1
18 октября 2024 г., 20:15
Френ просто ужасно, до гробовой доски, до тумана перед глазами, до пелены подо лбом, как во время самого сильного медикаментозного сна, шокирована, хотя она не спит, она сто процентов не спит, она никогда не чувствует себя такой реальной и бодрой, и при этом удивлённой, а удивлена она оттого, как быстро бежит время, поражена его стремительным ходом. Её удивление не от того, что сегодня превращается во вчера, а завтра в сегодня, оно гораздо сложнее и уходит корнями намного глубже, это шире, чем считать минуты до подачки сладкого сиропа от кашля или обеда. Это как картинка: маленькая девочка в грязном сарафане с растрёпанным волосами и рослая женщина в ослепительно красивом платье рядом с ней, у женщины ухмылка и таинственно блестят глаза, она так много знает, очень много знает, намного больше, чем может вообще знать человек. Френ сидит на кровати только в платье, без колготок, напротив неё на стене висит крупный отрывной календарь, он специально такой, так даже слабовидящие знают, что сегодня четверг, ещё не день утех, но это конец недели, так что можно уже расслабиться, вообще четверги как-то выделяются из общей вереницы дней, только Френ пока не понимает, чем.
Календарь ещё и разукрашен, это ведь детская больница, всё должно быть ярким и пёстрым до безумия, до потери смысла, до состояния невидимости, как жёлтый карандаш, сухой и почти бесцветный от яркости, он не красит, он еле-еле желтит бумагу, Френ рисует таким, кажется, вчера, а может, неделю назад, она смотрит на календарь и ощущает, словно спит месяца два. Подряд, не открывая глаз, не двигая даже глазами под веками, не меняя позы, смотря один и тот же тёмный, свинцовый и пустой сон, это не состояние как при операции, как его, наркоз, да, это не он. И не длинная ночь после приёма пилюль другого цвета, точно не это, что угодно, но не это, ведь Френ же ведёт себя очень хорошо, ну, по крайней мере, старается. Раздаётся стук, это или воспитательница, раскладывает стопку чистых простыней по тумбам и вот-вот зайдёт, прогонит Френ к завтраку, обругав за неопрятный внешний вид, или это рыба хлопает хвостом по косяку, конечно, лучше второе, но Френ догадывается, что первое. Раз она теперь не спит, нужно плавать в реальности и не думать о рыбах, хотя очень и очень хочется, тем более на календаре яркие оранжевые цифры «31», якобы рукописные буквы: «october», и куча рисунков ведьм на мётлах, ухмыляющихся тыкв, зомби приведений, вампиров и их величественных замков.
Френ натягивает колготки, застёгивает ремешки на туфлях, оправляет жёлтую юбку, подтягивает фартук, она не знает, откуда эта одежда, но такое ощущение, что она носит её всю жизнь, кто-то внутри головы говорит: «тебе идёт лимонный», Френ сначала не соображает, кто это, потом догадывается, что это голос матери. Она грустно вздыхает, но оставляет постель и палату, и красивый календарь, старается идти, а не плыть по коридорам, сейчас у неё это получается, ведь солнечный и оживлённый день, ещё даже утро, и всем пока что не лень жить, бегать из палаты в палату, тем более сегодня праздник, пусть он не отмечается всей больницей, как рождество, настроение чуть приподнято. Так же это бывает в день рождения или в первый день каникул, или когда солнце несколько часов бесперебойно светит в окно, и на дворе лето, или поздняя весна, и столько хорошего ещё впереди, столько хорошего, что хочется улыбаться от всего, даже от вида простого песка во дворе больницы, главное, что подсвеченного солнцем песка.
Френ проходит мимо соседней палаты, где новенькие близняшки вырезают летучий мышей из угольной бумаги, эта молодая санитарка даже разрешает им взять ножницы, даже отыскивает где-то угольную бумагу, она явно любит то, что делает, жаль, что палата Френ не под её опекой, у девушки на халате прикреплены нарисованные тыквы и вырезанный твёрдой, взрослой, скорее всего, её рукой силуэт ведьмы, жалко, что Френ спешит, так она не против познакомиться с ней. С близняшками она пока тоже не знакома, но ей отчего-то страшно с ними говорить, они намного старше и часто дерутся, разбивают друг другу носы и губы, хорошо ещё, что они не сиамские близнецы, плохо то, что они абсолютно одинакового роста, одна легко может дотянуться до другой и наоборот. Их часто привязывают к кроватям и кормят теми пилюлями, до которых лучше не доводить, после них можно проспать не два месяца сряду, как Френ, а двадцать два, или больше, нет, Френ не преувеличивает, она преуменьшает. У близняшек чёрные косички и тёмные глаза, кто-то говорит, что таким сейчас быть опасно, но Френ не понимает, о чём болтает этот голос, он глухой, как из-под воды, нет, Френ нельзя проваливаться в пусть и интересный, но запретный мир, она должна хотя бы позавтракать, а то её опять накормят таблетками и она не отпразднует Хеллоуин как следует.
И проснётся только к Рождеству, это же ужасно, Френ идёт и крутит большой головой, секущиеся концы волос не касаются плеч, она проходит мимо зеркала,и всего обклеенного рисунками светильников из тыкв, Френ кажется, что у них слишком алчные физиономии и чересчур злые улыбки. Она смотрит на себя: жёлтое платьице, ловкое тело, Френ как каракатица, она одновременно здесь, и одновременно в толще воды, чувствует, как к её щеке прислоняются усы проплывающего мира безучастного сома, вряд ли кому-нибудь такое понравится. Френ смахивает усы и идёт дальше, сом же плывёт в том же направлении, но остаётся за той же гранью, которую Френ пока что не пересекает, хотя очень хочется, чтобы отвлечь себя, она смотрит в другую палату. Здесь крепыш с тощим соседом мастерят что-то из марли и клея, интересно, где умудряются стащить всё это, наверное, из-под носа той дружелюбной санитарки, у крепыша получаются очень большеголовые призраки, как и он сам, а у тощего парня вялые, ещё влажные, он перебарщивает с клеем и чересчур сильно промокает им марлю, такой никогда не застынет, а если и застынет, то будет странно выглядеть, слишком растёкшаяся форма.
В другой палате длинный донельзя подросток, серьёзно, он не два метра, а три с половиной, по крайней мере Френ так кажется, ей говорят, что два метра — это очень высокий человек, но этот парень, кажется, выше всех высоких на земле, может быть, он вообще не с этой планеты, это объясняет его длину. Парень рисует тыквы на рыжей бумаге и расклеивает их повсюду, наверное, он оформляет и зеркало, и садит на каплю жидкого клея брошь-тыкву той санитарке, конечно картошка очень быстро отвалится от халата, но девушка не промах и прикалывает её булавкой. Странно, что она вообще работает в больнице, Френ за весь свой сон, за всю свою жизнь здесь и не совсем здесь ни разу не видит добрых людей, такое ощущение, что в больничных коридорах их нет, наверное и эта недолго будет доброй и ласковой, рано или поздно озлобленный больничный монстр её сожрёт.
Парень рисует и клеит, клеит и рисует, а Френ уже спускается к столовой, знакомая санитарка ворчит на неё: «поторапливайся, разиня», но как здесь торопиться, когда вокруг такие чудеса, когда сегодня тот самый день, когда может случиться настоящая магия, когда здешний мир соприкасается с тем, в который Френ нежелательно проваливаться, но очень, очень охота по нему плыть, Фен даже слышит плеск воды и цоканье тысячи маленьких лапок, это ватага тараканов, она всегда так шумит, когда Френ входит в столовую, как-то раз кто-то шутит, что они приветствуют королеву. Френ старается вспомнить голос, понять, кто же это говорит, странно, что она никак не может вспомнить имени, наверное, это шёпот из будущего, эта история ещё не случается, но обязательно произойдёт, раз сегодня такой день, что миры соприкасаются ладонь к ладони, и между ними только тонкое стекло зеркала, то почему же Френ не может услышать шёпот из будущего.
В столовой пахнет кашей, дале с тыквой, мало того, что это подходит в тон празднику, так и ещё легко переваримо, даже в некоторой степени вкусно, хотя Френ уже забывает значение этого слова, для неё еда делится на совершенно непригодную для переваривания и сносную. Френ смотрит меню, на ужин значится отварная репа, о боже, это хуже, чем спать два месяца под тяжелённым сонным одеялом, или примерно так же по степени ужасности, это прост кошмар, нет, сегодня праздник, и Френ не собирается его омрачать таким ужасом. Она уплетает кашу и смотрит, как два человека из другого крыла, разодетые в рваные чёрные лохмотья, пытаются стащить репу со склада, и ножи, наверняка хотят вырезать фонари, а тыкв уже нет, все искрошены в кашу. Френ не может определить, девушки в чёрном, или парни, один длинный, но не такой, как тот рисующий одиночка-инопланетянин, всё-таки поменьше, другой короткий и пухлый, но ужасно вёрткий, в основном ворует он, длинный только держит украденное и крутит головой. Френ рада, что сырья для отварной репы становится всё меньше и меньше, фонари намного лучше, чем это пюреобразное отродье, выдуманное самим дьяволом.
Она не помнит, чем заканчивается завтрак, только слышит шум воды, это волны, а не льющаяся вода из крана в мойке, и они разбиваются о двери столовой, а не об груду грязной посуды, Френ среди всего шума может уловить, как рыба шлёпает губами, другой мир тянет её к себе, и хоть Френ знает, что нельзя, она всё равно подчиняется. Это же так плавно, так сладко, отчего медсёстрам не нравится, Френ и интереснее гулять по больнице, когда она видит то, что хочет видеть на самом деле, и слышит не вопль прыщавого толстяка, раскрывающего кашу за уши своим соседям, а то, как рыба бьёт плавником в дверь, этот хлюпающий и шлёпающий звук, но он тоже глухой, потому что и Френ, и толстяк, и вообще вся больница на самом деле находятся под водой. Это так, Френ в этом уверена, однако отчего-то ни санитары, ни врачи ей не верят, не желают верить, только меняют цвет пилюль, которые она глотает их, и форму дополнительных таблеток, эти она ест в зависимости от поведения, чаще синие и ядовитые, чем безвредные, немного кисловатые, но приятные белые.
Она выходит, нет, выплывает из столовой, и это её мир, настоящий, разумеется похожий на прежний, но более любимый, не такой едкий и болезненный, более холодный и плавный, более нежный и необъяснимый, в некотором роде воздушный, лёгкий, быстро изменяющийся. Френ прислушивается: тишина, никого, идёт только время, и то не совсем так, как делается, когда произносится это слова, здесь плывёт всё, под водой свои законы даже для непостижимых богов. Здесь никак не получается сфокусировать взгляд на чём-то одном, если и остановить глаза, то точка начнёт распадаться на миллионы других точек, обычная дверная ручка вдруг окажется замурованной женщиной, точнее её головой, Френ отводит взгляд, чтобы не видеть, что становится с её телом. Френ плывёт по коридорам, здесь, между прочим, тоже готовятся к Хеллоуину, только размашистей, чем в том стандартном больничном мире, здесь же нет сестёр и медбратьев, нет врачей, нет пилюль, только сплошная вода и рыбы, это океан, кстати, под водой свет от Джека-фонаря будет очень интересно распространяется.
Только Френ думает об этом, как перед ней выплывают всевозможные фонари, или с реальным огнём, или с лампами внутри, но ни то, ни другое же не может светить под водой, Френ решает к ним не подходить, от них за километр звенит электричеством, вдруг дёрнет так, что вытолкнет из мира, а Френ так редко здесь бывает. Вода от света фонарей чуть рыжеет, это не мерзкий цвет, скорее необычный, не слишком светлый, но при этом прозрачный, Френ отлично видит всё вокруг себя, и то, что позади, что фонари продолжают преследовать её, подмигивая треугольными глазами, ухмыляясь кривыми ртами. Она плывёт, чувствуя их световые взгляды, нет, нужно как-нибудь отойти, отплыть, Френ никогда и ничего не боится в этом мире, но сейчас желает посторониться, здесь нет ничего опасного, но лучше не испытывать судьбу, тем более, когда фонари плавают намного быстрее, они же полые, в отличие от Френ, и в ней не только семечки и мякоть, но и ещё целая куча жизненно важной требухи.
Френ заплывает в уголок коридора, альков, здесь стоят скамеечки и столик с журналами, обычно ещё располагается что-нибудь мамаша, которая ждёт и ждёт, что доктор выйдет, скажет, что с её ребёнком всё хорошо, нет никакой отрицательной динамики, нет периодов сознания, оно сплошное, и абсолютно здоровый сын ждёт её на заправленной постели, ему только свистни, он схватит рюкзак и побежит в машину, припаркованную во дворе больницы, и разрешено ехать обратно в большой частный дом и жить жизнь как из рекламы, глянцевую и чересчур напудренную, но тихую, как живут все, кто хоть раз в жизни искренне улыбаются. Но ничего этого нет, ни здорового сына, ни машины во дворе, ни большого дома, только сырая квартирка в спившемся районе, только общественный транспорт, только больной и обезумевший ребёнок, а ему ведь только четыре года, только четыре года, а с ним уже что-то не то, слишком много и слишком сильно «не то».
Френ крутит головой, фонари вроде бы отстают, странно, что здесь никого нет, ага, вот она и ошибается, в этот же угол медленно и величественно заплывает огромный лосось, просто гигантская рыба, отливающая синим у боковой линии, он плывёт грациозно и медленно, но ловко, как все рыбы, ведь для их головы время — не бесконечная лента, а сплошной ком, Френ где-то читает, что они видят прошлое, будущее и настоящее в одном, и из этого делает вывод, что все без исключения рыбы очень симпатизируют ей. Ведь у неё тоже есть странности в обращении со временем, правда, с этими странностями трудно справляться, когда ты человек, а не рыба, вот теперь в отливе чешуи лосося Френ будто видит лицо девочки, но не своё, тоже жёлтый, но не платье, а штаны, и не лес, а кукурузное поле, видит отражение той девочки, которая очень скоро умрёт, хотя пока что даже не рождается.
Лосось, как и другие рыбы, только гуляет по комнатке, он никак с ней не взаимодействует, плавает туда-сюда и всё, на этом его движения заканчиваются, Френ вдруг задумывается, а как она понимает, что пред ней лосось, он же с ней не здоровается. В голове сразу же рисуется солёная и копчёная, жаренная на масле и посыпанная ароматными травами рыба, очень вкусная и сочная рыба, Френ пробует такую последний раз даже не дома, а в гостях у какой-то маминой подруги, которая очень любит рыбу, до этого Френ даже не подозревает, что не сладкая еда может быть настолько вкусной. Она помнит и красноватое филе на бутербродах, солоноватая и нежная мякоть, Френ неловко, она прислоняет руку ко рту, чтобы утереть слюну, не помнит, что когда-нибудь проплывающие мимо неё рыбы вызывали аппетит. Она вообще никогда не ест рыбы с тех пор, как осознаёт себя в этой больнице, и рыбы это знают, оттого не боятся плавать рядом с ней, Френ ощущает себя предательницей, так оно и есть, ведь она кусает нежное и оранжеватое, уже отчего-то просолённое филе.
По подсвеченной изнутри джеками-фонарями воде, чуть странной и мерцающей, сжимающей свет, как оригами, воде, плывут капли крови, не бурой и почти что коричневой, а яркой, Френ не смотрит на лосося, не слышит, как тот оседает и умирает, она следит за этими каплями, как за мыльными пузырями, только неправильной формы и красными, как она медленно двигаются к окну, то выходит во внутренний двор, и там, за окном, стоит огромный клён, и его крона точно такого же багряного цвета как кровь. Френ следит за тем, как ветер ерошит крону дерева, как волосы, не длинные и тяжёлые, а короткие, короче, чем у Френ, но длиннее, чем у обычного, почти что под ноль бритого мальчишки, отчего-то Френ начинает слабеть, ей сложнее удерживать себя на ногах, ей грустно, она не может до конца осознать своего поступка, ей не страшны ни осклабившиеся фонари, ни хохочущие мётлы в кладовке, это так в них просыпаются духи умерших, но когда-то владевших ими ведьм, Френ страшно то, что этот подводный мир рушится.
Рушится и от её проступка, и от капель крови, и оттого, что пока кто-то не решает на неё напасть, широкие ладони санитара хватают её за плечи, и стискивают так, словно хотят покалечить, санитар старается вытянуть Френ из расплавленного и прозрачного, водянистого, словно жидкое стекло, мира, однако у них это не получается, Френ продолжает плыть, а не идти, даже когда её тащат обратно в палату. Багровая осень скрывается где-то за горизонтом, и лосось тоже, и его нежное мясо, и этот привкус солоноватого филе, Френ ест его так давно, словно только во сне, в своём самом первом сне. Два санитара тащат её, как тумбу, как абсолютно пустой комод, та добрая санитарка что-то кричит им вслед, Френ не помнит, как спускается и как её поднимают по лестнице, а ещё почему за окнами так темно, только что же был завтрак, отчего сейчас ночь. Старая миссис что-то втолковывает молодой санитарке и тычет во Френ огрубевшие от мыльной холодной воды и частой готовки пальцем, Френ смотрит туда, куда указывает пожелтевшие ноготь, и видит кровавое пятно на фартуке, не огромное, это просто упавшие капли крови, но они ужасно яркие, странно, Френ не помнит, чтобы кровь лосося попадала на неё.
Френ следит за огромными лапами санитаров, они больше фонарей, кажется, сами санитары совместимы с размерами рыб в водном мире, санитары бинтуют Френ руку и грубо вытирают рот, Френ не понимает, откуда у неё рана, она не чувствует боли, хоть спросить, почему ей не больно, но язык отчего-то не ворочается. Только смеются злобные Джеки-фонари, у них нет ничего, и у этих мерзопакостных санитаров и врачей тоже, Френ чувствует, как из больницы уплывает вода, в наступившей тишине ей хорошо слышны слова докторов, «что же, если стандартная терапия ей не помогает, и не поможет, мы вполне можем попробовать не стандартную», почти неощутимая боль от укола, Френ чувствует, как плачет, ведь её мир рушится, и по её вине, но ещё ей слышно, как строится что-то новое, как жуки-скарабеи топчутся по разбухшему дереву где-то в подвале больницы, и Френ, несмотря на то, что ей грустно, решает вслушаться.
