольно. Прикольно, что Кирилл опирается на стол, преграждая ему вид на школьный рюкзак, где хранится злосчастная пачка. Смотрит сверху вниз, отчего Макарову просто необходимо встать, чтобы хоть немного быть на его уровне.       – Так и? – важно поднимает левую бровь.       – Ты пропал на две недели, и даже не предупредил, – сдавшись, Лёша идёт в атаку, наступает, но Гречкину больше смешно от его нападок.       – А кто ты такой, чтобы я тебя предупреждал? – с гаденькой улыбочкой интересуется, а у Лёши весь запал тут же сходит.       Он делает шаг назад, вжимает голову в плечи и снова проносится взглядом по комнате, надеясь найти что-то поинтереснее Кирилла.       Сумка за плечом того.       Впивается в неё взглядом, а затем и кивает в её сторону:       – Сигареты там. Кури у окна.       И снова опускается на стул, стараясь вернуться к поплывшей задаче. Игнорирует ладонь Кирилла на учебнике, которая снова лезет мешать. Гречкин забирает ручку из его рук и присаживается на краешек стола.       – Катался в Норвегию с отцом и его новой женой. Условно говоря, создавали атмосферу хорошей семьи. Обязанность раз в год, – крутит ручку и непроницаемым взглядом смотрит в одну точку, – Тупо жаловаться... – Кирилл вдруг запинается и всё же переводит взгляд на Лёшу.       Работающего, как не в себя, собственными силами вытягивающего себе идеальный аттестат и при этом до ужаса одинокого. Тупо жаловаться, что Кириллу не понравилось в огромном арендованном доме и в элитных ресторанах, поэтому он замолкает на минуту, чувствуя неожиданное волнение. Он, оказывается, вообще не умеет общаться, но к его счастью Лёша очень терпелив.       – У тебя самооценка пиздец низкая, – заявляет неожиданно, возвращая ручку смиренно слушающему подростку, – Ты мне помочь пытался, и сейчас я у тебя постоянно тусуюсь. Так что... я должен был тебя предупредить.       Кирилл переводит взгляд на окно, пока Лёша, не решаясь взять ручку, смотрит на записанные буквы и цифры. Теперь они кажутся ему совсем непонятными, глупыми и бесполезными. Нет никакого смысла в решении. Оно не даст ничего. Ни реального опыта, ни знаний. Это неплохая тренировка, но ведь есть что-то важнее и понятнее. Макаров чувствует, что больше понимает Кирилла, хотя они разные. У него с упорядоченными задачами ведь больше общего, а они вдруг такие бессмысленные.       – Лизу хотели взять под опеку несколько раз, но из-за меня всегда отказывались. Подростков не хотят усыновлять. Слишком сложно, – тихо говорит он, оглаживая оранжевый корпус по всей длине, а потом неожиданно опуская кончик на ладонь Кирилла, – Я лишаю её возможности на нормальное детство и семью. И, честно, я ужасно боюсь, что после моего выпуска, её усыновят, и мы больше не сможем видеться. Поэтому я хочу... – спотыкается, пачкая чернилами ручки кожу меж костяшек.       Гречкин сразу напрягается, выпрямляется в спине, но старается не подавать вида, что слушает внимательно и боится пошевелиться лишний раз, спугнуть. Даже не смотрит за тем, как Лёша выводит на его руке что-то. Чувствует то цветы, то буквы, цифры, незамысловатые узоры.       – В общем, я должен сразу после выпуска создать образ человека, который сможет обеспечить ребёнка. Меня это тревожит, – заключает Макаров, выводя последнюю букву на чужой руке.       Кирилл опускает взгляд, находя на внешней стороне ладони телефонный номер и подпись ниже него «Лёша М». Задерживает дыхание, перечитывая каждую цифру, будто хочет запомнить на месте. И молчит, даже подобрать слова не может, чтобы отшутиться и свести разговор в менее серьёзное русло. Глупо смотрит на надпись, пока Лёша в нерешительности кусает губы.       – Раз уж на то пошло, то что тревожит тебя? – наконец выдаёт Макаров и глаза прячет, а рот прикрывает ладонью, словно не он сейчас задал вопрос.       А Гречкина тревожит многое и в тот же момент – ничего. Вот по сравнению с Лёшей ему в принципе только о том и беспокоится, что по ночам он превращается в жалкое мяукающее создание, но об этом пареньку уже известно.       – Всё что угодно? – уточняет и получает в ответ кивок и лёгкую улыбку, от которой мурашки, – Наверное... Я чувствую себя так, будто вру. Всегда. И все вокруг меня врут.       Он не отводит взгляда от своей руки, боится поднять его выше и увидеть Макарова, хотя чувствует, что он смотрит пристально и без толики осуждения. У Кирилла слова не собираются в кучу, и теперь не хочется быть выше, сидеть на столе. Потому что так не только вся комната, но и Лёша попадает в поле зрения и лишает чувства одиночества. Гречкин запрещает себе думать о подобных вещах, когда он не один, но сейчас чувствует, что должен сказать ещё хоть что-то.       – Я сначала приходил к тебе из-за того, что у батиной девки аллергия на шерсть, но сейчас мне просто нравится тут сильнее. Я чувствую себя честнее. Знаешь, там, где должен быть, – и нервно смеётся, потому находится в детском доме. Не самом убогом в Питере, но всё ещё позорном для его отца. Сюда бы Всеволод Гречкин зашёл лишь в бахилах и в специальном санитарном костюме.       А Кириллу здесь нравится в его двадцать два...       – Ты честен со мной, – Лёша жмёт плечами, подъезжая чуть ближе. Теперь Кирилл видит его спокойное лицо, следит невольно за ним, косо улыбаясь, – Не только сейчас.       – Ты про мазохиста? – снова нервный смешок давит.       А Лёша вот смеётся вполне искренне, упираясь локтём в стол прямо рядом с коленом Гречкина:       – И про то, что я не знаю, чего правда хочу.       Кирилл не даёт вырваться потоку очередных шуток. Он впервые ощущает себя в ситуации, когда подъёбки – это отвратительное решение. Заседание у отца или званый ужин – хоть на стол влезай и устраивай стендап, но вот с Лёшей наедине просто никак. Не хочется отпугивать его, не хочется шутить, что у него puppy eyes, имея в виду категорию на порно-сайтах. Наверное, просто не понимает, как это выглядит, и Гречкину тоже хочется хотя бы сделать вид, что он не понимает.       Они смотрят друг на друга молча, постепенно прогоняя странное, непривычное ощущение отсутствия времени и пространства. Комната будто парит в космосе, а они не подвластны ничему – ни магии, ни пробникам по ЕГЭ.       Негласно между ними появилась договорённость обменивать свои тревоги друг с другом, что будто ломало изнутри, заставляло болеть, но каждый раз пропускало свежий воздух прямо под кожу. Кирилл сравнивал это чувство со своим превращением: скручивает всего, кости будто ломаются, а потом неплохо. Миришься с тем, что поменялось. Разговоры с Лёшей – более приятная версия превращения, редкая и безболезненная отчасти. Отчасти приятная, как сигарета или дорогой виски. Но неясно, что было для Гречкина вреднее.       Они проводят в «космосе» откровенных разговоров февральские вечера. Говорят о родителях и о будущем, которое в такие моменты кажется далёким и нереальным. Кирилл боялся отчасти, хотел избежать, но всё всегда начиналось так естественно, что он не мог заставить себя молчать. Иногда он сам начинал, и уже Лёша не мог отвертеться. Для Макарова это походило на вскрытие нарыва. И пусть он не медик ещё, но интуитивно и ему, и Гречкину стало понятно, как не занести в ранки ещё больше гноя или новую заразу.       Сначала они говорят так, сидя на расстоянии друг от друга, касаясь лишь взглядами чужих рук и волос, а потом как-то неловко умещаются на одиночной кровати, где глазами только в чужие глаза смотреть и не специально касаться везде, ощущать дыхание – трепетное Лёшино и редкое Кирилла, который часто просто забывал набирать воздух в лёгкие.       А в марте случается взрыв. Самый настоящий, гормональный коктейль, с которым Гречкину вдруг становится безумно сложно справиться. Кирилл уверен – это недотрах. Он уже больше полугода не бывал в ночных клубах и не возил по дорогим отелям шикарных девушек, надеющихся на что-то большее, чем секс. Ему не хватает глупости, потому что Макаров наивный где-то, но такой умный и прямолинейный.       Кажется, ему не хватает более откровенных касаний, мягких форм и шёлковых простыней на замену застиранным из детского дома. Гречкин от недотраха слишком восприимчив к Лёшиному шампуню и открывающейся полоске кожи меж резинки его штанов и подолом футболки, когда парень тянется к верхним полкам книжного шкафа. Кирилл касается его часто, хочет касаться более откровенно и боится самого себя, потому что никогда раньше такого не было.       Всё недотрах.       Как в том меме, где виноват недосып, недотрах и Волан-де-Морт.       Кирилл уверен, что у него на старую проститутку без носа встанет, потому что на несуразного подростка в бесформенной толстовке встаёт. Гречкин уверен, что ему надо не просто подрочить, а отыграться. Думает, что сможет всю ночь – хотя в его случае день – и снимает очень милую, молодую девчонку, с которой едет в отель. Молча и напряжённо – совсем не романтично или возбуждающе. Та глупенько моргает, не понимая, что заставило «золотого» мальчика, которого хочет половина Питербурга, платить за секс. Ещё и днём.       Но Гречкину откровенно всё равно, что о нём подумает девчонка, имени которой он даже не спросил за все оплаченные часы. Его больше волнует то, что никакого удовольствия от вида обнажённого тела он не получил. Ничего приятного в её покорности не находил, только тело реагировало на умелые касания, звуки шлепков и стонов. Отыгрывался не он – на нём отыгрывались, превращая секс в пытку. Кирилл чувствовал её структуру, знал, чего ждать и даже кончил пару раз, как по сценарию тупого, нисколько не красивого хоумвидео.       Он не верил, что раньше секс был таким пустым, ничего за собой не несущим. Может, под алкоголем и наркотиками всё казалось ярче и веселее, заставляло и правда всю ночь... Сейчас он с трудом дожидается окончания последнего часа и просит девушку уйти. Она явно расстроена, явно думала, что своими талантами выбьет себе больше времени, но Кирилл даже не смотрит на неё. Не слышит, как дверь тихо прикрывают и стучат каблуками. Гречкин только лёжа в дорогом номере отеля в абсолютном одиночестве понимает, что пытался наебать сам себя. Неудачно, потому что внутри продолжает взрываться от желания.       И подсознательно знает, чего на самом деле желает...       В Питере орут мартовские коты. Лёша слушает их вой и невольно задумывается над тем, как себя ощущает Кирилл. У него только облик кошачий или появились повадки с инстинктами? Котом он кажется обычным, таким, как всегда, а вот человеком с начала весны начинает появляться реже. И, когда появляется, Лёша чувствует себя странно.       Он не может решать уравнения и варианты ЕГЭ, потому что каждый раз к его затылку прикован пристальный взгляд. Кирилл в своих мыслях, до которых Лёша дотянуться не может. А у него пробники. Инсценировки экзаменов в школе, когда паспорта проверяют и отнимают телефоны. Он один из лучших в классе, но по собственному восприятию мог бы и лучше. Макаров мог бы в двух пробниках перевалить за девяносто баллов, но повезло ему только с русским.       Лёша нервничает, перечитывает задание по химии несколько десятков раз и всё равно ничего не понимает. Резко вскакивает из-за стола, думая, что, если поменять положение, попереминаться с ноги на ногу, то всё станет хоть немного понятнее. Только в голове раздражающий шум, который затихает, когда холодная ладонь опускается на его затылок. Легче, правда, совсем не становится, а текст плывёт и лишается малейшего смысла. Набор букв. Набор умных слов, между которыми поставили предлоги.       Кирилл пальцами давит на светлую кожу, зарывается ими в спутанные волосы и снова возвращается на шею, слегка царапая и заставляя вздрогнуть.       – Ты чего? – шепчет Лёша, смущённый взгляд отводя от учебника.       – А ты? – вместо ответа, – Выглядишь так, будто по голове прилетело.       – Ты тоже, – парирует Макаров, зачем-то желая убежать от вопроса, но Кирилл не даёт, продолжая аккуратно гладить пальцами кожу на его шее.       Ведёт ладонью и смотрит зачарованно, а Лёша невольно представляет, как его чуть придушивают и рефлекторно опирается на стол, будто может завалиться в любую секунду от детских касаний. Сдаётся и произносит:       – У нас пробники были.       А у него вообще-то тоже гормональный взрыв в силу возраста и неопытности. Кирилл грани дозволенного опять расширяет, но, кажется, совсем неосознанно в этот раз.       Инстинктивно.       – Не говори, что завалил, – усмехается он, а Лёша вздрагивает, когда тёплое дыхание касается его шеи, – Не поверю.       – У меня почти самые лучшие результаты, – задыхаясь, шепчет Макаров.       – И чего ты тогда переживаешь? – спрашивает, перемещая ладонь меж выступающих лопаток.       Лёша снова вздрагивает, но доверительно позволяет чужой руке спускаться ниже. Ему странно, стыдно и волнительно. Вся смесь эмоций сбивается в ком и опускается за чужой рукой в низ живота. Перед глазами картинки: их поцелуй, когда ладонь Гречкина под курткой гладила спину через ткань рубашки, переглядки в кровати и моменты из собственных фантазий о том, как кто-то достаточно близкий Лёшу может облапать, а тот только податливо подставится.       Макаров молчит, абсолютно забывая о вопросе парня, а тому уже не так интересно. Ему давно понятно, что подросток отличник и зубрила до мозга костей, а потому будет волноваться даже с соткой по всем предметам. Гречкин подступает ближе и борется с желанием прижать парня с одной стороны к столу, а с другой – к себе. Лёша в тяжёлом дыхании улавливает дикие нотки и вспоминает свои размышления о котах, завывающих по углам Питера. Кирилл, может, и не воет, а всё равно, оказывается, действует по неожиданно появившимся инстинктам. Не своим, потому что у людей их нет. Но и своим в тот же момент – ведь он собственными руками нагло влазит под толстовку и зубами цепляет кожу на Лёшином загривке.       Ком из эмоций взрывается и дрожью по всему телу расходится. В тот же миг Гречкин, осознав происходящее, замирает и отстраняется от чужой шеи, изучая взлохмаченный им же затылок. Макаров перед ним дрожащий, с отметиной на светлой коже и красными ушами, боящийся обернуться и пытающийся оттянуть подол толстовки вниз. Потерянный в собственных чувствах – ему страшно так, что пошевелиться не может, только дышит быстро и будто заплакать может в любую секунду.       – Блять, – выдыхает Кирилл, стряхивая свои руки с чужого живота.       Пятится назад, пока не упирается спиной в дверку шкафа, и не может оторвать взгляда от следа на шее Макарова. Он весь смущённый и сжавшийся, смотрит исподтишка на Кирилла не столько испуганно, сколько печально и сочувствующе.       – Я не понимаю, что происходит, – признаётся Гречкин, пряча взгляд за опущенными ресницами, – Я, наверное, с ума сходить начинаю.       – Кастрировать тебя надо – и пройдёт, – беззлобно бухтит Макаров, закрывая учебник – мысли его окончательно ушли от учёбы и сконцентрировались на ощущениях внизу живота, – Коты в марте спариваются. Вот и ты...       – Я же не животное, – противится Кирилл, не давая закончить.       – Ага, только у тебя всё равно между ног дымится.       – Хочешь помочь с этим? – будто угрожает, скрещивая руки поперёк груди, чтобы случайно и правда не утащить Макарова в кровать, – Что-то ты не особо сопротивлялся сейчас, – добавляет с издёвкой, отворачиваясь к окну.       – Сам себе помоги, – шипит Лёша сквозь зубы, тетради и учебники перекладывает из одного угла стола в другой – бессмысленно, но отвлекает от очень верного замечания Гречкина, – Подрочи.       – О, конечно, как я не додумался, – иронизирует в ответ, – Мне это надо было сделать прям при тебе, чтобы тупых вопросов не задавал?       – Мало ли, – жмёт плечами Макаров и наконец-то опускается на стул, ища под бумажными завалами свой телефон, губы кусает нервно, сомневается прежде чем спросить, но всё равно очень тихо говорит: – Может, девушку себе найдёшь?       – Бейб, на меня вешается каждая вторая даже сейчас, – заявляет с уверенной ухмылкой, так что Лёша даже не подозревает о его лжи, чувствует только, как внутри неприятно скребёт неожиданная злоба и обида, – Не особо помогло.       – А чего ты ко мне полез тогда? – возмущается Макаров, находя свой телефон под дневником.       В поисковике вводит запрос о мартовских котах, но не открывает ни одного сайта – просто буквы в слова не складываются от странного волнения. Он хочет услышать ответ Кирилла, а тот молчит, прожигая взглядом фонарь за окном. Долго смотрит, подбирая слова, потому что прямо сказать о своём вполне конкретном желании вполне конкретного человека не может. Оно просто застревает поперёк горла, оставляя вопрос Макарова висеть в воздухе.

***

      Лёша тихо ругал себя за то, что тогда напугал Кирилла. Ругал себя за то, что сам испугался, потому что теперь в его комнате появлялся лишь кот. Всё, как в самом начале, когда Гречкин скрывал свою человеческую сущность, уходя по утрам через окно. Он теперь то ли обижался на Лёшин страх, то ли разделял его.       Только Макаров на деле не боялся больше: он с самой настоящей ревностью крутил в голове слова о том, что у Гречкина от девушек отбоя нет, и с ревностью представлял, как тот следы оставляет на их шеях. Им с длинными волосами проще, а Лёша в водолазке или свитере теперь постоянно. И бесится в том числе и оттого, что Кирилл не вбрасывает тупые шутки насчёт этого. Даже котом не подходит, не запрыгивает на тетради поздно ночью, чтобы отправить в кровать, и, конечно, не остаётся до утра.       Бесит.       Лёша на нервах. У Лёши ощутимо мысли не об учёбе. Самая сложная четверть действительно оказалась невыносимой, но вовсе не из-за её длительности и нагнетания с ЕГЭ. Всё Кирилл, который будто вскрыл какой-то замок, и теперь у Макарова расширенная версия пубертата с отвлечёнными мыслями на уроках и горячими снами, в которых активное участие принимает виновник всего этого безумия.       Лёша к началу каникул уверен, что Гречкин над ним просто издевается – он не может не замечать долгих и злых взглядов, постоянных пробуждений посреди ночи, после которых Макаров убегает в туалет, оттягивая футболку почти до самых колен. Кириллу точно просто весело со всего этого.       Бесит.       Макаров заканчивает четверть хуже, чем обычно, но ему всё равно. Даже не из-за того, что оценки ставят по полугодию, и есть шанс дотянуть упавшие предметы до пятёрки. Наверное, выгорел раньше времени. Наверное, ему стоило отстроить стену из учебников ещё в сентябре. Наверное, на окнах не хватает решёток.       Лёша всю субботу готовится к химии, а к вечеру воскресенья его тошнит даже от вида сайта с вариантами. Голова идёт кругом и перед глазами почти искорки от переутомления. Он своим видом, кажется, даже пугает пришедшего в кошачьем обличии Гречкина, с которым они взаимно игнорировали друг друга больше недели и который неожиданно запрыгивает на стол, чтобы боднуть Макарова в висок.       И, когда в ответ на него никакого внимания не обращают, упирается лапами в его макушку и толкает.       – Блять, Гречкин! – возмущается Лёша, пытаясь отпихнуть кота.       Взглядом цепляется за синие глаза, в которых не видит больше насмешки. Зато они наполняются удивлением от слишком уверенного вида паренька, сжавшего его лапы и пристально осматривающего злую морду.       – Знаешь что? – со злобой шепчет Макаров, притягивая кота к себе ближе и игнорируя впившиеся в пальцы когти, – Ты говорил, что тебе честности хочется, от вранья устал. Так вот: ты заебал. Ты меня так сильно заебал. Даже когда тебя нет – заёбываешь. Либо, блять, скажи, что тебе не нравится, и почему я твою человеческую речь последний раз слышал, когда ты меня чуть не трахнул, либо сними квартиру и там шкерься. Денег-то у тебя полно. И тёлок своих будет куда водить, – взрывается, тараторит и собственную речь не совсем контролирует, а по ней уже за эти месяцы потоптался Кирилл.       У него, кстати, морда охуевшая – Макаров не просто заменил девушек отвратительным словом, за которое Гречкина всегда одаривал неодобрительным взглядом, а наматерился, как за неделю. Ещё и лапы сжал в ладонях сильнее, абсолютно не собираясь сейчас Кирилла отпускать искать квартиру. Выбор без выбора – и самому от этого осознания тошно.       – Потом. Со мной ты всё равно поговоришь, понял? Тебе... – он спотыкается, пряча глаза за отросшей чёлкой, – Тебе ещё вещи свои забирать, – и сгребает в свои объятия кота, шипящего, царапающегося, получающего за это лёгкий шлепок по макушке, – У меня истерика. Как тогда. Поэтому ты спишь со мной и надеешься, что я тебя не придушу, – заявляет слишком спокойно для истерики и даже для обычного разговора.       Будто всё в норме, хотя изначально было неправильным – и Лёша, затащивший кота к себе в комнату, и кот, оказавшийся Гречкиным, и их путь, приведший к тому, что Макаров сейчас опускается на свою кровать, даже не расправив её. Прижимает шипящий от возмущения комок к себе и носом в светлую шерсть утыкается.       – Кирилл, пожалуйста, – просит совсем жалостливо, – Я правда в тебя сейчас буду плакать. Просто лежи. Я не хочу подниматься, чтобы закрыть окно.       И на удивление срабатывает. Кот продолжает урчать, выражая своё недовольство, но больше не царапается, позволяя прижать себя плотнее. Даже засыпает раньше встревоженного Макарова, который не отпускает и на секунду, боится, что Кирилл решит убежать. Лёша не может заставить себя закрыть глаза, смотрит на светлую полосу от уличного фонаря на стене и прислушивается к редко проезжающим машинам и шастающим по коридорам воспитательницам. Так почти до утра, пока усталость окончательно не берёт над ним верх и не отрубает, словно кувалдой по голове.

***

      Затёкшие руки некуда деть. Только касаться чужого тела, пусть и спрятанного под красной толстовкой и растянутыми трениками. Это даже хуже. Это манящая тайна, которую Гречкин не позволяет себе раскрыть и мысленно ругается за каждое неаккуратное движение. Он за этот месяц стал абсолютным фетишистом, у которого от вида спящего Лёши дух перехватывает и от ощущений его рук на собственном торсе окончательно сносит крышу.       Кирилл материт мысленно, называет Макарова глупым и наивным идиотом, который не боится лежать рядом с человеком, нарушившим все его личные границы. Гречкин переломал их доверие, а Лёша руки смыкает сильнее после попытки встать или хотя бы вытащить плед, чтобы прикрыться.       Не спит ведь малявка. Настроил свои биологические часы на пробуждение в шесть и думает, что Кирилл этого не замечал никогда. Ему правда сейчас удобнее не замечать, потому что к серьёзному разговору он никак не готов. Ему удобнее ощущать жар во всём теле и бояться в любой момент позволить себе прикоснуться намеренно.       А фантазия уже многое нарисовала. Прогоняй, не прогоняй – она всё равно будет сладкие картинки крутить перед глазами и убеждать, что ничего плохого нет. Что Кирилл бы поступил так, потому что ему можно. Ему можно всё, кроме доверия и правды, а нуждается он как раз только в них.       У него опять выбор без выбора, потому что он и сам подсознательно всегда выберет Лёшу. И в этом новом выборе он аккуратно расплетает чужие руки и, чувствуя сопротивление, принимает его с привычной наглой усмешкой.       – Статья сто двадцать семь Уголовного Кодекса, Макаров, – давит ухмылку, наслаждаясь видом ошарашенного Лёши, который забавно ресницами хлопает и совершенно забывает, что спящим притворялся несколько секунд назад, – Незаконное лишение свободы. Можешь на два года сесть, – и всё же убирает от себя руки, но не встаёт, как ожидал Лёша, а меняет взгляд на серьёзный.       – А за домогательства какая статья? – пытается в ответ парировать парень, но и тут Кирилл обходит:       – Хочешь ещё штраф или пару лет докинуть?       – С чего бы?       – Голым в твоей кровати лежу я. И не то чтобы по своей воле, – напоминает и привстаёт, чтобы дотянуться до скомканного в ногах пледа.       Но Лёша в ту же секунду, забыв про все статьи, хватает Кирилла за плечо и старается удержать. Тихо, одними губами просит не уходить. Только Гречкин не собирался и так – он, накинув на свой живот застиранный плед, возвращается на подушку, которую всю ночь делил с Лёшей, и упирается взглядом в светлый потолок с мелкими трещинками.       Лишь бы не смотреть на Макарова, иначе вообще ничего не скроет мартовские проблемы Кирилла.       – И что вчера было? – он старается держаться раскованнее, только это вранье, которое он сейчас не вывозит, – О чём поговорить так хотел?       Лёша на периферии тревожно ресницами хлопает, слова подобрать не может, и это абсолютно не позволяет успокоиться и собраться с мыслями. Макаров медленно переворачивается на спину, и теперь у них на двоих места ещё меньше – приходится плечами сталкиваться, оттесняя друг друга.       – Тебя ведь что-то тревожит? – спрашивает тихо Лёша, проходясь взглядом по разводам на потолке.       – Пиздец как, – кивает Кирилл охотно, – Вниз посмотришь – поймёшь, что именно.       – Очень смешно.       – Сам спросил, – закатывает глаза Гречкин, – А тебя что тревожит?       Кирилл ожидает услышать что-то такое же шутливое, подобному тому, что выдал сам, но Лёша неожиданно задумывается и снова ищет слова. Несколько раз начинает, потом затихает, и снова пытается говорить, но другими словами. И так, пока не приходит к одной простой фразе:       – Ты мне важен.       Кирилл задыхается. Почему слова из сопливой мелодрамы так возбуждают? Почему они ощущаются такими желанными и пробивают получше любого хорошего наркотика? Гречкин пытается себя успокоить тем, что Лёше и пятёрки по физкультуре важны, и десять рублей чаевых, но он не тупой. Вполне себе понимает, что под «важен» можно заложить разные смыслы.       – Меня тревожит это, потому что ты, откровенно говоря, не выглядишь, как человек, к которому стоит испытывать привязанность, – продолжает Лёша, на что Кирилл кивает, не противясь его словам, – Но ты всё равно единственный, кто знает о... Да почти о всём. Даже когда родители были живы, я не чувствовал себя... Так. Хотя мне казалось, что всё начало портиться, после того, как мы с сестрой оказались здесь.       Для Лёши родители были важны. Почти все тревоги вращались вокруг их смерти, бросивших ребят родственников и жуткой тяге Макарова к могилам мамы и папы, которые, впрочем, находились так далеко, что он за пять лет к ним ездил меньше десяти раз. И про все эти поездки он тоже рассказывал Кириллу, сдерживая трогательную дрожь в голосе и прерывая повествование долгим молчанием.       – И ты не хочешь больше доверять мне? – пытается догадаться Кирилл.       А Лёша горько усмехается и качает головой:       – Хочу. Просто с котом разговаривать как-то странно.       – Я вообще-то это с заботой, – тихо возмущается Гречкин, отворачивая лицо от пристального взгляда Макарова, – Хорошо мы с тобой поговорили в последний раз, когда я был человеком?       Усмехается нервно, думает, что смутил Лёшу, но смущается сам от его следующих слов:       – Я бы предпочёл, чтобы ты тогда заткнулся и продолжил всё делать молча.       Заявляет, приподнимаясь на локтях, поворачивается к Гречкину и, несмотря на то, что краснеет, безумно доволен собой. Кирилл перестаёт избегать вида Макарова и упирается в него озадаченным, немного злым взглядом.       – Секс-просветом детдомовцев, оказывается, решили не заниматься? – интересуется, поднимая правую бровь, и теперь оторваться от чужих глаз не может.       – Хочешь исправить? – парирует Лёша и придвигается ближе, хотя казалось, что уже ближе некуда.       – Ты, кажется, хотел поговорить, – напоминает Кирилл, старательно сдерживая в себе желание правда остановить все эти словесные игры.       Потому что, оказывается, они тоже возбуждают не меньше, чем трение тел друг о друга.       – Так говори, – с улыбкой кивает Макаров и возвращается на подушку.       – Ты же не закончил, – пытается оттянуть момент Кирилл, чтобы выиграть себе время.       А Лёша на это обречённо вздыхает:       – Но всё же понятно. Ты мне важен настолько, что я впервые отвлекаюсь от мыслей о будущем, сестре и родителях, чтобы о тебе подумать. О том, что ты, вообще-то, избегал меня.       – Ради тебя же, – напоминает снова.       – Во-первых, словами через рот об этом говорить надо. Звонить хотя бы. Я тебе номер зря давал что ли? – раздражается Макаров, – Во-вторых, я сам могу решить, что нужно для моего блага.       – Секс без резинки и смазки? – смеётся Гречкин, приподнявшись.       – Один раз. Да и слюной же можно, – и спокойно жмёт плечами, будто правда не понимает всю проблематичность его предложения.       – Вот как тебя трахать, блять? – сквозь смех спрашивает Кирилл, за что тут же получает толчок в плечо, но даже не обижается.       Только перехватывает ловко его запястье, прижимает к подушке, нависая сверху и придерживая свободной рукой плед. Трахать вполне можно, но человеческое всё же становится на первое место и не позволяет поддаваться обжигающему инстинкту, от которого почти больно.       – Ладно, моя очередь. У нас что-то похожее, – кивает, отвечая на удивление в глазах напротив, – Я не хочу делать тебе больно, потому что тоже боюсь потерять тебя. Бейб, ты спасаешь меня от невъебенного страха того, что я стану никому не нужным, – замечает на чужом лице ещё большее удивление и улыбается шире, – Вот прикинь: уже полгода по клубам не хожу, все знакомые угарают, Гром охуевает с того, что в участке меня не видит пьяного, подозрительный такой, что пиздец, а я ещё и в кота превращаюсь. Не хватает только денег отца лишиться. Но с ним пока порядок. Он думает, что я за голову взялся и самостоятельным становлюсь.       – Серьёзно? – глупо улыбается Лёша.       – Недавно хвалился на ужине со своими коллегами. «Кирюша даже до вечера не останется, дела у него», – передразнивает серьёзный тон мужчины и слышит слишком громкий для простых кривляний смех.       – Кирюша? – переспрашивает Лёша сквозь хохот и свободной рукой тянется к взъерошенным волосам, – Пиздец ты кот. Кирюша...       – Я тебе Америку открыл?       – Не совсем, я просто не думал, что тебе так сильно подойдёт. Кирюша, кыс-кыс-кыс.       – Иди нахуй, – с беззлобной улыбкой просит Кирилл.       – Уже два раза предлагал.       Кирилл в ответ только молча кивает и продолжает нависать над Лёшей. Смотрит сквозь него, аккуратно поглаживая большим пальцем выступившую на запястье венку. Иногда давит совсем не больно или ведёт ниже, пока она не прячется под кожей. Лёша будто антистресс, но он не особо против.       – Тебе в школу не надо? – вдруг спрашивает Гречкин, нарушая тишину, – Или мой член интереснее химии?       – У нас каникулы, гений, – усмехается Макаров, медленно взгляд опуская по чужой груди к торсу и ниже, – Хотя теперь дело принципа.       – Вот это у тебя принципы, – хмурится Кирилл, быстро освобождая запястье Лёши, перехватывая его подбородок и вздёргивая вверх, чтобы не смотрел на член, который охотно реагирует на все заигрывания подростка.       Сам Гречкин не понимает, когда стал вести себя, словно католическая монашка, но решает про себя, что эту их игру можно посчитать за контроль оргазма. Сильно заранее, правда, но парень спихивает на их с Лёшей общую неопытность в этом деле.       – Ты каждый март будешь от меня бегать? – тихо спрашивает Лёша, послушно смотря в глаза напротив.       – В смысле?       – В прямом. Мы тут друг другу признавались в том, что отдельно нам как-то не очень круто.       Кирилл глупо промаргивается, убеждая себя, что перед ним именно забитый ботаник Лёша Макаров, а не пугающая своей уверенностью копия. А затем почти с детским восхищением осознаёт, что Лёша вполне серьёзен. Что ему правда хочется терпеть разного Кирилла: заносчивого богача, абсолютно провального юмориста, шипящего кота... Кирилл обязан найти ему в ближайшее время психолога и позаботиться о психотерапевте заранее.       – Будем вместе навсегда? – Гречкин ухмыляется, руку убирает от чужого лица и в ответ получает заговорщицкую улыбку.       – Будто в любви признаёшься, – со слегка ощутимой надеждой шепчет Лёша и смотрит пристально на согласно кивающего Кирилла, – Да, навсегда. Ты сам сказал. Только что будет с мартом? – напоминает, продолжая держать на лице усмешку.       – Из кровати тебя не выпущу, – и уголки губ ещё шире тянет, а у Макарова резко дрожь во всём теле, которую он пытается спрятать, ухватившись за чужое плечо, – Это хочешь услышать?       – Ага, – кивает в ответ весь завороженный и, опомнившись, с вызовом добавляет: – Если ниже моей шеи опустишься.       – У тебя пубертат позже, чем у нормальных людей начинается? Или ты опять красуешься? – всё ещё шутит Кирилл, а рука на плече сосредоточиться не даёт – круги вычерчивает, изучает так же внимательно, как древние школьные учебники.       Лёша быстро пришёл в себя, весь опытный и готовый, а на деле такую хуйню несёт. Даже сейчас, когда в общем-то молчит. Хочет, но, наверное, даже не представляет, что первый раз больно. Кирилл ни за что не поверит, будто у Макарова он не первый. Не из-за извращенского желания лишить девственности какого-то там задрота, а просто из-за факта, что этот задрот вряд ли был кому-то интересен, кроме их школьной химички.       Потому что хороший мальчик. Для всех хороший, а Кирилла голого в кровати удерживает. Они отвратительно друг на друга влияют, открывают абсолютно противоположные грани, на которых сдержанный, заботливый Гречкин и наплевавший на все последствия Лёша. Ну шутка. Сказка. Магия – не иначе.       – Ты хочешь? – наконец спрашивает Кирилл и задерживает дыхание, когда чужая рука перемещается на торс.       – Гречкин, ты идиот? – спрашивает Лёша с возмущением и так серьёзно, что почти смешно, но Кирилл даже в лице не меняется, продолжая сверлить парня под собой взглядом, – Да. Хочу. И, если тебя это волнует, я не собираюсь идти в полицию.       – Я бы взятку там дал, – неосознанно опускаясь ниже, шепчет в самые губы, как что-то само собой разумеющееся, и ощущает ладонь на своём затылке.       – Вот и не парься, – Макаров приподнимается, чтобы быстро коснуться чужих губ и окончательно разрушить будто стеклянную, хрупкую и неожиданно появившуюся перед Гречкиным преграду.       Тот не может больше себя сдержать, впивается в обветренные и искусанные от нервов губы, оставляя на них отпечаток своих зубов. Решительно. Снова совсем неловкое касание превращает во что-то развратное и откровенное даже для себя. Всё, как в первый раз. Когда начало декабря, холодно и пахнет выпечкой. От окна дует, и, если Макаров опять заболеет после всего этого, Кирилл начнёт верить в совпадения и знаки судьбы.       – Пообещай остаться, – Лёша тихо шепчет, как появляется возможность. В губы, и потом, после очередного поцелуя, снова: – До вечера хотя бы.       И Гречкин в ответ только кивает, после чего, оставив влажный поцелуй на подбородке, опускается к открытой шее. Макаров вытягивает её, открывая больше кожи для чужих губ и зубов. Задыхается каждый раз, когда Кирилл прикусывает и зализывает, будто выводя очертание плотно прилегающего украшения.       А рукам наконец позволяет действовать. Жить собственной жизнью и искать тепла под красной, излюбленной им толстовкой. Гречкин задирает её до самой шеи, но, когда Лёша намеревается помочь, стянуть вещь через голову, аккуратно останавливает и, отстранившись от нежной кожи, тихо просит:       – Пусть так.       И Лёша, уже краснеющий в тон толстовки, послушно позволяет вернуть свои руки на смятое под ним одеяло. Дрожащими пальцами сжимает плотную ткань и наблюдает за светлой макушкой, которая спускается ниже к его открытой груди. Макаров чувствует приятное волнение, затаившись, прислушивается к собственным ощущением и боится, что Кирилл в следующую секунду найдёт чувствительную точку на его теле, а он не будет готов.       А Кирилл намеренно выискивает, не торопится удовлетворить себя, будто Лёша ему куда интереснее. Эгоистичному Гречкину интереснее чужое удовольствие. Магия. Это всё магия...       Лёша с трудом сдерживает стон, когда Кирилл цепляет зубами твёрдый сосок и в тот же момент ногтями ведёт по бокам, заставляя выгнуться к нему навстречу. Неловко и совсем не сексуально, но почему-то заводит сильнее своей несуразностью. Очаровательный в том, как настаивал, и как сейчас дрожит, словно загнанная зверушка. Гречкин расплывается в широкой ухмылке, когда Макаров поддаётся, и оставляет след от зубов вокруг ореола. Втягивает в рот почти болезненно, слыша над головой выкрик заглушаемый подушкой.       Отпускает тут же.       – Больно? – подбородком упирается под рёбра и смотрит сначала на скрытое за тканью красное лицо, а потом на свою работу – россыпь засосов на шее и груди.       Лёша качает головой – не больно. Только Гречкин его насквозь видит и упивается яркой смесью эмоций. Улыбается легко и отстраняется, лезет руками под резинку домашних штанов, спускает их достаточно низко, чтобы увидеть светлую дорожку из волосков, идущую вниз, и выпирающие тазовые кости, которыми, казалось, выгнувшийся в спине и втянувший живот Макаров может прорезать кожу. Это пугает. Хочется тут же остановиться и отправить его завтракать с другими воспитанниками дома.       Только это уже будет слишком позорно для Кирилла.       Они будто словами поломали друг друга. Незаметно и неосознанно. Обнулили все ценности и наощупь ищут новые, инородные. Наверное, не романтично совсем.       Гречкин отвлекается от вида Лёшиных костей, когда тот дрожащими пальцами касается его левой руки, заставляя опускаться ниже вместе с бельём и штанами. Его доверие доводит до дрожи, до исступления. Кирилл никогда не испытывал столько чувств во время изучения чужого тела во время заигрываний, переходящих в нечто большее. Здесь и сейчас – что-то большее, чем весь его сексуальный опыт.       Кирилл возвращается к груди. Снова чередует поцелуи с укусами. Зализывает новые пятнышки и так до низа живота доходит, пока Макаров под ним извивается и дрожит, пытаясь сдержаться. Тихо мычит и кусает сначала ткань подушки, а потом собственные пальцы. Неужели дошло, что в доме, где полно народа, надо вести себя тихо. Спалят – и пиздец. Не постонать, как в порно. Не поразбрасываться грязными мольбами.       А хочется. Лёше надо быстрее. А Кириллу наоборот. Ему вдруг интересно – и все животные инстинкты этому интересу поддались. И всё равно на то, что в маленькой кровати он у ног парня с трудом умещается, приходится тесниться обоим и биться периодически о деревянные изголовье и изножье.       Он чувствует, как в его шею упирается чужой стояк, но игнорирует его, полностью стягивая с Макарова штаны и скидывая их на пол. Дразнит, слыша хриплые, приглушённые стоны, выцеловывает и гладит бёдра, подозревая, что весь взбудораженный Лёша кончит от ласк. Но это станет мучением для них обоих, сдерживающихся слишком долго. Кирилл мог бы довести неискушённого Макарова до конца, выискивая на его теле больше эрогенных зон. Мог бы и сам кончить от того, что стал слишком-слишком восприимчив к Лёшиному гелю для душа и голосу. И ко всему нему. Они бы могли кончить самым нестандартным и мучительным образом, но Гречкин совсем не хочет сложностей.       Он хочет упростить и, когда у него получается наиграться, оставить необходимое для собственного перфекционизма количество меток, он тянется к ладони Лёши, пальцы на которой тот кусал до белых отметин. Гладит, вызывая очередную волну дрожи, и аккуратно тянет к себе, заставляя зарыться в собственные обесцвеченные волосы и направлять. Одной усмешкой и взглядом говорит: «Давай, смелый наш, ты же предлагал». И Лёша дрожит от нетерпения.       Он совсем не готов. Совсем не смелый. Хочет уже отдёрнуть руку, как Кирилл, проведя пальцами по члену Макарова, опускается и толкает головку за щеку. И у Лёши будто взрывается мир, перед глазами звёздочки и яркие пятна. Он на секунду перестаёт контролировать себя окончательно: сжимает волосы послушно замеревшего на месте Гречкина и не стонет лишь потому, что забывает, как дышать. Кирилл выпускает головку изо рта, тут же слыша сверху тихий всхлип, и ощущает, как Лёшины пальцы сжали волосы, безмолвно приказывая опуститься вниз снова.       – Оу, полегче, бейб, – расслабленно усмехается Гречкин, снизу наблюдая за тем, как Макарову всё тяжелее соображать.       Его мутный, глуповатый в этот момент взгляд, направлен в никуда, и быстрое, сбивчивое дыхание разносится по комнате, становясь громче гудящих на дорогах машин. Грудь вздымается каждую секунду и плечи дрожат.       – Будь тише, – просит Кирилл, языком медленно проходясь от головки до основания и обратно, вырывая совсем несдержанные стоны у Лёши, – Иначе нам придётся прекратить, – сообщает игриво, снова пытаясь подняться и снова получая сопротивление, – Хочешь, чтобы тебя услышали?       – Кир, блять, – шипит Макаров, вплетая пальцы второй руки в волосы Гречкина, – Почему ты вообще не похож на мартовского кошака именно сейчас?       – А вот ты очень даже похож, – смеётся в ответ Кирилл, а потом тише добавляет: – Я всё сделаю, бейб, просто будь не таким громким.       – А ты... – пытается ответить Лёша, но Кирилл заставляет его остановиться, снова толкая в себя головку.       Тело под ним содрогается в удовольствии и бёдра рефлекторно толкаются вперёд, что только веселит и лишь отчасти удивляет. Лёша послушно впивается в собственные губы зубами, чтобы не издать лишних звуков, а потом, освободив одну свою ладонь от волос Кирилла, зажимает себе рот. Сдерживается, и понимает, что ему нравится абсолютно всё, кроме необходимости заглушать каждый свой звук. А это его первый раз, первый минет, и сейчас совсем не в кайф сдерживаться.       Кирилл где-то чувствует себя очень умным и обманутым самим собой. Не хотел ведь поддаваться, не хотел, чтобы голос Лёши глушился, а в кровати совсем не было места для двух разгорячённых тел. Но это мелочи. Кириллу легко отвлечь себя и думать о другом.       О податливом теле. О пальцах, тянущих за волосы. О своём члене, который так же требует внимания.       Кирилл одной рукой надрачивает Лёше, пока продолжает медленно, растягивая чужое удовольствие, вылизывать и пропускать в горло, а второй опускается уже к собственному паху. Плед, которым он пытался скрыть стояк, давно валяется на полу, скомканный и ненужный теперь. Гречкину хватает неаккуратных, резких движений внизу, чтобы получать удовольствие и не отвлекаться от Макарова. Тот заглушает плотной тканью толстовки свои всхлипы и вздохи, весь дрожит, когда Кирилл аккуратно, играючи задевает клычками чувствительную кожу. Ладонью то гладит взлохмаченные волосы, то тянет за них, когда пытается сдержать очередной стон удовольствия. И Гречкину хоть и не больно, а он в отместку замирает, слушает жалостливое хныканье с мольбой продолжать.       Затем снова позволяет толкнуться за щеку, изучает тонкую кожу, немного оттягивая её кончиком языка. Удивительно послушный и удивительно легко признаёт это, поддаётся, слыша новый приглушённый стон. Лёша на пределе. Если бы его обслуживала та девчонка, что была с Кириллом в отеле, он бы наверняка кончил за пять секунд. Или его «не гей» дало бы о себе знать? «Не гей» – и на девушку бы не встало?       Гречкин узнавать не будет. Макаров весь его сейчас. И навсегда – пусть. Несмотря на то, что в трезвом сознании «навсегда» – это глупое подростковое обещание, данное под влиянием гормонального взрыва.       У Кирилла внизу живота тянет даже от того, что Лёша от его примитивного, неуверенного минета без охуительного горлового и с обилием слюны с ума сходит. Окончательно расстаётся на эти несколько минут с образом приличного мальчика, перебирает светлые пряди волос и даже не тянет, чтобы Кирилл не останавливался. У Макарова от низа живота тепло расплылось по всему телу и только где-то отдалённо ощущается мороз, веющий от окна.       Гречкин чувствует, что Лёша на грани. Ему хватит даже пары неумелых движений рукой, но Кирилл не спешит отстраняться и заменять язык на пальцы. Не из собственного мазохизма и неожиданно открывшегося желания кого-то удовлетворить, а из-за ладони Макарова, давящей на затылок. Сучонок. Из тихого омута вылез. Однако Гречкин поддаётся, потому что потом подросток от стыда бледнеть будет, а Кирилл всё напомнит, каждое его движение и вздох. Но сначала надо довести до конца. Сначала он вызывает дрожь в теле, ускорив движения и застонав, приятной вибрацией окончательно выбивая из Лёши остатки самообладания, а потом, услышав чужой абсолютно несдержанный вскрик, останавливается.       Гречкин ощущает, как в рот вливается солоноватая, вязкая жидкость, которая тут же смешивается со слюной. Ослабевшая рука с затылка спадает. Лёша, бедный такой, устал и выглядит теперь до смешного невинно – даже глаза блестят, словно через секунду из них слёзы потекут. Он старается не смотреть на приподнявшегося Гречкина, который наоборот взглядом к нему прилип и молчит. Нависает сверху, надрачивает себе, наконец-то получив возможность внимательнее рассмотреть ещё возбуждённого, но растаявшего после ласк Лёшу. Всего в укусах, неловко прячущего глаза под опущенными ресницами, краснеющего и пытающегося восстановить дыхание. Выглядящего получше любого актёра самого качественного порно с пятью Порно-Оскарами от AVN.       Кирилл останавливает взгляд на приоткрытых губах, опускается к ним, касаясь сначала аккуратно, а потом, ощутив слабые руки на своей шее и подступающий оргазм, с хитрой улыбкой сразу придавливает чужой язык своим. Сразу развратно, без таких нужных неумелому Макарову переходных десяти секунд. Тот снова сдавленно стонет от неожиданности, впившись короткими ногтями в кожу на шее Гречкина. Хочет притянуть, но уже через несколько секунд мычит громко и бьёт в плечо, стараясь оттолкнуть. Брыкается, пока Кирилл пачкает белёсой жидкостью кожу на его животе и сперму из своего рта языком пропихивает в рот Лёши.       – Фу, блять, – вскрикивает Макаров, когда Кирилл отстраняется, и почти отпинывает от себя смеющегося парня, – Какого... Что это? – возмущается, откашливаясь и даже сплёвывая на белое одеяло, но от противного привкуса это его не избавило.       – Месть за то, что в рот кончил, – подмигивает Гречкин, опускаясь рядом с Лёшей на подушку.       – Ты это во рту держал? – искренне удивляется в ответ и кривится так смешно, – Какая же мерзость.       – Ага, – согласно кивает Кирилл, мельком замечая стекающую по чужому животу сперму, – На вид, как молоко. Видимо, кошачьи инстинкты помогли, – и снова хохочет над кривящимся Макаровым.       А тот опять пихает его в плечо:       – Какой же ты невыносимой. Это не смешно, придурок! Это мерзко!       – А всё, теперь каждый март придётся со мной проводить, – дразнит Кирилл в ответ.       –Перебьёшься. Молчи лучше, а то меня сейчас вырвет.       – А несколько минут назад ты подставиться хотел, – гордо напоминает Кирилл, а Лёша, и без того обиженный до этого, вдруг вовсе становится грустным, хмурится недовольно и поднимает свои штаны с пола, – Ты чего? – аккуратно интересуется Гречкин, приподнимаясь.       – Я правда не против. Но сейчас... Будто настроение совсем не то, – сразу признаётся Лёша, сминая в руках треники.       – Даже не удивлён. Будет ещё, – обещает Кирилл, нежно сжимая чужое напряжённое плечо, – Хоть завтра.       Лёша замирает, смаргивает, что-то про себя решая, а потом серьёзно смотрит на Кирилла:       – Сегодня вообще никак?       – Не-а, бейб, – качает головой и широко улыбается, – Я тебе уже между ног почесал. Угомонись до завтра. Обещаю вытащить тебя куда-нибудь.       – Типа свидание?       – Без «типа».       Лёша снова отводит взгляд, погружаясь в какие-то свои рассуждения, даже забывает про штаны, которые без проблем забирает Гречкин. Тот, в отличие от Лёши, хочет поменьше думать, чтобы не переживать о том, что его самым экстремальным местом для секса стал детский дом. Теперь в кабинке какого-то клуба или на балконе – пустяки.       Кирилл прикрывает Лёшины ноги поднятым пледом, а потом подходит к шкафу, заталкивает в неаккуратно сложенные вещи треники и роется, выискивая свою одежду.       – А ты не хочешь? – вдруг спрашивает Макаров, вставая с кровати и кутаясь в плед, – Как я понимаю, у тебя правда инстинкты, но ты можешь их сдерживать, потому что ты человек. Но я полагал, что, если ты сорвёшься, то пойдёшь до конца.       – Полагал, и всё равно ко мне полез? – недовольно косится Гречкин.       – Ты давно такой моралфаг? – возмущается Лёша.       – С тобой познакомился – понахватался.       – Так тебе не хочется больше поебаться? – серьёзно спрашивает Макаров, направляясь к окну.       – Не хочется. Видимо, мозгоёбства мне уже достаточно, Лёшик, – смеётся Кирилл, натягивая на себя белую футболку с логотипом Лакоста.       – Странно, – заключает подросток, обращаясь будто вовсе не к Кириллу, и закрывает окно, – Жесть холодно сегодня.       Кирилл жмёт плечами, держа при себе целый поток шуток. Вместо этого идёт к кровати, перебрасывает на кресло белое одеяло с мокрыми пятнами и заваливается к стене – исполнять обещание быть пленником маленькой комнатушки вместе с её владельцем, который прямо так, в пледе и без штанов, снова сел за учёбу. Гречкин глаза закатывает от нелепости картины. Он пусть и не помнил свой первый секс, но готов был поспорить, что его последующий день стал куда интереснее. Ботан – точно диагноз. Пусть у Лёши и есть свои интересные принципы. Всё равно ведь принцип сдать все экзамены на сотку минимум остаётся во главе.       Гречкин забирает ноутбук вновь и тупит весь день за глупыми видео, лишь изредка отвлекая Лёшу короткими разговорами или просьбами выпросить что-то из еды в столовой раньше обеда. На ужин он Макарова буквально выпинывает из решебников, а сам увлекается «Игрой престолов» – и так до самой полуночи.       – Лёш, – зовёт он замученного учёбой парня, когда заканчивается очередная серия.       Тот медленно оборачивается и сонно глядит на Кирилла с расслабленной улыбкой и ноутбуком на животе, звук на котором он предусмотрительно отключил. Думает, что здесь что-то не так, но, вероятно, просто не привык, что его окликают по имени, а не «бейб».       – Тебе эти пробники скоро сниться будут, – усмехается Гречкин, приподнимаясь и быстро закрывая все вкладки.       – Я хочу сдать нормально, – сухо отвечает Макаров, снимая блокировку с телефона и убеждаюсь, что дело идёт уже к часу ночи, – Пиздец.       – О, ещё какой! Завтра потащу тебя по городу кататься, – кивнув и на содержательный комментарий Лёши, и самому себе, Кирилл отключает ноутбук, убирая его на стол, – А то жопа квадратная будет. Не сексуально вообще.       – Ага, – согласно кивает Макаров, закрывая тетради и отпихивая их подальше.       Снова сверяется со временем и не понимает, что его так смущает. Дело не в имени – что-то Лёша будто забыл, но вспомнить никак не мог. Может, задание на каникулы не записал, а крайний срок будет завтра утром? Или не выполнил обещание, данное сестре? Нет – всё не то. Смотрит на время, потом на Гречкина, стягивающего футболку, и решает, что нет смысла думать – в голове пусто будет до самого утра.       Лёша опускается на кровать рядом с Кириллом и хмурится, прижимаясь к нему плотнее. Не потому что у них, вроде как, сегодня начались отношения – он после утренних событий смущается ужасно, но спать отдельно ему просто негде.       – Какой ты неудобный сегодня, – жалуется Макаров, недовольный ёрзающим Кириллом, которому вдруг тоже на маленькой кроватке совсем неудобно.       Как раньше он здесь оставался?       Кирилл ложится на бок и подкладывает руку под подушку, после чего задумчиво рассматривает Лёшу, а тот пялится в ответ. Хмурится задумчиво, забавно старается взгляд держать на чужом лице и не опускать его ниже. Правда думает над чем-то, но спросить не решается.       – Тебе не кажется, что что-то не так? – шёпотом интересуется Гречкин, на что подросток активно кивает.       – Тоже не могу вспомнить, – подтверждает Макаров, устраиваясь поближе и закрывая глаза, – Наверное, не важно.       – Тогда завтра разберёмся, – соглашается Кирилл и быстро касается Лёшиных губ, с ухмылкой наблюдая за тем, как тот смущается и влазит под одеяло с головой.       Почему он раньше не целовал его на ночь? Забавно ведь.