Последний звонок

Гарри медленно толкал свою тележку, металлические колёса глухо цокали по плитке вокзала Кингс-Кросс. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, перекрывало все звуки толпы. Он вглядывался в пространство между платформами девять и десять, вглядывался так, что глаза начали слезиться, но всё, что он видел, — это грязную, солидную кирпичную стену, которой там и положено было быть. Всё это была шутка. Должно было быть. Хагрид, возможно, забыл упомянуть какую-то маленькую деталь, например, секретный пароль или волшебный свисток. Но если бы его родственники были людьми, которые любят шутить, Гарри, возможно, смирился бы с мыслью, что они всё это подстроили. Насмешка над сиротой, жаждущей чуда. Вот только платформы «Девять и три четверти» нигде не было видно, и чем неумолимее стрелки часов подбирались к одиннадцати — часу отправления «Хогвартс-экспресса», — тем туже затягивался узел страха у него в животе. — Простите? Голос, обращённый к нему, заставил Гарри вздрогнуть. Он обернулся и увидел мужчину, смотрящего на него с лёгким вопросительным наклоном головы. Рядом стоял мальчик, на вид его ровесник, с живыми карими глазами и взъерошенными тёмными волосами. У того тоже была тележка, нагруженная двумя чемоданами, а сверху — изящная клетка с великолепной белой полярной совой. — Привет, — сказал мужчина, и его улыбка была тёплой, но в глазах читалась озадаченность. У него был странный, растянутый акцент — похожий на те, что звучали в тётушкиных бесконечных телесериалах. Американский, наверное. — Мы, кажется, немного потерялись. Ищем платформу, которой, если верить всему, не должно существовать. А вы выглядите так, будто, возможно, ищете ту же самую? Надежда, острая и болезненная, кольнула Гарри в груди. — Да, — выдохнул он, обмениваясь робкой, но уже более уверенной улыбкой с мальчиком. Однако улыбка тут же померкла, потому что факт оставался фактом: они всё ещё были потеряны. Просто теперь втроём. — Но я не знаю, где она. Простите. — Ничего страшного, — мужчина махнул рукой, и его ладонь, большая и, казалось, сильная, не убиралась с плеча сына. — Я Аарон Хотчнер, а это мой сын, Джек. — Я Гарри, — представился Гарри, машинально приглаживая непослушную чёлку. — Гарри Поттер. — Отлично! — воскликнул Джек, и его лицо озарилось энтузиазмом. — Мы можем поискать вместе! Втроём, наверное, проще! Гарри кивнул, чувствуя волну облегчения. Быть потерянным вместе было определённо не так одиноко и страшно. Особенно когда мистер Хотчнер, кажется, обладал такой невозмутимой решимостью. Он выследил семью, выглядевшую… ну, немного странно, если честно. Огромное количество рыжих детей, снующих туда-сюда, и сова, высовывающаяся из клетки. Мистер Хотчнер вежливо, но настойчиво выяснил у устало выглядящей женщины с ребенком на руках, как пройти на платформу. — Пап, я не буду бежать в стену, — пробормотал Джек отцу, когда тот вернулся, заставив Гарри фыркнуть сдержанным смешком. Гарри тоже не собирался, пока они все трое не увидели, как самый старший из рыжеволосых мальчиков разбежался и… растворился в каменной кладке. — Ух ты! — Джек просиял, и его восторг был таким же искренним, как и у Гарри. Их улыбки, встретившись, стали ещё шире, почти до ушей. — Гарри! Давай следующими! Вместе! Рыжеволосая семья, кажется, не возражала, хотя мама бросила на них быстрый, оценивающий взгляд. Папа Джека, Аарон, взял у них обе тележки, чтобы мальчики могли разбежаться свободно, не цепляясь за багаж. У Гарри на секунду захватило дух, когда он бежал на казавшуюся абсолютно твёрдой стену, но страх оказался напрасным. Ощущение было странным — будто прошёл сквозь густой, тёплый туман, — а затем они оказались по ту сторону. И Гарри мгновенно замер, его глаза расширились от изумления. Паровоз, дымящий под старинными арочными сводами, толпы волшебников в самых невероятных одеждах, крики сов, мяуканье кошек, гомон сотен голосов — всё это было явно, неоспоримо волшебным. Рыжеволосый мальчик, который прошёл перед ними, кивнул Гарри с понимающим видом, затем крикнул что-то девочке, которая гналась за гигантским, размером с небольшую собаку, рыжим кроликом. Мимо них, выкрикивая чьё-то имя — «Тревор!» — промчался круглолицый мальчик с выпученными глазами. Джек казался таким же потрясённым, как и Гарри, так что, возможно, он тоже мало что знал о магическом мире. Гарри забрал свою тележку у мистера Хотчнера и уже собрался идти за вереницей детей, грузивших свой багаж в ярко-алые вагоны поезда, когда его остановила твёрдая, но аккуратная рука на плече. — Погоди секунду, — мягко сказал Аарон Хотчнер. Он наклонился, чтобы быть с Гарри на одном уровне. Его глаза, карие и проницательные, изучали Гарри без осуждения, но с явной озабоченностью. — Разве с тобой нет мамы или папы, которые должны были тебя проводить? Вопрос был неприятным, но лишь чуть-чуть — больше из-за ситуации, чем из-за тона. Гарри покачал головой. — Мои родители умерли, — тихо сказал он, глядя куда-то мимо плеча мистера Хотчнера, на оживлённую платформу. Лицо Аарона смягчилось, и в глазах мелькнуло что-то понимающее, почти родственное. — Есть родственник, который мог бы прийти и убедиться, что ты сел в поезд благополучно? — нахмурился он. Джек что-то тихо пробормотал отцу на ухо, дергая его за рукав, но Гарри только пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботным. — Нет, но всё в порядке, правда. Я справлюсь. Спасибо за помощь. Пока, Джек! Гарри уже повернулся, чтобы катить тележку к поезду, когда услышал, как Джек фыркает на отца, но уже машет ему вслед: — Пока, Гарри! Увидимся в поезде! И тут же, чуть тише, но достаточно громко, чтобы Гарри расслышал: — Пап, серьёзно? Мой первый друг здесь, и ты должен был его допросить, как подозреваемого? Неужели заводить друзей было так просто? Гарри думал, что это будет гораздо сложнее. Даже без Дадли рядом, который отваживал бы всех, и без всей этой дурацкой истории про «Мальчика-Которого-Выжил», которая, как он смутно догадывался, могла всё испортить. Но этот короткий разговор заставил его поторопиться. Он погрузил свои вещи в багажный вагон, а затем осторожнее, чем когда-либо, внёс Хедвиг в пассажирскую часть, надеясь, что, возможно, найдёт Джека позже, чтобы сесть вместе. Гарри не специально подглядывал — он просто нашёл пустое купе и устроился у окна, глядя на прощающиеся семьи. И вот тогда он увидел их. Джек и его отец стояли в стороне, обнявшись. Мистер Хотчнер казался не просто «милым» — он выглядел как скала, как надёжная гавань. Он что-то тихо говорил Джеку, гладил его по голове, и на его лице читалась такая нежность и гордость, что у Гарри в горле встал комок. Они прощались целую вечность, и это не выглядело глупо или натянуто. Это выглядело… правильно. Поскольку Гарри не подглядывал, но и не старался быть незаметным, он удивился, когда Джек наконец развернулся и побежал к поезду, а мистер Хотчнер поднял взгляд… и помахал именно ему, Гарри. Тихо, почти незаметно, но точно ему. Смущённо, покраснев до корней волос, Гарри помахал в ответ, затем быстро пригнулся, прежде чем кто-то из других родителей заметил, как он пялится на чужую семью. Было бы невероятно здорово, если бы кто-то так же суетился, провожая его в Хогвартс. Если бы кто-то с такой же нежностью и тревогой смотрел ему вслед. Но в этот момент дверь его купе со скрипом отворилась, заглянуло знакомое лицо, и Джек широко, победно улыбнулся. — Вот ты где! — воскликнул он, внося клетку с совой и тут же, не церемонясь, открывая дверцу. — Не мог же я позволить тебе скучать всё путешествие! — Гарри поспешил открыть и клетку Хедвиг, прежде чем та успела клюнуть его за промедление. Джек шумно устроился на сиденье напротив и швырнул свой рюкзак на место рядом. — Ещё раз прости за моего папу, — сказал он, закатывая глаза, но в его тоне не было злобы. — Он работает в ФБР — никому не говори, что я это сказал, потому что мне не положено, — и иногда ведёт себя так, будто должен допрашивать каждого встречного. Но он правда классный, увидишь, когда приедет на родительский день или что-то в этом роде. Так, ладно! — Джек с энтузиазмом вытряхнул содержимое рюкзака на сиденье, и у него оказалось даже больше ярких комиксов, чем у Дадли накопилось за все годы! — Какой супергерой тебе нравится больше всего? Марвел, не ДиСи, потому что ДиСи — это слишком просто. Все больше всего любят Бэтмена, поэтому я назвал свою сову Брюсом. В честь Брюса Уэйна, понял? — Э-э… — Гарри посмотрел на Хедвиг, почему-то надеясь, что она знает правильный ответ. Что, если он скажет не того, и Джек найдёт кого-то получше, более осведомлённого, для разговоров о… о чём-то, чего Гарри никогда не касался? Но Хедвиг была бесполезна — она только перелетела на спинку сиденья и издавала довольные уханья, глядя, как сова Джека, Брюс, важно обозревает купе. И… потому что она была просто совой. В основном по второй причине, если честно. — Все? — предположил Гарри неуверенно. Джек рассмеялся, но смех его был не злым, а заразительным. — Это смешно, нельзя любить больше всех сразу, Гарри, — сказал он, качая головой. — Вот, например, Капитан Америка — он правда крутой, я думаю, он самый смелый. Держи, посмотри! Мне не очень нравится его предыстория, она какая-то… патриотично-скучная. А вот Железный Человек? Его история — это так круто! Богатый, умный, сам себя сделал… Моего папу тоже однажды похищали, знаешь ли, когда он был агентом под прикрытием, но он сам вырвался, без костюма! Почти как… Гарри мало что знал о супергероях, но Джек рассказал ему всё, что мог, по дороге в Хогвартс. И они говорили не только о комиксах. Они говорили о том, что Джек знал о Хогвартсе (немного — его мама была маглорожденной, а папа — маглом, но «крутым маглом», как настаивал Джек), и что Гарри знал о магии (почти ничего, кроме того, что он сам мог сделать случайно). Их пару раз прерывали торговцы сладостями или другие ученики, искавшие свободное место, но Гарри никогда ещё не проводил время так весело. А было ещё веселее, когда в тот же вечер, после захватывающей дух поездки на лодках и церемонии распределения, Распределяющая Шляпа прокричала сначала «Гриффиндор!» для Гарри, а через несколько имён — «Гриффиндор!» и для Джека. Они обменялись ликующими взглядами и сжали кулаки в жесте победы. Их дружбу они скрепили окончательно, втихаря сдвинув две соседние кровати в своей новой спальне в гриффиндорской башне так близко, что между ними оставалась лишь узкая щель. В Хогвартсе все очень быстро узнали простое правило: где Гарри Поттер, там, как тень (или, скорее, как самый оживлённый и болтливый спутник), будет и Джек Хотчнер. И наоборот. Они стали синонимами — «Поттер-и-Хотчнер». И ходили слухи, хотя никто не мог подтвердить это наверняка, что они поклялись быть лучшими друзьями навсегда. Что, судя по их неразлучности, было очень похоже на правду.

***

Лучшим другом Джека был Гарри Поттер — его самый лучший, единственный в своём роде, лучший друг. Аарон никогда не видел, чтобы Джек так быстро, так искренне и так необратимо сходился с кем-либо, как он сошёлся с Гарри. И во многом это было глубочайшим облегчением — знать, что у Джека есть друг, который является неотъемлемой частью мира, отчасти закрытого для самого Аарона. Мира, который теперь станет домом для его сына. Существование магии не стало для Аарона шоком; за годы работы в ФБР он сотрудничал с МАКУСА над множеством дел и имел соответствующий уровень допуска, чтобы знать о ведьмах и волшебниках. Чего Аарон действительно не предполагал, так это того, что магия проявится в его собственном сыне. В его мальчике, который больше увлекался комиксами и криминалистикой, чем чем-либо сверхъестественным. Честно? Аарон удивился самому себе, испытав не страх или замешательство, а мгновенную, почти безрассудную благодарность. Как он обсуждал с Дэйвом Росси, своим коллегой и другом, магические способности Джека были дополнительным, пусть и неожиданным, слоем защиты. Это также помогло Аарону внутренне примириться с тем, как его полуинстинктивное, отчаянное решение спрятать Джека в тот день, когда убили Хейли, в итоге сработало. Любому человеку — даже такому одержимому и методичному, как Фойет, — было бы практически невозможно найти мальчика, который в момент наивысшей опасности не просто спрятался, а… исчез. Аарон поговорил с представителем МАКУСА, прибывшим обсудить магическое образование Джека, и тот с улыбкой заверил, что многие юные волшебники спонтанно проявляют подобные таланты, особенно в стрессовых ситуациях. «Детские игры, которые оказываются самой настоящей магией», — сказал тот. Тем не менее, Шотландия — значительное расстояние от Вирджинии, и Хогвартс не был первым выбором Аарона. Эмили, его тогдашняя жена, говорила о Шармбатоне во Франции. МАКУСА пыталась склонить его к Ильверморни, ближе к дому. Но только Хогвартс предлагал прочные, проверенные связи с британским Министерством магии. Другие школы хвастались полной независимостью от магических правительств, что в глазах действующего агента ФБР было скорее недостатком, чем преимуществом. Аарон скучал по сыну в течение долгих учебных месяцев. Ему далеко не всегда нравилось то, что он слышал о школьных «приключениях» Джека. Но Джек был счастлив — светился от счастья в каждом письме, в каждом редком телефонном звонке. А раз Джек был счастлив, то мог быть счастлив и Аарон. И Аарону нравился лучший друг Джека, правда. Гарри был тихим, но не замкнутым, невероятно добрым, с сухим, острым чувством юмора, которое заставляло Джека смеяться так искренне, как Аарон редко слышал. Гарри проводил каждые летние и большинство рождественских каникул в Вирджинии, с Джеком и Аароном. Команда познакомилась с ним, и Гарри, честно говоря, вписался в их своеобразную семью с удивительной лёгкостью. Аарон не мог сказать о нём ни одного плохого слова… за исключением, пожалуй, одной непреложной истины: у Гарри Поттера была феноменальная, почти зловещая склонность притягивать неприятности. Большие, опасные, часто смертельные неприятности. И они с Джеком были слишком преданы друг другу, слишком слиты в единое целое, чтобы когда-либо оставаться в стороне, если другому угрожала опасность. Это означало, что когда мальчикам было тринадцать, Аарону пришлось вложиться в чудовищно дорогой магический мобильный телефон для Джека, после того как до него дошли тревожные слухи о сбежавшем заключённом, который, казалось, имел виды именно на Гарри. В следующем году, когда Гарри против его воли был втянут в какой-то нелегальный и, что хуже, магически обязывающий турнир, Аарон, не раздумывая, купил такой же телефон и для Гарри. На всякий случай. Джек иногда отправлял смс — глупые мемы, вопросы о домашних животных, жалобы на домашнее задание. Гарри же звонил только в двух случаях: когда Джек был ранен, или когда Гарри сам чувствовал, что опасность настолько реальна и неминуема, что надо предупредить. Таких звонков было всего два, и каждый раз ситуация была серьёзнее и мрачнее предыдущей. 2 мая, в разгар напряжённого расследования, Аарон получил третий такой звонок. От мальчика, которого он уже давно и бесповоротно считал своим вторым сыном. Мальчики вернулись после первого года в Хогвартса вихрем смеха, внутренних шуток, отсылок к событиям и терминов, которые Аарон не всегда мог понять. Насколько он смог разобраться, Джек в какой-то момент решил рассказать всей своей спальне в Гриффиндоре, что его отец — профайлер, охотящийся на серийных убийц, а затем они с Гарри открыли своё собственное «детективное агентство». Они трижды нашли чью-то пропавшую жабу по кличке Тревор. Они разгадали тайну одержимости их профессора. И Джек твёрдо возненавидел родственников Гарри, уверяя отца, что с тем плохо обращаются. Аарон уже дал своё согласие — нет, он настаивал — на том, чтобы Гарри оставался с ними каждое лето. Честно говоря? Джеку была нужна компания, учитывая сумасшедший график работы Аарона. И Аарон, повидавший за свою карьеру достаточно детей из неблагополучных семей, распознал тревожные признаки в Гарри ещё при первой встрече на вокзале — эту осторожность в глазах, эту привычку делать себя меньше, эту готовность принимать как должное отсутствие заботы. Всё было хорошо. Даже замечательно. Аарон брал мальчиков в поездки, когда выпадал выходной, и оставлял их на попечение сестры Хейли, Джессики, и её мужа, Уилла, когда работа задерживала. Джеку было двенадцать, Гарри — почти двенадцать. Если им можно было доверять в школе-пансионе в другой стране, полной магии и потенциальных опасностей, Аарон мог доверять им и в собственном доме. Джессика, маггл без какого-либо допуска к магическим тайнам, поначалу не одобряла решения Аарона отправить Джека в «какую-то иностранную школу-интернат». Она говорила, что он чрезмерно опекает сына, поступает опрометчиво и в какой-то момент даже обронила, что Аарон неуважительно относится к памяти Хейли, «сплавляя её единственного сына куда подальше». Аарон понимал, что многое из этого исходило из боли, страха и чувства, что её отстранили от важного решения. Они, по сути, вместе растили Джека со смерти Хейли. Но даже она, видя, как Джек расцветает рядом с Гарри, как он счастлив, не могла долго сохранять скепсис. — Мне кажется, у Джека влюблённость, — по секрету сообщила Джессика, когда Аарон позвонил ей по дороге домой после особенно изматывающего дела. Любое дело с участием детей выжигало его душу, но это было хуже обычного — они потеряли троих, прежде чем смогли выйти на след похитителя. — В Гарри? — улыбнулся Аарон, и в этой улыбке не было удивления, лишь тёплая признательность. — Знаешь, в прошлом году я и правда думал, что он начинает заглядываться на Спенсера, когда тот приходил помогать с проектом по физике. Джессика рассмеялась, и часть той невидимой стены между ними начала таять. — Так вот, знай, у мальчиков для тебя сюрприз, когда ты вернёшься домой, — сказала она, и в её голосе прозвучала смесь гордости и легкого опасения. — Я… эм… они оба очень ждут и волнуются. Так что, может, действительно попробуй улыбнуться, когда увидишь, Аарон. Каким бы он ни был. Аарон не был уверен, что задумали его сорванцы, и вспомнил о дате, только когда ключ повернулся в замке. День отца. — Сюрприз! — Джек дёрнул за верёвочку того, что Аарон принял за хлопушку, и он инстинктивно поморщился, когда их прихожую заполнил не грохот, а взрыв миниатюрных, разноцветных фейерверков, танцующих под потолком. Это было впечатляюще, красиво и совершенно незаконно в помещении. И, конечно же, сработали все датчики дыма, подняв невероятную тревогу. — Прости! Прости! Это всё Фред виноват! — закричал Джек, отчаянно помогая Аарону распахнуть все окна, чтобы проветрить дом от магического дыма, пахнущего жжёным сахаром и порохом. — Нет, это Джордж! — немедленно возразил Гарри, размахивая толстой книгой по зельеварению, чтобы разогнать клубящиеся облака. — Фред бы сделал так, чтобы они ещё и пели! Аарону было всё равно, какой из близнецов Уизли снабдил Джека волшебными фейерверками. Он лишь спокойно, но твёрдо убедился, что Джек понял: больше никогда не запускать ничего подобного дома без его прямого разрешения и надзора. Затем он постарался улыбнуться — и на этот раз улыбка далась легко — и поблагодарил их обоих за самодельный баннер, растянутый через всю гостиную, и за ужин, который они приготовили (позже Джек признался, что в основном это был Гарри, и Аарон мысленно пообещал себе поговорить с ними о безопасности на кухне, хотя понимал, что в Хогвартсе они, вероятно, имели дело с куда более опасными вещами, чем плита). Джек с гордостью, заливаясь краской, вручил Аарону новый самодельный галстук — кривоватый, но с любовью вышитый каким-то мерцающим узором, — чтобы добавить его к уже внушительной коллекции подарков от сына. И Аарон испытал настоящий, глубокий шок, когда Гарри, стоя немного в стороне, с невероятно серьёзным выражением лица, тоже протянул ему небольшую коробку, заботливо завёрнутую в бумагу с летающими снитчами. — Я… я сделал Вам кое-что, — сказал Гарри, и его голос дрогнул. — Это, наверное, глупо, но… вот. — Это не глупо! — тут же парировал Джек, сияя, как маяк. — Это суперкруто, пап! Самый крутой подарок! Он колдовал над ним неделями! Аарон посмотрел на сына, на то, как тот смотрит на Гарри — с обожанием, с гордостью, с той безоговорочной преданностью, которую Аарон видел только в самых крепких братских связях. И ему не пришлось притворяться — улыбка сама растянула его губы, тёплая и настоящая. Подарок Гарри не был «глупым». Он был потрясающим. Это была рамка, сделанная вручную из причудливо переплетённых веточек и перьев, явно волшебных, истертых в пыль и скреплённых заклинанием. А внутри… внутри была не просто фотография. Это было крошечное, оживающее изображение: Джек и Гарри, висящие вниз головой на огромном дереве где-то на территории Хогвартса, смеющиеся так беззаботно, что Аарону стало тепло на душе. Картинка плавно повторялась в цикле, запечатлевая этот мимолётный момент чистой, детской радости. Его двоих мальчишек. — Агент Хотчнер, — машинально ответил Аарон на звонок, даже не глядя на идентификатор. Команда, собравшаяся на экстренный брифинг, бросила на него взгляд, и он сосредоточился на звонке — на звонке, который Гарри совершал только в самых крайних случаях. — Гарри? На экране светилось имя «Гарри» и та самая фотография — с их безрассудной поездки в Лас-Вегас, которую Аарон в итоге разрешил Джеку и Гарри совершить с Сириусом Блэком, Спенсером и Дэвидом на шестнадцатилетие Гарри. На фото они все были в ужасно безвкусных костюмах Элвиса, и Гарри держал приз — гитару-караоке. Мальчики тогда напились, чего Аарон, честно говоря, и ожидал, учитывая компанию. Они впервые стеснительно, но открыто позволили увидеть свою привязанность друг к другу на публике, чего Аарон тоже ожидал и о чём молчаливо радовался. А потом они выиграли тот дурацкий конкурс двойников… и Аарон до сих пор жалел, что не увидел этого своими глазами, а только на фотографиях, присланных Дэвидом. Звонил Гарри. Но в трубке царила долгая, тяжёлая, прерывистая пауза. — Сириус… — голос Гарри был сдавленным, хриплым от слёз, которые он явно сдерживал. — Сириус мёртв. Слова ударили Аарона, как ушат ледяной воды. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Щёлкнув пальцами, он привлёк внимание Эмили и жестом показал на телефон, переводя его на громкую связь. Что бы ни произошло, что привело к гибели одного из лучших авроров и близкого друга семьи, ничего хорошего это не сулило. И если были замешаны мальчики… — Мне очень, очень жаль это слышать, — сказал Аарон, и каждое слово было пропитано искренностью. Он и его команда потратили немало времени, помогая очистить имя Сириуса Блэка. Аарон ценил его как союзника и как того взрослого, который с пониманием относился к непростой ситуации Гарри. — Что случилось? — спросил он, его профессиональный тон брал верх, но под ним бушевала отцовская тревога. Ещё один дрожащий, глубокий вздох в трубке. — Была драка, серьёзная, — медленно, с трудом выдавил Гарри. Аарон увидел, как Эмили подключает к разговору остальных членов команды через конференц-связь, и на миг его пронзило чувство вины. Возможно, он поторопился. Горе мальчика не должно было становиться предметом анализа для целой комнаты профилировщиков. Но инстинкт, тот самый, что годами спасал жизни, подсказывал, что ситуация критическая. Дэйв наклонил голову, брови вопросительно ползли вверх. Аарон едва заметно покачал головой: «Пока не ясно». — Какая именно драка? — спросил Аарон, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее и ровнее. Затем, смягчив тон: — С Джеком всё в порядке? С тобой? Рид, стоявший у доски, закатил глаза, но Аарон проигнорировал его. Он не был бесчувственным сержантом-инструктором. Он был отцом, который слышал в голосе Гарри не только горе, но и нечто более острое, более опасное — ту самую решимость, которую он слышал у коллег, идущих на рискованные задания. Если в драке, где погиб Сириус, участвовал Гарри… то почти наверняка был там и Джек. Они были неразделимы. — С Джеком всё в порядке, он в классе. Я… я оглушил его, так что он очнётся через несколько минут. Это прозвучало не как акт агрессии, а как… отчаянная мера предосторожности. В голосе Гарри не было злобы, только тяжёлое, леденящее душу сожаление. — Почему ты оглушил Джека? — спросил Аарон, стараясь не позволить голосу дрогнуть. — Вы поссорились? Вся комната замерла, прислушиваясь. В Хогвартсе явно происходило нечто ужасное, выходящее за рамки обычных школьных опасностей. — Что? Нет, я… нет, ты же знаешь, я бы не стал его ранить нарочно. Никогда. Это была чистая правда. Аарон поставил бы на это свою жизнь, свою карьеру, всё что угодно. — Мне нужно, чтобы он был в безопасности. Хотч… Аарон. — Дыхание Гарри снова прервалось, и этот срыв голоса, этот надлом — это был звук мальчика, которого Аарон видел растущим от запуганного ребёнка до храброго, но израненного юноши. — Ты должен забрать его, — почти простонал Гарри, и его голос окончательно сорвался, превратившись в шёпот, полный мольбы и отчаяния. — Пожалуйста, Аарон? Пожалуйста, забери его отсюда? Дела… дела могут ещё какое-то время быть плохими и… Боже. Пожалуйста. Всё будет напрасно, если он не будет в безопасности. Аарон быстро написал «МАКУСА — СРОЧНО» на листке и передал его Джей-Джей. Та молча кивнула и выскользнула из комнаты, чтобы связаться с магическими властями. — Что будет напрасно, Гарри? — спросил Аарон, его собственный голос стал тише, но твёрже. В трубке был слышен свист ветра — не такой, как на открытой местности, а такой, какой бывает на большой высоте или в огромном, пустом помещении. — Гарри, почему бы тебе не зайти внутрь, не подождать, пока Джек очнётся? Я пришлю агентов, они заберут вас обоих. Давайте отвезём вас домой, хорошо? Вместе. — Я не могу. — Дыхание Гарри снова стало неровным, он явно пытался взять себя в руки, и у Аарона сердце упало. Была ещё худшая новость, что-то, что Гарри утаивал. — Я не хотел тебе звонить, правда не хотел, я просто… я увидел Сириуса, лежащего там… и я… я не знал, куда ещё обратиться. — Всегда звони мне, — твёрдо, почти приказал Аарон. Он говорил это им обоим бесчисленное количество раз. Никогда не сомневайся. Никогда не бойся просить о помощи. — Ты знаешь, я всегда отвечу. — Знаю, — прошептал Гарри, и в этом шёпоте прозвучала такая бездонная, мучительная скорбь, что у Аарона перехватило дыхание. — Поэтому я и не хотел, чтобы это был ты. Пенелопа, сидевшая рядом, прикрыла рот ладонью, подавив тихий, пронзительный вскрик. Она поняла первой. Поняла то, к чему сознание Аарона отказывалось прикасаться. Горло Аарона сжалось так сильно, что стало больно дышать. Он сжал телефон так, что костяшки пальцев побелели. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, и его собственный голос прозвучал чужим, отдалённым. — Гарри? Просто поговори со мной, хорошо? Объясни. — Это Риддл, он здесь. — Это… это Фойет, да? Его собственный пульс застучал в висках, та же адская, знакомая жгучая боль в груди, что и в тот день много лет назад. На мгновение он снова услышал не голос Гарри, а прерывистое, хриплое дыхание Хейли в телефонной трубке. «Аарон… Джек…» Пока Аарон внутренне отчаянно отшатывался от этого жуткого, невыносимого сходства, Спенсер, сидевший напротив, тихо, сдавленно простонал. — Трофеи, — прошептал он, глядя на Аарона широко раскрытыми, полными ужаса глазами. — Хотч… он говорил о крестражах. О, Боже. О, Господи… В памяти Аарона всплыл яркий, казалось бы, незначительный эпизод. Мальчишки, должно быть, лет в четырнадцать, сидели в его кабинете в Квантеко. Джек вращался на его кресле, а Гарри стоял рядом, с той задумчивой серьёзностью, которая иногда появлялась у него не по годам. — Вы мне нравитесь, правда, — ухмыльнулся тогда Гарри, глядя на собравшуюся команду. — Но, думаю, вам чаще всего просто везёт. Я имею в виду, есть множество волшебных серийных убийц, которых так и не поймали. Целые легенды. — Правда? — Эмили подыграла, уже улыбаясь в ответ на вызов, который почуяла в его тоне. — Попробуй, парень. Брось нам вызов. — Хм… — Гарри покрутил кресло, на котором сидел Джек, и они обменялись быстрым, почти неуловимым взглядом. Тогда Аарон списал это на их обычное телепатическое взаимопонимание. — О, как насчёт Тома Риддла? — внезапно предложил Джек, и его голос прозвучал слишком невинно. Аарон тогда поморщился. Зачем Джеку вспоминать того, кто убил родителей его лучшего друга? Но Гарри не выглядел огорчённым. Напротив, он казался… сосредоточенным. — Риддла поймали, вроде как, — Гарри указал на свой шрам на лбу. — Помнишь? Джек рассмеялся, но смех его тогда показался Аарону немного неестественным, слишком быстрым. Почти как будто они разыгрывали представление. Не для того, чтобы дразнить Эмили, а для чего-то другого. — Но они так и не нашли его «трофеи», — настаивал Джек, его глаза сверкали. — Что это было, Гарри? Медальон, тиара, чаша? — Был ещё дневник, но он отдал его одному из своих последователей, — кивнул Гарри. Разговор шёл слишком гладко, слишком отрепетированно, пока мальчики смотрели не друг на друга, а на Эмили и Спенсера. — Если вы такие умные профилировщики, где, по-вашему, он их спрятал? — спросил Гарри, и в его глазах мелькнул настоящий, жгучий интерес. Дэйв тогда удивлённо поднял брови, глядя на Аарона, но тот лишь сдержанно улыбнулся и сделал вид, что погрузился в бумаги, пока команда строила шутливые предположения. Он тогда подумал, что мальчики просто хотят доказать свою состоятельность, помериться силами с профессионалами. Или просто дурачатся. Теперь, слушая прерывистое дыхание Гарри в трубке, чувствуя ледяной ужас, исходящий от Спенсера, Аарон понял. Это не была игра. Это была разведка. Они не спрашивали из любопытства. Они искали подсказки. Потому что они уже тогда что-то знали. Планировали что-то. И теперь этот план, что бы он ни был, привёл к смерти Сириуса. И, судя по голосу Гарри, вёл прямиком к чему-то ещё более страшному. Может, Том Риддл был так же одержим и зловещ, как Джордж Фойет, но обладал в десять раз большей силой, и нашёл способ восстать из пепла, чтобы угрожать сыновьям Аарона, вместо того чтобы забрать его жену, как это сделал Фойет. Может, у Аарона был ещё один шанс — проклятый, мучительный шанс — дать Гарри лучший исход, чем тот, что выпал Хейли. Лучший, чем тот, с которым она столкнулась, одна в их тёмном доме, с безумцем, державшим нож, и их четырёхлетним сыном, спрятавшимся в шкафу. — Он сейчас перед тобой? — спросил Аарон Гарри, ища глазами подтверждения у Джей-Джей, которая только что вернулась, бледная и сжав губы. Она едва заметно кивнула — МАКУСА поднята по тревоге, они в пути, но время… время было против них. — Пока нет, — ответил Гарри, и это обыденное, бытовое словосочетание прозвучало как приговор. Пока нет. Значит, он появится. Это было вопросом времени, которое Гарри сам отмерял. Пока нет, потому что Гарри оглушил Джека, оставил его одного в каком-то классе в огромном замке, и Гарри не хотел звонить Аарону, хотя знал, что тот ответит. Знал, потому что Аарон всегда отвечал. И тут его осенило. Резко, болезненно, с такой ясностью, от которой мир на мгновение поплыл перед глазами. Гарри звонил не для того, чтобы попросить о спасении. Он звонил для того, чтобы попрощаться. Чтобы кто-то, кто его любил, знал. Чтобы не уйти в тишину. — Гарри, нет, — быстро, почти отчаянно выпалил Аарон, отворачиваясь от остальных членов команды. Ему не нужно было видеть, как по щеке Пенелопы катится слеза, как лицо Спенсера стало маской ужаса и понимания, как Дерек сжимает кулаки в беспомощной ярости. Аарон не мог позволить себе думать о Хейли, не мог, потому что если он подумает о Хейли сейчас, он сломается. А Гарри не должен был умирать. Не его мальчик. — Послушай меня, подумай о Джеке, хорошо? — сказал Аарон, и в его голосе прозвучала мольба, которую он ненавидел, но которая была единственным, что у него осталось. — Ты не можешь причинить ему такую боль, Гарри. Он этого не переживёт. Ты знаешь его. Знаешь, как это его сломает. Это была его последняя карта в переговорах, отчаянный козырь. И она оказалась пустышкой. Гарри уже всё взвесил. И решение было не в его пользу. — Это ради Джека, — прозвучал ответ, тихий, дрожащий, но невероятно твёрдый. Голос человека, который знал страшную правду, скрытую от Аарона. — Или я, или они. Или я, или Джек. Или я, или дети, как Джек. Или я, или семьи, как ваша. Я могу это остановить, но… Аарон зажмурился, но даже за закрытыми веками видел лицо Гарри — не того семнадцатилетнего юноши, который звонил сейчас, а того двенадцатилетнего мальчишки, что робко улыбнулся ему на вокзале. Хороший парень. Хороший мальчик, выросший в хорошего, храброго, слишком жертвенного молодого человека. Аарона даже не удивила готовность Гарри к самопожертвованию. В этом была его суть. В этом была его проклятая, благородная природа. — Он лжёт тебе, Гарри, — сказал Аарон, и его слова звучали как эхо из его собственного кошмара. — Так же, как лгал Фойет. Если он сказал, что перестанет убивать после тебя, он лжёт. Это не защитит Джека. Ты только оставишь после себя магглорождённого парня Гарри Поттера. Джека. Джек не так силён в защите, как ты, Гарри. Ты оставишь его одного, уязвимого, и с именем, которое будет мишенью. Ты оставишь его беззащитным. В памяти всплыл яркий, солнечный момент. Гостиная их дома в Вирджинии. Гарри и Джек, развалившиеся на диване, только что получившие результаты итоговых экзаменов. — «О»?! Как?! — засмеялся тогда Джек, тыкая пальцем в пергамент Гарри, и они тут же обменялись какими-то каракулями на полях. — У меня только «Превосходно»! Ты меня опозорил! — Ты сделал из меня полного лузера в зельеварении, — фыркнул Гарри, смеясь так легко, так свободно, пока не заметил в дверях Аарона. Его улыбка слегка померкла, появилась лёгкая, привычная виноватость. — Эм, прости. Гарри втягивал Джека в свои опасные авантюры, это правда. Но он всегда прикрывал его спину. Всегда вытаскивал его из самой гущи. Защищал его так, как будто это была его единственная и главная миссия. — Я знаю, что он не остановится, — сказал Гарри сейчас, и его голос изменился, стал плоским, обречённым. Какие бы невидимые часы над ним ни тикали, они приближались к своей последней секунде. Джей-Джей снова, отчаянно, покачала головой. Они не успеют. Ни МАКУСА, ни кто-либо ещё. — Но после того, как я это сделаю, он будет на шаг ближе к смерти, — продолжил Гарри, и в его тоне появилась странная, леденящая душу уверенность. — Я бы не… О, Боже. Он сбился, и Аарон услышал, как тот с силой выдохнул, пытаясь собраться. Горло Аарона сжалось так, что стало нечем дышать. МАКУСА не успеет. Как он не успел к Хейли. Как он всегда, черт возьми, опаздывал, когда это было важнее всего. — Я бы не сделал этого с Джеком, если бы не был должен, — выдохнул Гарри, и теперь в его голосе явственно слышались слёзы, которые он отчаянно сдерживал. — Если бы был другой путь… любой другой… Я бы не сделал этого с Джеком. Смысл этих слов вонзился в Аарона, как нож. Это была не просто жертва. Это было осознанное, мучительное предательство доверия, причинение боли самому дорогому человеку — ради того, чтобы спасти его. Ради того, чтобы у того был шанс на будущее. Внезапно, с болезненной ясностью, Аарон вспомнил давний, сокровенный разговор с Джесс. Она тогда сказала: «Ты хотел, чтобы он нашёл женщину, похожую на его мать. А он нашёл парня, похожего на его отца». И она была права. Гарри был храбрым, упрямым, готовым на всё ради тех, кого любил. Как Хейли. Как сам Аарон в свои самые тёмные, решительные моменты. — Не показывай ему страха, — прошептал Аарон в трубку, и его собственный голос прозвучал хрипло, чужим эхом из того самого прошлого, из разговора с умирающей женой. — Не показывай ему слабости, Гарри. Не дай ему этого удовольствия. На другом конце провода наступила тишина, прерываемая только неровным дыханием. — Я знаю, — наконец прошептал Гарри, и в его голосе вдруг появилось странное, почти пугающее спокойствие. Принятие. — Скажи Джеку… что я люблю его. Больше всего. Скажи ему. Аарон боролся с рыданием, подступавшим к горлу. Тогда, с Хейли, он заставлял себя быть сильным, чтобы её последние мгновения не были отравлены его страхом. С Гарри… с Гарри было иначе. Потому что он был мальчишкой. Всего лишь мальчишкой, который должен был думать о выпускном, о будущем с Джеком, о глупостях, а не о том, как достойно встретить смерть от руки монстра. — Скажу, — выжал из себя Аарон, и это слово обожгло ему губы. Это был Гарри. Это была Хейли. Это были три самых важных слова в мире, сказанные слишком поздно, в пустоту, которая вот-вот поглотит того, кому они предназначались. Он сделал глубокий, дрожащий вдох и выдохнул то, что должен был сказать раньше, сказать вслух, сказать при каждой возможности. — Я люблю тебя, сынок. Тишина в трубке стала ещё глубже, ещё насыщенней. — Было большой честью быть Хотчнером, — прозвучал ответ. Тихий, ясный, полный такой невероятной, разрывающей сердце благодарности, что у Аарона потемнело в глазах. Может, он не мог быть рядом физически. Может, это была лишь жалкая замена настоящего присутствия, случайность технологий, а не магии. Но Аарон оставался на линии. Он не положил трубку. Он слушал тишину, прерываемую лишь отдалённым шумом ветра и собственным бешеным сердцебиением. Он оставался с ним. До самого конца. До того самого, последнего, зелёного вспышки, которая донеслась из динамика не как звук, а как внезапный, леденящий душу щелчок тишины. Тишины, которая была громче любого крика. Тишины, которая звучала так же окончательно, как выстрел в тёмном доме много лет назад. Аарон не знал, сколько он просидел так, прижав телефон к уху, в котором теперь гудела лишь мёртвая тишина разрыва связи. Он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающего, знакомого холода, который начал медленно заполнять его изнутри, вытесняя всё остальное. Холода утраты. Холода, который он знал слишком хорошо. Он медленно опустил руку с телефоном. Не глядя на остальных, не видя их потрясённых, сострадательных лиц, он положил аппарат на стол. Аккуратно. Беззвучно. Потом поднял голову. Его лицо было маской профессионального спокойствия, под которым бушевала пустота. — Джей-Джей, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, металлически. — Свяжись с МАКУСА. Уточни локацию. Мы вылетаем. Сейчас. Потому что там лежал его сын. И там же, где-то, был его второй сын, который вот-вот очнётся в мире, где его лучшей половины больше не будет. И Аарону нужно было добраться до него. Нужно было успеть на этот раз. Хотя бы для одного из них.

***

Он знал. Он знал с того самого мига, как открыл глаза. Если Джек очнулся, пришёл в себя и снова мог двигаться, то не потому, что заклинание Гарри было слабым или неточным. О, нет. Оно было идеальным, как всегда. А потому, что… потому что оно закончилось. Время истекло. Истечение времени означало только одно. Джек с силой помотал головой, отказываясь, категорически отказываясь позволить чудовищному давлению за глазами, этой рвущейся наружу боли, прорваться. Должен был быть… кто-то, кто… что-то, что остановит это. — СИРИУС! — Имя вырвалось из его горла хриплым, отчаянным криком. Джек сжал свою палочку так, что дерево затрещало в кулаке, и рванулся из пустого, холодного класса, куда Гарри его затащил… Воспоминание, острое, как лезвие, вонзилось в сознание. — Что? Гарри? — Джек встряхнул его за плечи. Чёртова война идёт на их глазах, стены рушатся, люди гибнут, а Гарри стоял словно статуя, его взгляд был пустым и устремлённым в какую-то внутреннюю бездну. — Соберись! — выкрикнул Джек, его голос сорвался. Фред… они только что видели Фреда. — У нас есть тиара, нам ещё нужно разобраться со змеёй! Ты не можешь выйти из строя сейчас! Рот Гарри открылся, закрылся, словно он пытался выдавить слова, но не мог. Джек снова встряхнул его — не со злостью, а с животным, паническим страхом. Люди умирали. Прямо сейчас. Фред Уизли лежал мёртвым в нескольких метрах от них. Что, если следующими будут Невилл? Дин? Лаванда? Любой из их друзей мог в эту секунду погибать под обломками или от зелёной вспышки, и Гарри, их лидер, их самый сильный боец, не мог позволить себе застыть. — Ты мой лучший друг, — вдруг произнёс Гарри. Его голос был тихим, странно отстранённым. И в нём прозвучало нечто такое, что заставило ледяную струйку страха пробежать по спине Джека. Это прозвучало как… Гарри внезапно, с неожиданной силой, схватил Джека за воротник окровавленной рубашки и рванул к себе так близко, что их лбы столкнулись, а затем губы. Это было не поцелуй в привычном смысле. Это было столкновение. Отчаянное, неистовое, болезненное. Джек почувствовал на вкус соль слёз, кровь и пыль на губах Гарри — тот же вкус был и на его собственных. Мир на мгновение опрокинулся, закружился, и у Джека не было ни секунды, чтобы протестовать, чтобы крикнуть, что сейчас не время, что вокруг ад, прежде чем он почувствовал холодное прикосновение орехового дерева к своей груди. — Оглушение. …прощание. Это было прощание. Последнее, отчаянное «прости» и «помни». Что бы Снейп ни вложил в сознание Гарри, какие бы воспоминания ни передал, они убедили его в одном: у него не будет выхода в конце всего этого. И это была чушь. Полная, абсолютная чушь. Гарри всегда побеждал. Всегда. И заклинания Гарри не давали осечек. Никогда. Если Джек сейчас двигался, если заклятие рассеялось, значит… значит, Гарри не просто усыпил его. Он отпустил его. Освободил. Потому что сам ушёл туда, откуда возврата не будет. Позволил худшему человеку, которого Джек когда-либо знал, внушить себе эту ложь о жертве. Замок вокруг был неестественно тихим. Не тишиной покоя, а тяжёлой, давящей тишиной после. Пока Джек носился по опустевшим, задымлённым коридорам, срывая голос, выкрикивая имя Сириуса, эта тишина давила на уши, делая каждый его шаг громким эхом в пустоте. Почему битва прекратилась? Что случилось? Риддл сказал, что у Гарри есть час. Это было в его последнем ультиматуме, прямо перед тем, как всё началось. Это была угроза, игра ума. Неконтакты, психопаты — они все любили такие игры. Гарри знал это. Чёрт возьми, Гарри учил его этому, пока они вдвоём изучали старые дела отца, сидя на кухне в Вирджинии. Джек ворвался в Большой зал. Имя Сириуса застряло у него в горле. Вся комната, все уцелевшие, повернули к нему головы. Их лица были замазаны сажей, кровью, слезами. На них были написаны шок, боль, пустота. Должно быть, он выглядел сумасшедшим — дикие глаза, взлохмаченные волосы, сжатая в белой костяшке палочка. Но ему было плевать. Если кто и любил Гарри так же безусловно, так же яростно, как Джек, то это был Сириус. Он должен быть здесь. Он должен… Сириус. Профессор МакГонагалл стояла на коленях рядом с неподвижным телом на полу. Когда она подняла голову и двинулась к Джеку, пытаясь загородить ему вид, он всё равно увидел. Сириус лежал на спине, его лицо было удивительно спокойным, будто он просто спал. Рядом… рядом была Лаванда Браун. Но её уже нельзя было назвать спящей. Казалось, её… Джек резко отвел взгляд, глотающий ком в горле. Она пала. Но не сдалась. В этом он был уверен. — Джек? — Голос МакГонагалл прозвучал необычайно мягко. Она никогда не называла его просто «Джек». Всегда «мистер Хотчнер» или, в редкие моменты почти нежности, «Хотч». Это прозвучало как похоронный звон. Она встала, закрывая собой вид на Сириуса и Лаванду, и схватила его за плечи. Её пальцы впивались в кожу сквозь ткань. — Где Гарри? Её вопрос, полный ужасающей надежды и страха, обрушился на Джека, как удар молота в солнечное сплетение. Неужели она не понимает? Неужели она не чувствует эту ледяную пустоту, разлившуюся по замку? — ВОЙНА ОКОНЧЕНА! Голос, громовый, торжествующий, пронёсся снаружи, сквозь разрушенные стены. Несколько человек вскрикнули от ужаса или отчаяния. Джек — нет. Он просто закрыл глаза. И перед ним, ярче любого видения, всплыла другая сцена. Другой голос, холодный, насмешливый, наполняющий их дом много лет назад: «О, Джекки-мальчик… выходи-ка. Игры окончены». Тогда погибла его мама. Он чувствовал себя застрявшим в дежавю, в кошмаре, который повторяется. Всё вокруг двигалось в тягучей, сюрреалистичной замедленной съёмке, когда выживших, словно стадо, выгнали на лужайку перед замком. Они все знали. По их опущенным головам, по рыданиям, которые они пытались подавить, по тому, как они держались друг за друга. Джек шёл среди них, как автомат, как актёр, играющий хорошо заученную, отвратительную роль. Роль мальчика, который снова теряет всё. Его окружали друзья. Семья Уизли, которая за последний год скитаний стала им и Гарри семьёй. Рон и Гермиона шли рядом, бледные как смерть, их руки сцеплены так крепко, что кости, казалось, вот-вот треснут. Они знали. Все знали. Каким-то образом Джек оказался в первых рядах. Ровно напротив, по ту сторону пустого, символического пространства, возвышался Риддл. Его фигура казалась неестественно высокой, а красные глаза горели триумфальным безумием. Справа от Джека, твёрдый как скала, стоял Невилл, сжимая меч Гриффиндора. Справа от Риддла, сгибаясь под тяжестью ноши, стоял Хагрид. Его гигантское тело сотрясалось от беззвучных рыданий. В руках Хагрида, бережно, как самое хрупкое сокровище, лежало тело Гарри. Воздух не вырвался из лёгких Джека, как в тот миг, когда он увидел Сириуса. Не так. Видеть Гарри было… иначе. Это не было удушьем. Это было ледяное, чистое, безжалостное озарение. Воздух будто вернулся в него, но это был не воздух жизни. Это был воздух ярости. Белой, беззвёздной, абсолютной ярости, которая сожгла в нём всё, кроме одной цели. Плакать он будет потом. Разбираться с этой зияющей, чёрной дырой внутри, с ощущением, что половина его собственной души вырвана с корнем, — потом. Потом он будет смотреть на свою левую руку и чувствовать фантомную пустоту от отсутствия пальцев Гарри, сплетённых с его собственными. Но сейчас не время для скорби. Сейчас время для мести. Гарри пал. Но он не пал трусом или жертвой. Он пал героем, пожертвовав собой, чтобы выиграть им шанс. И этот шанс ещё не реализован. Война не окончена. Она просто вступила в свою последнюю, самую яростную фазу. Джек не повернул головы. Его взгляд, холодный и острый как бритва, был прикован к ликующим красным глазам Риддла. Но его губы едва слышно шевельнулись, слова адресованы тому, кто стоял плечом к плечу с ним все эти годы. — Убей змею, — пробормотал он Невиллу, не отводя взгляда от своего истинного врага. — Но Риддл — мой. Голова Невилла дёрнулась в едва уловимом, но твёрдом кивке. И за эти почти семь лет дружбы, битв, потерь и побед, между ними пробежала молния абсолютного, безоговорочного понимания. И когда Невилл внезапным, яростным движением выхватил что-то из-под своего плаща, а Джек, как его зеркальное отражение, взмахнул палочкой, они двинулись вперёд на секунду раньше всех остальных. На секунду раньше крика Хагрида, раньше рыка Риддла, раньше общего рёва бросившейся в атаку толпы. Война тогда ещё не была окончена. Но долго она уже не продлилась.

***

Гарри бесшумно спустился по лестнице, с трудом высвободившись из тёплых, крепких объятий Джека, в которых они были сплетены, как два корня одного дерева. Он бы никогда не смог его оставить, если бы не предательская дрожь в собственных руках и не желание потревожить его сон. Такой мирный, такой редкий в последнее время сон. Не то чтобы кто-то из них много спал. Похороны, бесконечные допросы в Министерстве, судебные слушания, разбор полётов, паутина бюрократии, в которую они попали. Возвращение в Вирджинию, в этот тихий, пахнущий деревом и книгами дом, должно было ощущаться как возвращение в гавань после самого страшного шторма в жизни. И оно ощущалось. Но даже в гавани вода иногда качается, напоминая о пережитом урагане. И Гарри не мог спать. Пока был каскад дел, он убеждал себя, что слишком занят, слишком вымотан, слишком убит горем, чтобы погрузиться в сон. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним вставали лица — Сириуса, с его последней, широкой, бесшабашной улыбкой; Фреда, застывшего в смехе; Лаванды; Ремуса; Тонкс… Тишина за стенами превращалась в гул битвы, а тени в углах принимали змеевидные очертания. Потеря Сириуса была тяжёлым, глубинным ударом, раной, которая, казалось, никогда не затянется. Гарри до сих пор ловил себя на том, что ждёт, когда дверь распахнётся и тот ввалится с очередной невероятной историей и бутылкой чего-нибудь крепкого. Боль была острой и постоянной. Но Гарри интуитивно чувствовал, что причина его бессонницы — не только Сириус. Дом был погружён в глубокую, бархатную тишину. Гарри был уверен, что все спят. Аарон — Хотч, как Гарри мысленно всё ещё его называл, — взял краткий отпуск из ОПА, формально переданный в распоряжение МАКУСА. Официально — в качестве куратора, который должен был следить, чтобы «Мальчик-Который-Выжил» не сбежал с радаров и посещал все необходимые встречи и судебные процессы. Неофициально… Гарри знал, что это было что-то вроде отпуска по уходу. За ним, за Джеком. За всеми ими. Гарри извинялся за тот звонок. За всё, что было за ним. Хотч выслушал, кивнул, ничего не сказав. В этом не было ничего необычного — Хотч был сдержанным, замкнутым человеком, его эмоции скрывались за непроницаемой маской профессионализма и спокойствия. Поэтому, когда его низкий, ровный голос донёсся из темноты кухни как раз перед тем, как Гарри переступил порог, это не так испугало его, как могло бы испугать кого-то другого. Скорее, это было… предсказуемо. — Ты здесь, — просто сказал Хотч. Он сидел за обеденным столом, освещённый лишь тусклым светом подвесной лампы. Перед ним стояли две керамические кружки, от которых поднимался лёгкий пар. Пахло не кофе, а чем-то травяным, успокаивающим. Одну кружку он бесшумно пододвинул к стулу напротив — безмолвное, но ясное приглашение. Гарри опустился на стул, обхватив кружку ладонями, чувствуя, как тепло проникает в холодные пальцы. Сначала он ничего не говорил, просто смотрел на тёмную поверхность чая. Но знал, что должен. Знать, что должен, и сделать — были разными вещами. — Мне было страшно, — слова вырвались внезапно, грубо, без предисловий. Если это внезапное признание застало Хотча врасплох, тот не подал виду. Ни моргнув, ни изменившись в лице. По крайней мере, Гарри, наблюдавшему краем глаза, не удалось этого заметить. — Я, эм… прости, — пробормотал он уже в свою кружку, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Быть трусом было постыдно. Но запирать это внутри было хуже. Он заставил себя поднять голову и встретить взгляд Хотча. Тот смотрел на него внимательно, без осуждения, просто слушая. — Мне было страшно от того, что предстояло сделать. Ужасно страшно. И… и ты был первым, кому я подумал позвонить. Единственным. Это было жестоко, и я сожалею. Я знаю, что… я знаю, что это напомнило тебе… Он не смог договорить. Не смог произнести имя Хейли вслух, не нарушая границ, о которых даже он понимал. Хотча было невозможно раскусить. Он был как закрытая книга на неизвестном языке. Наступила тяжёлая, густая пауза, в которой был слышен лишь тихий гул холодильника. Затем Хотч слегка откашлялся. — Это из-за Джека, — сказал он, и его голос был тихим, почти медитативным. Не вопрос, а констатация. — Причина, по которой ты не можешь спать. Ты пытаешься следить за ним постоянно, даже во сне. Твоё подсознание ещё не поняло, что ему больше не угрожает опасность. Что ты его спас. Это… имело пугающий смысл. Даже сейчас, сидя здесь, Гарри часть своего внимания подсознательно была прикована к верху лестницы, пытаясь уловить малейший звук, изменение в ритме дыхания Джека. Во сне, в тех редких, прерывистых моментах забытья, он видел не себя в лесу, а Джека — окружённого, атакуемого, падающего. — Гарри. — Хотч подождал, пока взгляд Гарри снова не сфокусируется на нём. И хотя Гарри всё ещё не мог прочитать его, он увидел что-то — крошечное, едва уловимое смягчение в уголках глаз, в напряжении челюсти. Не улыбка, но её тень. — Джек в безопасности. Ты в безопасности. Если бы это сказал кто-то другой — Дамблдор со своей сладкой ложью, Молли Уизли с её материнской заботой, — Гарри бы, возможно, фыркнул или скептически поморщился. Но это был Аарон Хотчнер. Человек, который не давал пустых обещаний. Человек, чьё слово было твёрже стали. И Гарри мог ему доверять. Доверял. — Джек в безопасности, потому что ты его оберегал, — продолжил Хотч, и его голос приобрёл ту же неумолимую, фактологическую твёрдость, с которой он ведёт брифинги. — Ты действительно оберегал его, Гарри. Ты никогда не просил, чтобы он оказывался в опасности. Ты всегда старался оградить его. Даже в конце. Гарри кивнул, чувствуя, как ком в горле немного рассасывается. Это было достаточно верно. Он никогда не хотел, чтобы Джек страдал. Никогда. Затем он позволил себе небольшую, слабую улыбку, потому что Хотч должен был это видеть. Должен был видеть не его, Гарри, а Джека. Сияющего, неудержимого, непобедимого. — Джек был блестящ, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучала неприкрытая гордость. — Риддл… он пытался дразнить его, играть на его чувствах. А Джек не сдавался. Ни на секунду. Он держал линию. Он спас много жизней там, в конце. — Джек очень похож на свою маму, — тихо сказал Хотч, и в его голосе впервые за вечер промелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Упрямой, храброй, несгибаемой. Гарри собирался сказать, что, по его мнению, Джек куда больше похож на самого Аарона — той же скрытой силой, той же непоколебимой преданностью, — но Хотч опередил его. Следующие слова он произнёс чётко, взвешенно, вкладывая в них вес целого мира. — А вот ты и я, Гарри… мы очень похожи. Гарри замер. Кровь отхлынула от лица, а потом снова прилила. Это было… это было больше, чем просто слова. Это было признание. Принятие. Высшая, ошеломляющая похвала, которую он только мог представить. — И ты всегда можешь мне позвонить, — продолжил Хотч, не отрывая от него своего твёрдого, проницательного взгляда. — Ты всегда должен звонить. Не извиняйся за это. Никогда. Мы семья. — О. — Гарри почувствовал, как глаза его начинают предательски нагреваться. Он опустил взгляд в кружку, пытаясь собраться. — Я… Джек рассказал тебе? За все эти годы, во всех мыслимых и немыслимых ситуациях, Гарри ни разу не видел Аарона Хотчнера по-настоящему застигнутым врасплох. Он начал думать, что это физиологически невозможно. Но сейчас… сейчас Хотч медленно, очень медленно поставил свою кружку на стол. Он очень медленно моргнул, и на его обычно непроницаемом лице промелькнуло чистое, ничем не прикрытое удивление. — Что Джек рассказал мне? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, искренняя растерянность. У Гарри в голове что-то щёлкнуло. Пазл встал на место с почти слышным стуком. О, чёрт. Он истратил весь свой запас храбрости, которого хватило, чтобы встретить «Аваду» в лесу. Он использовал последние капли решимости, чтобы поговорить сейчас. Запас исчерпан. Совершенно. — Знаешь что? — сказал Гарри, вскакивая со стула так резко, что тот заскрипел. Он схватил свою кружку. — Кажется, теперь я наконец смогу заснуть. Да, определённо. Спокойной ночи! И он почти побежал обратно наверх, в спальню, чувствуя, как уши горят огнём. Он втиснулся обратно под одеяло, к тёплому, сонному телу Джека, и зажмурился, притворяясь спящим. Нет уж. Он своё уже отстоял. Умер и воскрес, чёрт побери. Пусть уж теперь Джек сам объясняет своему отцу, как в одном и том же лихорадочном, полном адреналина и горя дыхании, посреди ещё дымящихся руин, сначала проклял Гарри на чём свет стоит за «самоубийственный идиотизм», а затем, не переводя духа, тут же, на коленях в пыли, предложил ему пожениться. «Чтобы ты больше никогда не смог так просто от меня сбежать, придурок». Лёжа в темноте, слушая ровное дыхание Джека, чувствуя, как дрожь в руках наконец-то утихает, Гарри позволил себе тихую, почти неуловимую улыбку. Да. Это и правда была большая честь — стать Хотчнером. Самая большая.