Последний звонок

Дело было в том, что он не выносил детей. Тише, тише. Успокой дыхание. Он не был чудовищем, боже упаси. Он не рыскал по улицам в поисках малышни, чтобы швырять в них камнями. Просто сама мысль о том, что в его доме поселится крошечный человечек, который будет реветь до рассвета, а в самый неподходящий момент, когда Брайан уже будет мчаться на работу, еще и срыгнет ему на свежевыглаженную рубашку… эта перспектива не вызывала в его душе ни единой светлой искорки. Совсем не его история, черт возьми. Так что, конечно, именно злой иронии судьбы было угодно, чтобы Брайан Кэссиди оказался на службе, где ему постоянно приходилось пересекаться с детьми. И не с простыми, а с теми, чьи жизни уже успели искромсать в клочья: кому-то причинили боль, кто-то причинял ее другим, а кто-то был заложником собственного отчаяния. Мертвая проститутка? Что ж, бывает. Она знала, на что шла. Но дети… Эти дела въедались ему под кожу, вонзались в самое нутро и застревали там намертво. Когда Брайан пытался сомкнуть глаза, перед ним, будто навязчивая кинопленка, снова и снова прокручивались их лица. Каждый ребенок, каждый, мать его, смотрел на него огромными, слишком взрослыми глазами и беззвучно спрашивал: «Почему ты не пришел раньше? Почему не спас, пока моя жизнь не разбилась вдребезги?» Другие детективы из отдела по работе с особыми жертвами носили розовые очки, свято веря, что эти осколки можно склеить. Брайан же знал горькую правду. Никто не оправляется от того дерьма, через которое прошли эти дети. Он сам не оправился. Работа начала выжимать из него все соки, и Брайан всерьез подумывал сдаться. Он был не похож на Оливию или Эллиота, не умел отгородиться от ужаса, переступить порог дома и делать вид, что день прошел как обычно. За три года службы он заглядывал в бар после смены куда чаще, чем в собственную пустующую квартиру, и пришло время двигаться дальше. Старые раны Брайана вскрывались заново с каждым новым делом, и казалось, он медленно истекает кровью. Но этого никто не замечал — он стоял посреди отдела, а люди смотрели сквозь него, будто сквозь стекло. Поэтому он подал рапорт об уходе. Оставалось отпахать последние две недели, а на следующий же день ему вручили новое дело. — Кэссиди, Манч! — Капитан Крейген высунул голову из кабинета, и его взгляд нашел двух детективов. — В «Мерси» ребенок. Признаки жестокого обращения. — Наш вызов, — пробормотал Манч. В целом он был неплохим парнем и даже сносным напарником. Брайану, пожалуй, будет его не хватать. Хотя Манч был тем еще болтуном, так что, возможно, смена партнера не станет большой потерей. Всю дорогу до больницы Манч пытался отговорить Брайана от перевода. Как будто тот предпочтет копаться в жизнях искалеченных детей и извращенцев вместо того, чтобы уйти в отдел по борьбе с наркоторговлей под прикрытием. Там и зарплата выше, и задания азартнее, и вообще все куда лучше. — Но там не будет меня, — с театральным пафосом заявил Манч, когда они распахнули двери больницы и на автомате свернули к приемному покою. — В этом-то и вся прелесть, — парировал Брайан. — О, ты ранил меня в самое сердце! — воскликнул Манч, хватаясь за грудь. — Ты слишком стар для таких представлений в больничном холле, — Брайан не смог сдержать усмешку, несмотря на всю идиотскую выходку напарника. — Кто-нибудь вызовет реанимацию, решив, что у тебя инфаркт. — Всего лишь разбитое сердце, — вздохнул Манч. Драматичный идиот. Они мелькнули бейджами перед дежурной медсестрой, и та кивнула на другую, в дальнем конце коридора. Та, заметив их, едва заметно закатила глаза и вышла навстречу, остановившись у двери, за которой, как предположил Брайан, и находилась их цель. — Пожалела, что позвонила, — фыркнула она. — Пацан не разговаривает. Одна головная боль. Вот так запросто говорить о ребенке, которого, вероятно, истязали. Манч достал блокнот, приподняв бровь. — С чем поступил? — Под машину попал, — отрезала мисс Вселенская Радость. — Таксист сбил, отбросило на шесть метров. Повезло парнишке, если честно — ни царапины. — Тогда зачем он здесь? — вклинился Брайан. — Потому что таксист вызвал копов, а те — скорую, — пояснила она, скрестив руки на груди. — Малый, кажись, устроил истерику, отказывался ехать. Ему сказали: либо больница, либо изолятор в участке, пока родителей не найдут. — И он выбрал больницу, — констатировал Манч, что-то каракулями записывая в свой блокнот. — Нет, он сказал — «участок», но его все равно приволокли сюда. — Медсестра мотнула головой в сторону двери. — А мне выпала честь сидеть с ним нянькой, потому что он постоянно выскальзывает из смирительных ремней. — Вы привязали ребенка, пострадавшего от насилия, которого еще и машина сбила? — Брайан даже не пытался скрыть отвращение в голосе. — Очаровательно. — Даю вам тридцать секунд пообщаться с ним, прежде чем вы сами попросите наручники, — бросила она, испепеляя его ледяным взглядом. — Он уже расквасил нос копу, который его привез. — Ясно, понял, — Брайан отступил на шаг, пытаясь заглянуть в палату, но ребенка за ширмой не было видно. Манч выяснил еще несколько деталей — вымышленное имя, фальшивый адрес, родителей не назвал, иностранец — после чего они наконец получили доступ к своему «гостю». Манч жестом предложил Брайану идти первым. Тот вошел, скользнув взглядом по койке, отметил болтающиеся ремни и наручники, пристегнутые к поручням, а затем увидел его. «Потерпевшего», устроившегося на подоконнике. Пацан спрыгнул на пол, едва их заметив, и… черт. Мальчишке было лет одиннадцать, от силы двенадцать, и Брайан мгновенно понял, почему его все-таки доставили сюда, даже если такси не оставило ни царапины. На бледной шее цвели сине-багровые синяки, Брайан различал даже отпечатки толстых пальцев, а сам ребенок был худющим, будто его и впрямь забывали кормить. Были и другие знаки — фингал под глазом, переходящий в желтизну, рваная, не по размеру одежда, — более чем достаточно, чтобы вызвать их отдел. Это был удар под дых, жестокое напоминание о том, почему Брайан рвался убраться отсюда к чертовой матери. А сам пацан? Колючий, как дикобраз. — Надеюсь, вы здесь, чтобы подбросить меня домой, — произнес он с подчеркнутой небрежностью, в то время как Брайан заметил, как напряглось его тело, оценивающее самый быстрый путь к двери мимо них. — По-моему, это вообще-то похищение. Брайан сместился вправо. Пацан — зеркально влево. Манч усмехнулся. — До Англии путь неблизкий, — сказал он, предположив то же, что и Брайан, судя по акценту. — Давай сначала поговорим? Я детектив Манч, а это детектив Кэссиди. Как тебя зовут? — Кэссиди Манч, — невозмутимо и на полном серьезе парировал пацан. — Правда? С ума сойти, это же наши имена, — не растерялся Манч. Пацан сделал шаг к койке. Брайан перекрыл ему путь к двери. — Мир тесен, — бросил ребенок, и в его голосе зазвучал сарказм. — Слушай, малыш, мы здесь не для того, чтобы тебя донимать, — сказал ему Манч, включая режим мудрого дедушки. — Мы просто хотим помочь, ладно? — Мне не нужна помощь, — отрезал пацан, как Брайан и предполагал. — Мне нужно перестать быть узником в этой чертовой больнице, хотя я ничего не сделал. — Кто-то сделал, — тихо сказал Брайан, приподняв подбородок и указав жестом на собственную шею. — Что это там было? — Меня сбила машина, — автоматически ответил мальчишка, потянув за грязную мешковатую футболку, будто та могла прикрыть синяки, хотя даже ключицы торчали, острые и хрупкие. — И потом она же тебя и придушила? — поинтересовался Брайан. Манч вздохнул, слушая его прямолинейность, но пацан нес чушь. Да и работало это лучше, чем добрый дедушка Манч. — Я это сам с собой сделал, — вызывающе заявил ребенок. Он поднял подбородок, пытаясь выглядеть дерзко, но это только лучше обнажило следы жестоких пальцев. — Серьезно? — Брайан было сделал шаг вперед, но пацан дернулся, стоило ему пошевелить ногой, поэтому он остался на месте. — Отпечатки выглядят слишком крупными для твоей руки. Боевой огонь погас в зеленых, как лесная трава, глазах мальчишки, и на секунду в них отразилась только всепоглощающая усталость — та самая, знакомая Брайану до дрожи. — Пожалуйста, просто отпустите меня, — выдохнул он, и голос его стал тихим и хрупким. — Я не… Я… Я в порядке. Честно. — Ответь честно на несколько вопросов, и мы посмотрим, что можно сделать, — сказал Манч. — Может, начнем с твоего настоящего имени? — Г… Джеймс, — выдавил пацан. — Джеймс Лонгботтом. Брайан не мог этого доказать, но у него было стойкое, как гранит, ощущение, что мальчишка продолжает врать. — И сколько тебе лет, Джеймс? — спросил Манч, явно не придав значения мимолетной запинке. — Тринадцать. В этот раз Брайан не почувствовал лжи. Значит, парень просто был меньше своих лет. Нетрудно было догадаться, почему. — Откуда ты, Джеймс? — Манч сделал акцент на имени, глядя на ребенка поверх очков. Хорошо, а то Кэссиди уже готов был отправить его в дом престарелых, если тот пропустит такую очевидную ложь. — Из Лондона, — пацан сделал вид, что небрежно плюхнулся на край койки, но его глаза слишком часто метались к двери, чтобы выглядеть расслабленным. Он постукивал пяткой по холодному кафельному полу, словно отсчитывая секунды до бегства. — Кто тебя привез сюда? — спросил его Брайан. Мальчишка пожал плечами, и это движение было слишком резким, слишком защитным. — Я арестован? — вдруг переспросил он, уходя от ответа. — Если нет, то я свободен и могу уйти, верно? — Ты много знаешь о нашей системе для новичка, — заметил Манч. — Когда приехал? — Сегодня утром, — резко ответил пацан, и его настроение переменилось мгновенно, будто кто-то щелкнул выключателем. — Твоя мама привезла. Я могу идти теперь? Я не под арестом, у вас нет причин меня держать. — Думаешь, мы можем выписать тринадцатилетнего на улицу? — спросил Брайан. — Дай адрес, подбросим. — Я бы дал, но я его не помню, а она мне показывала только спальню. Брайан фыркнул, быстро превратив смешок в неодобрительное покашливание. Пацан был остряком, но, по крайней мере, чувство юмора — это последнее, что у него отняли. — Если не скажешь, нам придется вызвать службу опеки, и они отправят тебя в приёмную семью или приют, пока ты не раскаешься, — предупредил его Брайан, глядя прямо в эти зеленые, полные бравады и боли глаза. — Так что выбирай: мы или они? Мальчишка смотрел на Брайана несколько долгих секунд, и тот уже знал, что он скажет, еще до того, как губы ребенка дрогнут. — Идите к черту. Ну, точных слов Брайан, может, и не угадал, ладно. Поскольку этот ребенок не был приоритетным делом, Манч уведомил опеку, и Брайан постарался вычеркнуть его из памяти. Это почти удавалось ему несколько дней, пока капитан Крейген снова не указал на него пальцем, и все из-за того же пацана. — Кэссиди? Брайан оторвался от Оливии, с которой он вполголоса перешучивался, чтобы убить время, и встретился взглядом с капитаном. — Да? — отозвался Брайан. В последнее время он не натворил ничего такого, за что мог бы получить взбучку, тем более когда до конца его службы в отделе оставалось всего десять дней. — Больница «Мерси» звонила, там потерпевший, который спрашивает тебя по имени, — сказал Крейген. — Манч еще в суде, а у Оливии скоро привезут задержанного, так что придется тебе разобраться с этим в одиночку. Что ж, ничего страшного. Брайан предположил, что это либо жертва домашнего насилия, с которой он уже беседовал, либо уличная девчонка, нуждающаяся в защите. Он никак не ожидал, что это окажется тот самый колючий пацан, которого он сдал опеке и пытался забыть. Мисс Вселенской Радости на сей раз не было, зато присутствовала другая медсестра, молодая и с искренним беспокойством в глазах. — Парамедики сказали, что другой ребенок случайно столкнул его с лестницы. Похоже на перелом ключицы, но ждем результатов рентгена, — доложила она тихо. — Зачем вызывать меня? — спросил Брайан. Он же не стал бы возиться, если это банальный несчастный случай. — Потому что мы получили результаты его анализа крови с прошлого раза, когда он здесь был. — Медсестра протянула Брайану несколько скрепленных степлером листов. Ее пальцы слегка дрожали. — Похоже, у вашего мальчика сифилис. Брайан замер, и мир на мгновение сузился до этих слов, отпечатавшихся в сознании жирным, черным шрифтом. Черт. Черт возьми. Брайан скользил взглядом по строчкам отчёта, с каждой секундой всё крепче сжимая бумагу в пальцах, пытаясь внутренне собраться, прежде чем войти к мальчишке. Недостаток витаминов, анемия, следы застарелых травм… Но именно этот диагноз, один-единственный, уродливый и чёрный, заставлял его желудок сжиматься в тугой, болезненный узел каждый раз, когда взгляд натыкался на него. Сифилис не подхватывают, сидя на сиденье унитаза. Боже правый. Брайану действительно, отчаянно нужно было валить отсюда к чёртовой матери. Мальчик лежал на больничной койке, когда Брайан наконец переступил порог палаты. Весь тот огонь, что пылал в нем прежде, казалось, выгорел дотла, оставив после себя лишь холодный пепел. Увидев Брайана, Гарри просто глухо вздохнул и уставился в потолок, будто надеясь раствориться в трещинах штукатурки. — Я скажу своё настоящее имя, если вы поможете мне вернуться домой, — произнёс он бесцветным, ровным голосом, лишённым всякой надежды. — Попасть сюда оказалось куда проще, чем выбраться отсюда. — Да? — Брайан придвинул стул со скрипом. К худой, исцарапанной руке мальчика была подключена капельница — наверняка с антибиотиками широкого спектра. Брайан старался не смотреть на неё, сосредоточившись на самом ребёнке. — Как насчёт того, чтобы сначала дать мне имя, а потом мы поговорим и посмотрим, что можно сделать? Гарри молчал целую вечность. Потом, поморщившись от приступа боли и резко прервав движение, чтобы потереть грудь в районе перелома, сдался. Словно сбросил камень, который давил на него все эти дни. — Гарри, — выдохнул он, и это имя прозвучало как признание, как клятва. — Гарри Поттер. У Брайана не возникло и тени сомнения, что тот лжёт. Никто не произносит своё вымышленное имя с такой горькой, прожигающей ненавистью. Значит, он — Гарри. — Что случилось сегодня? — спросил Брайан, решив двигаться от настоящего к прошлому, осторожно, как по тонкому льду. Гарри продолжал сверлить взглядом потолок, а его свободная рука снова дёрнулась в сторону сломанной ключицы, будто пытаясь защитить уязвимое место. — Вы, люди, — Гарри прервал созерцание трещин, чтобы на секунду перевести на Брайана взгляд, полный чистой, неразбавленной ярости, — отправили меня в какой-то долбаный дом, полный отбросов. Я пошёл в туалет, и один из них столкнул меня с лестницы. Тьфу, приюты. Проклятые, уродливые места. — Некоторые из этих детей — мудаки, — констатировал Брайан без прикрас. — Я поговорю с твоим куратором из опеки, когда тебя будут выписывать. Если мы сможем найти родственников или что-то в этом духе… Мальчик дёрнул губами — всего лишь мимолётная, почти невидимая судорога, но для опытного глаза Брайана это была яркая, кричащая зацепка. И в девяти случаях из десяти это значило, что преступник — кто-то знакомый. Кто-то из близких. Родственник, учитель, «друг» семьи. Тренер. — Если только это не худший вариант по какой-то причине, — продолжил Брайан, его голос стал тише, но твёрже. — Скажи мне. — Они не хотят меня назад, а мои родители мертвы, — сказал Гарри, и слова эти звучали как заученный, отчаянный урок. — Но первого сентября у меня начинается учёба, и они заметят, если меня не будет. — До этого ещё три недели, — указал Брайан, стараясь говорить рационально, хотя всё внутри него протестовало против этой холодной логики. — Как ты собираешься учиться, если родственники тебя не хотят видеть, а я не могу выпустить тебя на улицу одного? — Это школа-пансион, — пояснил Гарри, и в его голосе впервые промелькнул слабый отблеск чего-то, похожего на надежду. — Мне… мне вообще не следовало здесь быть, я просто… хотел от всего этого сбежать. Да, Брайан мог это понять. Чёрт возьми, он и сам в детстве раз пятьдесят пытался сбежать из дома, лишь бы не ходить на бейсбольные тренировки, где тренер смотрел на него слишком долго и слишком пристально. — Сбежать от чего? — спросил Брайан, копнув так осторожно, как только мог. В комнате витал диагноз размером со слона, и им всё равно рано или поздно придётся к нему вернуться. Но не сейчас. Сейчас нужно было нащупать почву. — Не знаю. — Гарри постучал пальцем по простыне, потом пожал плечами, сразу же скривившись от боли. — От всего, наверное. — Понимаю, — сказал Брайан. И он действительно понимал. Каждое слово было правдой. — Но от всего не убежишь. Иногда приходится остановиться и встретить это лицом к лицу. Иначе оно настигнет тебя само. — Встретить лицом к лицу? — Гарри снова повернул голову, и на этот раз его фырканье в сторону Брайана было полным горького презрения. — Отвали, ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Нет, Брайан знал. Он точно, до мозга костей знал, о чём говорит, и отлично понимал, насколько это невыносимо тяжело. Было чудовищно нечестно требовать от ребёнка того, что не мог сделать он сам, взрослый, сильный мужчина. Но такова была его проклятая работа. И, возможно, его долг. — Я знаю, что ты подхватил инфекцию от того, кто тебя обидел, — сказал Брайан прямо, безжалостно, глядя Гарри прямо в глаза. — И знаю, что ты лежишь и чувствуешь себя грязным. Пристыженным. Чёрт, держу пари, ты даже чувствуешь себя виноватым. Но я также знаю, что если ты дашь мне имя, я сделаю так, чтобы этот человек больше никогда, слышишь, НИКОГДА не смог до тебя дотронуться. Гарри медленно моргнул — наконец-то в его зелёных, как заболоченный лес, глазах мелькнула живая, болезненная искра. Затем он с силой отвел взгляд от Брайана и снова принялся изучать потолок, будто ища в его узорах ответы на все вопросы. — Думаешь, я волнуюсь о своих чувствах? — язвительно, с горькой усмешкой спросил Гарри. — Нет. — Нет? — Брайан наклонился чуть ближе, не нарушая личного пространства, но сокращая дистанцию. — Так что же я не понимаю? — спросил он. Если бы здесь была Оливия, она бы мягко взяла Гарри за руку и вытянула из него всю боль медовыми, осторожными речами. У Брайана же был только уксус, правда и собственная, не зажившая рана. Что-то подсказывало ему, что мёд с Гарри не пройдёт. Этот мальчик был выкован из стали и колючей проволоки, он вряд ли позволил бы себя раскусить. Так что Брайану пришлось встретить его на полпути, на его же территории. — Да ну же, — Брайан надавил сильнее, его голос стал настойчивее, но не злым. Он чувствовал — Гарри не сломается. Не так. Он был крепче. — Скажи мне, а? Если ты не волнуешься о чувствах, значит, волнуешься о сифилисе? О том, что тебя душили? Давай, Гарри, скажи мне. Если ты не переживаешь из-за чувств или того, что эта дрянь разъедает твоё тело изнутри, то о чём тогда? А? Давай же, выложи это! Брайан продолжил бы, но у пацана лопнуло терпение, и он взорвался с такой силой, что, казалось, стены палаты задрожали. — ЗАТКНИСЬ, ТЫ ЧЕРТОВ ДЭБИЛ! — закричал Гарри, и его голос, хриплый от невыплаканных слёз, прозвучал как выстрел. «Дэбил» было забавным, почти старомодным оскорблением. Возможно, Брайан как-нибудь прибережёт его для Эллиота, чтобы позлить того. — ДУМАЕШЬ, ТЫ МЕНЯ ЗНАЕШЬ? — требовал Гарри, поднимаясь так резко, что капельница дрогнула и игла едва не вырвалась из вены. — ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ МЕНЯ, ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ ИХ, ПРЕКРАТИ ВЕСТИ СЕБЯ, БУДТО ЗНАЕШЬ! Хорошо. Это было хорошо. Гнев был огнём, который мог растопить лёд. Гарри мог злиться — Брайан бы на его месте тоже злился до белого каления. Лучше кричать, рвать на себе рубашку, чем замыкаться в себе, превращаться в немую статую. И этот взрыв заставил его проговориться, выдать то, о чём он, вероятно, не хотел говорить даже самому себе. Их. Не один. Несколько. — Да? — Брайан не кричал в ответ, но говорил громко, чётко, вбивая каждое слово, как гвоздь. Он не мог отступить сейчас. Если он отступит, ребёнок захлопнется, как раковина, и в итоге снова окажется в лапах своих мучителей. — Чего я не знаю? Как ты думаешь, что мне неизвестно во всей этой грязной истории? — ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ! — взревел Гарри, и в его крике уже слышались сдавленные рыдания. — ОН НАГАДИЛ МНЕ ЭТОЙ ПРОКЛЯТОЙ БОЛЕЗНЬЮ, И ТЫ ДУМАЕШЬ, ЭТО ВСЁ ОБЪЯСНЯЕТ? — Гарри засмеялся, и этот смех был истеричным, разорванным, звучащим как предсмертный хрип. — Ты не имеешь ни малейшего понятия, — снова прошипел он, и теперь в его глазах стояли слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Ни малейшего. Так что не играй со мной в свои словесные игры — не победишь. Брайан не знал точно, к чему они идут, но чувствовал, что Гарри уже на самом краю пропасти. Ещё один шаг — и он либо рухнет в бездну, либо сделает прыжок назад, к спасению. — Чего я не знаю? — спросил Брайан, на этот раз смягчив голос, отступив на полшага, делая себя менее угрожающим. Безопаснее. — Скажи мне, Гарри. Что это такое, чего я не знаю? — ЭТО МОЯ ВИНА! — Голос Гарри надломился, разорвался пополам, и Брайан видел, как он изо всех сил, до дрожи в руках, пытается сдержать всё это — всю ярость, всю боль, всё отчаяние, что копилось, возможно, годами. Кричать помогало, но заплакать? Если он заплачет, это будет означать, что кто-то действительно, окончательно сломал его. Что боль реальна. — ЭТО МОЯ ВИНА! — снова вырвался крик, уже тише, но оттого ещё более пронзительный. — ЭТО МОЯ ВИНА! ЭТО… Проблема в том, что если заталкивать в себя дерьмо, прятать его в самый тёмный угол души, иногда его может набиться слишком много. И тогда, в самый неподходящий, самый уязвимый момент, плотина не выдерживает, и всё это чудовищное месиво прорывается наружу с такой силой, что сносит всё на своём пути. Рыдание, грубое, неконтролируемое, вырвалось из Гарри, согнув его тело пополам, будто от удара в живот. Это не могло быть удобно — сломанная ключица давила на колено, — но Брайан сомневался, что Гарри вообще что-то чувствовал, кроме всепоглощающей, удушающей волны стыда и горя. Брайан не стал похлопывать ребёнка по спине, не стал пытаться его обнять. В этом не было нужды. Сейчас это могло быть воспринято как посягательство. Всё, что требовалось от Брайана в эту минуту, — это просто быть рядом. Быть неподвижной скалой, о которую разбивается шторм. И когда Гарри наконец смог его услышать, когда парень сумел различить что-то помимо собственных рыданий, сдавленного всхлипывания и того хаоса, что бушевал у него в голове, Брайан должен был просто убедиться, чтобы кто-то, хотя бы кто-то один в этой жестокой вселенной, сказал ему правду. Чистую, простую, неопровержимую правду. Тихо, но так, чтобы слова прозвучали на всю вселенную, Брайан сказал: — Это не твоя вина, Гарри. Никогда не была. И никогда не будет. Он повторял это снова и снова, как мантру, как заклинание, пока мальчик не начал, пусть и бессознательно, кивать, всхлипывая в больничную подушку. Пока эти слова не начали медленно, по капле, просачиваться сквозь толстую броню вины и страха.

***

Брайан даже не особо удивился, обнаружив себя в следующие несколько дней снова и снова сидящим у больничной койки Гарри. Они не касались серьёзных тем — Брайан знал, что время для этого ещё не пришло. Вместо этого он рассказывал о «Нетс», а Гарри в ответ изливал всю свою кипящую ненависть к Нью-Йорку, к его шуму, грязи и чужеродной суете. Брайан не допрашивал мальчишку — в этом не было смысла. Ребёнок и так дал ему обрывки, из которых складывалась жуткая картина: один из тех, кто причинил ему зло, никогда не покинет стен больницы, в которой, судя по всему, и жил. А второй — тот самый родственник, который не желал его видеть. Гарри не уточнял, кто из них кто, а Брайан не спрашивал. Мальчик мог назвать только имя дяди — имя, без фамилии, будто её и не существовало. Имя второго он не произносил вовсе, словно оно обжигало ему язык. Отдел бился над розыском, пытаясь найти хоть какую-нибудь семью, но Гарри Джеймс Поттер, родившийся 31 июля тринадцать лет назад, словно призрак, не оставил следов ни в одной официальной записи. Сам Гарри плохо помнил, где появился на свет, знал лишь имена тёти и дяди — и у Брайана не было ни малейшего желания с ними связываться. Всё окончательно запуталось, когда больница завела разговор о выписке. Гарри завершил первый курс мощных антибиотиков, и его койка срочно требовалась следующему несчастному, чья беда уже маячила на пороге приемного покоя. — И куда, чёрт возьми, он должен идти, а? — потребовал Брайан у старшей медсестры, едва сдерживая вспышку ярости. — Хотите, чтобы я отправил его обратно в тот долбаный приют? Вот уж действительно, это пошло ему на пользу! — Я управляю больничными койками, а не детским домом, — огрызнулась она, сверля его ледяным взглядом. — Разве вы не полиция? Найдите ему место. Я говорю вам ясно — его выписывают завтра утром. — Ему некуда идти! — голос Брайана сорвался, и он понимал, что срывается не на того человека, но остановиться уже не мог. — Ни одна живая душа не рвётся забрать этого ребёнка! — Детектив… Чёрт побери. Чёрт, чёрт, чёрт. Брайан обернулся на тихий голос и увидел пацана, стоявшего в дверях своей палаты. Гарри был одет в самый подходящий по размеру комплект из грустной подборки одежды, которую Брайан смог наскрести в гардеробной отдела для пострадавших детей. На мгновение маска на лице мальчика дрогнула, обнажив что-то хрупкое и испуганное, но тут же, будто по щелчку, вернулась на место, и его губы растянулись в небрежную, почти дерзкую улыбку. — Полагаю, мне пора, — легко сказал Гарри, будто речь шла о прогулке в парке. — Я справлюсь сам, честное слово. Спасибо за… ну, в общем, спасибо, Кэссиди. Гарри сделал уже три шага по коридору, пока Брайан в панике лихорадочно перебирал в голове варианты, любой, чёрт возьми, хоть какой-нибудь выход. Когда парень — когда этот худой, изломанный парень — свернул за угол, Брайана охватило чувство, будто его вытолкнули из окна десятого этажа без парашюта. Он бросился за ним. — Постой. — Брайан настиг Гарри у лифтов и поймал его боковой, настороженный взгляд. — Почему бы тебе не поехать со мной в отдел? — предложил Брайан, действуя наобум, движимый чистой, животной потребностью не отпускать его на улицу. — Поужинаем, включим игру, придумаем, что делать дальше. — Я уже сказал, что буду делать. — У Гарри был только один потрёпанный рюкзак со всеми его пожитками — Брайан просматривал его; внутри оказалась лишь фиолетовая сатиновая простыня, странная деревянная палочка и какой-то пожелтевший лист бумаги, похожий на музейный экспонат. Пострадавшие от насилия дети порой цепляются за самые неожиданные вещи. Брайан не знал, что всё это значило для Гарри, но явно значило очень много, а для постороннего глаза не значило ровным счётом ничего. — Верно, ты собираешься ждать до первого сентября, когда кто-то из твоей волшебной школы чудесным образом узнает, где ты, материализуется, и у тебя чудесным образом найдётся действительный паспорт, чтобы уехать обратно в твой суперсекретный пансион, которого на самом деле не существует. — Брайан фыркнул, нажимая кнопку «вниз», которую Гарри так и не удосужился нажать до того, как Брайан его догнал. Может, он просто не знал, что её нужно нажимать — иностранная штука, — а может, в глубине души надеялся, что Брайан его догонит. — Хороший план, мужик, не говорю, что нет. Я просто говорю, что в расписание можно втиснуть пиццу и баскетбол, — Брайан пожал плечами, делая вид, что это самое обычное дело в мире. — Твой выбор, пацан. Я не заставляю тебя делать ни черта. Дело было не в том, что Брайан думал, будто кто-то может заставить Гарри делать что-то против его воли — никогда больше, — но он, чёрт возьми, даже не собирался пытаться. Он просто предлагал. Островок в бушующем море. Гарри покачался на пятках, молча, пока пустой лифт не подошёл и двери не открылись перед ними с тихим шипением. Они оба облокотились на противоположные стенки, скрестили руки на груди — зеркальное отражение друг друга, каждый в своих доспехах, — и у каждого в голове крутились свои, ни на что не похожие мысли. — Без ананасов, — наконец сказал Гарри, глядя на светящиеся цифры над дверью. — Медсестра угостила меня кусочком своей — полная ерунда. — Ещё бы, — отозвался Брайан, и в его голосе прорвалось облегчение, такое острое, что он едва его узнал. — На пиццу фрукты не кладут. Это закон. — И «Нетс» тоже ерунда. — Два дня назад ты даже не знал, что такое баскетбол. — И тем не менее, — парировал Гарри, и в углу его рта дрогнул почти что настоящий, живой намёк на улыбку, — я уже понял, что «Нетс» отстой. Брайан усмехнулся — коротко, сдавленно. Гарри в ответ тоже усмехнулся — чуть шире, чуть светлее. И в этом мгновении, в кабине лифта, медленно спускающегося вниз, что-то неуловимое, но прочное, наконец встало на свои места.

***

Боже. Гарри не знал, хочет ли он расхохотаться до слёз или закричать от ярости, чтобы содрать горло. Всё было просто отвратительно. Гротескно, жестоко и до смешного несправедливо. А самое идиотское? То, из-за чего Гарри чувствовал себя последним лузером, жалким дураком? Он думал, что победит. Он искренне, до мозга костей верил, что уничтожит последний крестраж, а потом прикончит Риддла, как бешеную собаку. Завершит эту чёртову войну. Не то чтобы Гарри изначально жаждал крови, но даже Кэссиди, с его полицейским, чёрно-белым мировоззрением, говорил: таких, как он, не исправить. Тому, кто сделал с Гарри то, что сделал Риддл, и с другими — куда больше, — у того не могло быть иного конца, кроме пули. Или, в данном случае, заклятия. Так что Гарри собирался сделать это. Без колебаний, без сожалений. За исключением одной маленькой, чудовищной детали: сам Гарри оказался крестражем. И Риддл не умрёт, пока не умрёт он. В голове чесалась старая, отчаянная мысль — опередить его, вырвать у Риддла это последнее, извращённое удовольствие. Но Гарри не был трусом. Не был слабаком. Если уж Риддлу так нужно чувствовать себя всемогущим, убивая его той самой «Авадой Кедаврой»… то плевать. Пусть будет по его. Гарри уже сделал первые шаги вглубь Запретного леса, передав Невиллу свой последний приказ — убить Нагайну, — когда внезапно замер. Кому-то ведь придётся рассказать Кэссиди, что произошло. Неужели он действительно хочет, чтобы это сделали Рон или Гермиона? Чтобы они, с их сбивчивыми, полными горя словами, пытались объяснить тому единственному взрослому, который действительно его понимал, почему Гарри не вернулся? В кармане куртки лежал телефон, по холодному корпусу которого Гарри постучал пальцами. Нет. Он не мог позволить, чтобы это сделали они. Они уважали Кэссиди, даже любили его, но не чувствовали его так, как Гарри, — и не знали Гарри так, как знал Кэссиди. Если уж Гарри собирался позволить себя убить, исполнив этот последний, проклятый долг, то будь он трижды проклят, если не найдёт в себе мужества сказать это Кэссиди самому. Прямо. Без прикрас. Это было меньшее, что он мог сделать. Для Кэссиди? Это было самое меньшее, что он должен был сделать. У Гарри оставалось минут десять — не больше — до того, как ему предстояло выйти на поляну к Риддлу. Достаточно для последнего звонка. Он повертел в пальцах золотой снитч, оставленный ему Дамблдором, почувствовал под подушечками пальцев холодную гладь камня, что был скрыт внутри. Затем он нажал кнопку повторного набора. Единственного номера, по которому когда-либо звонил. Телефон был подарком от Кэссиди; было бы чертовски подло не использовать его, чтобы позвонить ему в последний раз. Они мало общались во время учебного года, а в последний год, проведённый в бегах, у Гарри и вовсе не было ни минуты покоя. Кэссиди тоже часто уходил в долгие, опасные задания под прикрытием, которые редко совпадали с летними каникулами или рождественскими праздниками. Даже вышло «удачно», что Кэссиди застрял на крупном деле прошлым Рождеством — Гарри не пришлось придумывать оправдание, почему ему небезопасно приезжать в Нью-Йорк. Хотя Гарри всегда подкалывал его, говоря, что мог бы «волшебным образом телепортироваться обратно домой». Эта шутка никогда не надоедала. Наверное, Гарри дразнил его ею миллион раз с момента их первой встречи. Телефон Кэссиди прозвонил несколько раз, и Гарри не позволил своему лицу дрогнуть, но сердце упало куда-то в ботинки при мысли, что Кэссиди может не ответить. Семи часов утра там ещё не было, но Кэссиди мог быть под землёй, в засаде, вне зоны действия сети. Рон, Гермиона и остальные присоединились к нему, но сейчас они не имели значения. С ними у него, наверное, будет целая вечность, чтобы объясниться. А на первого человека, который… ну, у Гарри оставались лишь минуты. Последние минуты. И ему отчаянно нужно было, чтобы тот ответил. Потому что оставить на голосовую почту сообщение о собственной смерти… это было бы слишком жестоко даже по отношению к ним обоим. — Гарри, привет. Петля, сжимавшая лёгкие Гарри, ослабла, и он на мгновение снова мог быть тем тринадцатилетним мальчишкой, ждущим у лифта и тайно ликующим, когда взрослые шаги настигали его. — Привет. — Гарри прислонился плечом к шершавой коре дерева, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты… ты свободен? — уточнил он и тут же мысленно выругался. Глупо. Идиотский вопрос. Если бы Кэссиди не был свободен, он бы просто не ответил. — Да, заканчиваю с бумагами, — сказал Кэссиди, и в его голосе Гарри уловил привычную усталость, смешанную с настороженностью. — Ты в порядке, парень? Ты звучишь… — Я? Да, всё в порядке. — Гарри попытался форсировать короткий смешок, но тот застрял у него в горле, вырвавшись сдавленным, хриплым звуком. Чёрт. Чёрт! Гарри зажмурился, подняв лицо к кронам деревьев, пытаясь взять себя в руки. — Что происходит? — спросил Кэссиди, видя насквозь всю его жалкую попытку солгать. — Только не говори, что эта стерва Амбридж вернулась? Амбридж? Нет. Но, блин, Кэссиди ненавидел её даже сильнее, чем сам Гарри. Его бесило собственное бессилие, невозможность появиться в Хогвартсе и лично разобраться с ней, поэтому он заваливал письмами Сириуса, требуя, чтобы тот вмешался, «иначе это сделаю я сам, и волшебникам вашим потом неделю придётся отмывать стены». Гарри будет скучать по Сириусу до дня своей смерти — то есть до сегодняшнего дня, — но Сириус и Кэссиди вместе были динамитной смесью, готовой взорваться от одной искры. Сириус подмигнул ему из темноты, возможно, каким-то шестым чувством угадав его мысли. — Нет, это… В-… Риддл, — выдохнул Гарри. «Волан-де-Морт» был всего лишь театральным псевдонимом, маской, дававшей Риддлу силу. Гарри будет звать его Риддлом. До самого конца. А плевать он хотел на тех, кому это не нравится. — Вот тебе бесплатный совет, балбес, — резко сказал Кэссиди, и Гарри знал, что за этой резкостью скрывается чистейшая, неразбавленная тревога. Кэссиди никогда бы в этом не признался, но Гарри здорово напугал его тем летом после пятого курса, когда рассказал о произошедшем в Министерстве. — Не гоняйся за ним. Не сейчас. — Я… — Гарри вздохнул, глубоко и шумно, и провёл свободной рукой по лицу, предварительно сунув в карман палочку — не то чтобы она ему сейчас понадобилась — и холодный камень Воскрешения. — В этот раз выбора нет. Я должен. Кэссиди не замолчал — они вообще не практиковали это гробовое молчание. Гарри кричал, Кэссиди орал в ответ. Гермиону их «разборки» порой повергали в ужас, но им так подходило. Так что когда Кэссиди повысил голос, это было мучительно, горько и бесконечно утешительно. — Хрень, — прошипел он в трубку. — Это полная хрень, Гарри. Выбор есть всегда, чёрт тебя подери, всегда! Глаза Гарри застилала предательская влага. Он уставился на ближайший папоротник, отказываясь моргать. Если он моргнёт, слёзы сорвутся, а уходить из жизни рыдающим тряпкой он не собирался. — Не в этот раз, — повторил Гарри, и его голос прозвучал тише, но твёрже. Раньше были выборы. Раньше можно было бежать, драться, хитрить. Но не сейчас. Ничего похожего на этот тихий, одинокий путь к собственной гибели. Хотя, чёрт возьми, тот сифилис тоже не был прогулкой по парку. Возможно, это был его шёпот, а возможно, вся эта немыслимая, сюрреалистичная ситуация. Кэссиди заговорил громче, горячее, словно пытаясь силой слова вдохнуть в Гарри волю к борьбе за то, чего у него уже не могло быть. — Какого хрена — нет! — почти выкрикнул Кэссиди, без паузы. — Ты думаешь… ты серьёзно думаешь, что мы последние пять лет собирали тебя по кусочкам, латали все эти дыры… ради этого? Чтобы ты… чтобы ты что, отдал себя, как мученик на заклание? К чёрту, парень! К чёрту всё это! Мы разберёмся с Риддлом, но отныне мы делаем это вместе, слышишь меня? Ты садись на свой портключ, или как там эта штука называется, и возвращаешься домой. Сейчас же. Ты не имеешь права принимать такое решение без меня! Это были все нужные слова. То самое, что Гарри отчаянно нужно было услышать. Ничего не меняло, но это была та самая правда, которую ему необходимо было взять с собой в темноту. Они не обнимались неловко, не говорили о чувствах. Они ели пиццу, смотрели баскетбол и орали на телевизор. Они никогда не смотрели бейсбол, не говорили о том, как второй курс навсегда искалечил что-то в голове Гарри, оставив шрамы, которые он видел в каждом случайном отражении. Им не нужно было. Кэссиди просто… он вроде как понимал. Без лишних слов. Большую часть времени. — Я единственный, кто имеет право принимать это решение, — сказал ему Гарри, и в голосе его прозвучала не ребяческая дерзость, а холодная, взрослая решимость. Время выходило. Не оставалось ни секунды на споры, даже продиктованные самой жгучей, самой настоящей любовью. Лили Поттер стояла рядом, безмолвное, печальное утешение. — Слушай, я позвонил, потому что… не знаю. Я не хотел, чтобы тебе потом соврали, когда всё будет кончено. Я не убегаю от того, что должен сделать. Я… я собираюсь встретить это лицом к лицу, ясно? И я… я, наверное, не смог бы, если бы не всё, что ты сделал. Всё — вот что Кэссиди сделал для него. Дыхание Кэссиди в трубке стало прерывистым, резким, как у раненого зверя. Гарри не мог позволить себе заплакать. Кэссиди не мог позволить себе сломаться. Так они не делали. Никогда. — Пожалуйста. — Челюсть Кэссиди, наверное, двигалась, как всегда, когда он говорил о деле, которое было слишком близко к дому, или читал в газете имя очередного ребёнка, которого не успел спасти. — Гарри, пожалуйста. Не… не делай этого, ясно? Просто вернись домой, парень. Мы найдём другой вариант. У меня для тебя ещё сюрприз есть. Ничего дурацкого, ладно, немного дурацкий, но тебе понравится. Может быть. Время Гарри вышло. Он знал это. И Кэссиди должен был понять это, раз начал предлагать взятки, как мальчишке, которого нужно уговорить слезть с дерева. — Если я должен встретить это лицом к лицу, то и ты тоже, — сказал Гарри с той же безжалостной, режущей прямотой, с которой Кэссиди говорил ему слишком много раз, чтобы сосчитать. — Прости. Гарри сделал последний, глубокий вдох и понял, что время пришло. Время положить трубку. Время встретить свою судьбу. — Пока, пап, — выдохнул он, и эти два слова прозвучали тише шёпота, но громче любого заклинания. Кэссиди выругался — отчаянно, безнадёжно, — и когда Гарри поднял глаза, перед ним стоял Джеймс Поттер. Не призрак, а нечто большее, реальное в своей нереальности. — Он был лучшим отцом для тебя, — всё, что сказал Джеймс, и в его глазах стояла печаль и странная гордость. — Прости. Гарри покачал головой и выключил телефон, обрывая на полуслове отчаянную попытку Кэссиди перезвонить, доносившуюся из трубки. — Не надо, — сказал Гарри, сбрасывая с себя всё — страх, сомнения, эту дурацкую, щемящую нежность — и медленно надевая обратно свою старую, проверенную маску. Ту, что говорила, будто ему на всё наплевать. — Пойдём встречать смерть. Сириус не пошёл с ним следом, и Гарри не стал спрашивать. Кэссиди нравился Сириусу, Сириус нравился Кэссиди. Возможно, это была странная, искажённая форма братства. У Гарри были оба его отца рядом, в каком-то смысле. Ничего, если Сириус решил пойти подождать с Кэссиди. Чтобы тому в конце не было так одиноко.

***

Наверное, было чертовски удачно, что воздух вырвало из груди Брайана, не дав ему закричать. Если бы он закричал — заорал бы от чистейшего, животного ужаса, — то не услышал бы два последних слова, прошептанные пацаном прежде, чем связь оборвалась: «Пока, пап». Дыхание Брайана стало рваным, болезненным, как будто в лёгких билось стёклышко. Он набирал номер Гарри снова, снова и снова, чёрт возьми, пока подушечка пальца не онемела. — Нет, нет, нет, нет. — Брайан попытался ещё раз, прижав телефон к уху так крепко, что кость начала ныть, мысленно умоляя, моля, требуя, чтобы Гарри ответил. — Это я. Оставьте сообщение. Что он мог сказать? Какие слова могли бы пробиться сквозь этот туман отчаяния и остановить мальчишку, пока не стало слишком поздно? — Если ты сделаешь что-то глупое, я тебе задницу надеру, — выпалил Брайан, и тут же понял, что это всё не то, всё совершенно не то. Но что ему ещё оставалось? Рыдать и умолять? Он попытался смягчить голос, но он всё равно прозвучал надтреснуто, грубо. — Гарри, позвони мне, пожалуйста. Просто… позвони. Он потерял его? Неужели он действительно, окончательно потерял его? Потому что Гарри звучал не так, будто собирался идти в бой, а так, будто шёл на казнь. Смирившись. Тихий, решительный, ужасающе спокойный. Брайан едва не швырнул телефон в стену, он уже занёс руку, но тут по его коже побежали ледяные мурашки, и он подумал, каким же последним мудаком он будет себя чувствовать, если сломает единственную ниточку, связывающую его с Гарри. И тогда, не имея возможности сделать вообще ничего — ничего полезного, ничего, что могло бы что-то изменить, — Брайан пошёл на кухню и достал из шкафа бутылку скотча, не первого сорта, а того, что оставляет на языке вкус пепла и сожалений. Кому нужна рюмка? Кому нужен лёд? Кому нужны были эти проклятые, тщательно подготовленные, наполненные ложной надеждой документы об усыновлении, которые он собирался вручить Гарри в день его восемнадцатилетия? Похоже, не Брайану. Он отправил своё небрежно составленное отчётное донесение окружному проктору по электронной почте, послал лаконичное смс начальнику («Не выйду. Семейные обстоятельства»), а затем погрузился в примерно трёхдневный адский марафон жалости к себе. У Брайана было много таких «вечеринок» на одного, он был, чёрт возьми, их несменным королём большую часть своей взрослой жизни, но никогда ещё он не опускался так низко, будучи пьяным, немытым, и снова и снова прослушивая короткое голосовое сообщение Гарри, пока слова не перестали иметь смысл, превратившись в набор звуков, от которого заходилась душа. У Брайана раньше не было ребёнка, он даже не мечтал о нём. Гарри был аварией, чудовищным и прекрасным сбоем всех его систем. И всё же он стал именно им — ребёнком Брайана. Его мальчишкой. Его болью и его гордостью. Каждый раз, когда Брайан звонил и попадал на автоответчик, в его голове стучала одна и та же мысль: «Это всё. Ты получил его… и потерял». Он потерял его. К тому времени, когда телефон Гарри окончательно разрядился и каждый звонок уходил прямиком в пустоту, Брайан перестал оставлять сообщения. Он просто слушал, как в трубке звучит этот отрывистый, немного дерзкий голос, и представлял лицо пацана. Пока не нажимал «отбой» и не начинал сначала. И что они получили в итоге? Пять совместных летних каникул? Пять, чёрт возьми, лет и четыре рождественских каникул, вырванных у войны и бюрократии? Что это за дерьмовый срок? Другие родители получают пятьдесят лет, целую жизнь, а Брайану выпало жалких пять летних сезонов. Это было жестоко. Несправедливо до слёз. Гарри боролся как чёрт, чтобы пройти так далеко, выжить там, где другие сломались бы. Брайан не мог, отказывался представить, что его просто… не стало. Пфф, «просто не стало». Какое идиотское, пустое выражение для такого живого, колючего, яростного парня. Но каждое проигрывание его голосового сообщения возвращало Брайана в тот коридор у лифта, в запах больничного антисептика, в ощущение, что мир наконец-то, хоть на чуть-чуть, встал на свои места. Поэтому он лёг на кровать Гарри в его пустующей комнате, уставился на эти дурацкие, весёлые постеры по квиддичу, от которых у него кружилась голова, и снова набрал номер. — Это я. Оставьте сообщение. — Ты в моей постели. Брайан сходил с ума, полностью трещал по швам, это был голос Гарри, но он не мог исходить из телефона. Брайан сильнее прижал трубку к уху, его пальцы были так окоченели от выпивки и напряжения, что он почти ничего не чувствовал. — Гарри? — Кэссиди. Потребовалась секунда — целая вечность, чтобы быть пьяным, заплаканным идиотом, ревущим на кровати своего ребёнка, — прежде чем Брайан осознал, что голос раздаётся не из телефона, а… Брайан повернул голову, слишком полный слепой, безумной надежды, и его будто ударили под дых, вырвав из груди всё воздух, когда он увидел Гарри, стоящего в дверном проёме. В одной руке у него был потрёпанный, покрытый пылью и чем-то тёмным рюкзак, в другой — связка ключей от квартиры Брайана, а через плечо небрежно перекинут тот самый плащ-невидимка, о котором Брайан слышал столько невероятных историй. Гарри похудел как минимум на семь килограмм с их последней встречи в августе. Брайан с первого взгляда, профессиональным и отцовским одновременно, насчитал с полдюжины новых шрамов — тонких, бледных, но шрамов, — и выглядел он так, будто прошёл через ад и обратно, и ему нужно было проспать дней пять, не меньше. Но это был он. Живой. Дышащий. Это был Гарри — то самое «дело», которое забралось под кожу Брайана, в самые глубины его души, и пустило там такие корни, что вырвать их значило бы уничтожить и самого Брайана. Это был его ребёнок, стоящий на пороге с этой дурацкой, уставшей полуухмылкой и чем-то несомненно саркастичным, вертящимся на кончике языка. — Думаешь, мы могли бы заказать пиццу? — спросил Гарри, ловко уклоняясь от пятидесяти вопросов, что вертелись у Брайана на языке, от всей этой бури эмоций, что бушевала у него внутри. — Мне пришлось лететь сюда на метле, что, кстати, полный отстой. Холодно, знаешь ли. Заказать пиццу? Была половина шестого утра. В городе едва светало. — Да, — сказал Брайан, и это было всё, что он смог выжать из своего пересохшего горла. Пока тепло — медленное, почти болезненное — снова начинало наполнять его тело, оттаивая тот ледяной ком, что душил его с тех самых пор, как он услышал Гарри в трубке. — Тебе с двойной порцией ананасов, да? Гарри рассмеялся — слабо, с дрожью в голосе, но это был настоящий, живой смех. Затем он швырнул рюкзак в угол, пересёк комнату двумя большими шагами и небрежно, почти обречённо плюхнулся на кровать рядом с Брайаном — как будто это само по себе не было величайшей, самой невероятной победой из всех возможных. — Ещё бы, — сказал Гарри, опуская тяжёлую голову на руку Брайана и приковывая того к месту теплом своего живого, дышащего тела. Он зевнул, широко, по-кошачьи, и закрыл глаза. — Разбуди, когда привезут. Дыхание Гарри быстро выровнялось, погрузившись в глубокий, истощённый сон. И постепенно, следом за ним, выровнялось и дыхание Брайана. Ровное, спокойное, впервые за трое суток. Рука Брайана затекла и онемела примерно через четыре минуты после того, как Гарри уснул. Но он не спешил её высвобождать. Не то чтобы он вообще собирался это делать в ближайшее время. Потому что, если разобраться… дело было в том, что Брайан Кэссиди не любил детей. Искренне, от всей души. Но любил всего одного ребёнка. Своего.