За безумием вслед

      Ступая прочь из старой, давно разрушенной библиотеки, Ника ухватился за кисть Марко и тянул его за собою по протоптанной тропе, с улыбкою на устах заявил:       — Успеем до рассвета!       Однако умолчал он, не сказал Фениксу о столь важном обещании, данном самому себе: не сумей он вернуть Луффи до следующего восхода солнца, скрываться не станет, вмиг признается о собственном молчании, гордо заявит всем своё имя, даже если ответами ему станут разочарованные лица.       Но до тех пор сдаваться он не собирался, решил, что приложит все усилия, свои и чужие; выявит возможности, расспросив местных, что точно должны знать нечто большее, чем незванные пираты. Средь многих людей, снующих по городку, мелькало знакомое Фениксу, больно юное лицо с красными глазами и несколькими шрамами, чуть скрытое розовыми волосами.       Мальчишка с недоумением смотрел на Марко и Нику, что вмиг окинули его вопросами, мешая развешивать бельё на протянутой у дома верёвке.       — Плиту я уже показывал, в библиотеку тебя, — Ублюдок ткнул пальцем в Феникса, — отводил, по городу ваших ребят поводил. Больше ничего не знаю, сами разбирайтесь!       — Не верю! — Ника махнул руками, чуть надул губы. — Что-то точно должно быть! Старый бар, ну или храм какой.       — Храм? — парень чуть ахнул, задумался. — Точно не знаю, но разок на севере видел похожую херь... То, что осталось, на церковь походило, кажется...       Ника довольно ухмыльнулся, Марко лишь кивнул и, чуть погладив Ублюдка по голове, поблагодарил его, старательно пропуская мимо ушей смущённые оскорбления юнца.       Не смея больше задерживаться, по грязной земле они ступили к северному ходу, оставляя за спиной дома и людей. Феникс, поглядывая чуть вниз и всматриваясь в чужое лицо, с интересом спросил:       — Чего именно храм-то? Не лучше было бы и дальше в библиотеке сидеть?       — Птичка, не знаешь ты ничего о жизни! — Ника драматично взмахнул руками. — В храмах всегда был народ, а где он, там и еда; где еда, там и пиво, а где пиво — пьяные идиоты! А знаешь, что эти идиоты делают чаще всего?       — Бьют друг другу лица?       — И это тоже. Но больше они говорят, Птичка, много говорят!       — Все мы много говорим, — всё ещё недоумевал Марко, сложив руки на груди.       — Но вы-то пираты, а в храмах обычно всякие грешники да мужики в халатах ходят, молитвы свои читают... Вот скажи, Птичка: что ты сделаешь, если узнаешь чужой секрет?       — Ну... — Марко задумчиво протянул. — Оставлю при себе.       — А вот глупцы в халатах бы всё записали! — уверенно заявил Ника, а после нежданно нахмурился, отвёл взгляд. — У них целые рукописи чужих грешков были...       — Откуда же такая мудрость? — чуть насмешливо, но с лёгкой улыбкою поинтересовался Феникс.              На мгновение Ника остановился, позволил улыбке на лице смениться некой отрешённостью:       — Прошлому Богу Солнца из-за этих фанатиков больше всего доставалось. Как вспомню, херово становится...       — Ну-ка, удиви.       Ника вздохнул, с наигранными страданиями поднял глаза к чистому небу, но всё же рассказать решился:       — Один раз его попытались казнить за то, что он «выдавал» себя за Бога Солнца!       Марко протяжно свистнул, следом чуть усмехнулся, едва представил, как столь мифическая фигура пытается оправдаться пред своими же последователями.       — Это было... во времена потерянного столетия, да?       — Понятие не имею! Прошлое, будущее, люди везде одинаковые, — возобновив шаги, Ника с лёгкими прыжками ступил дальше. — Хотя... нет, вру! Раньше вы были умнее. Отстали в развитии, точно-точно, отстали!       — Если уж сравнивать, — возмутился Феникс, — то предыдущий Ника сделал себе имя освободителя, а тебя вот морским дьяволом кличут.       — Уж лучше я буду морским дьяволом, чем освободителем, которому даже поесть нормально не давали! Нет, Птичка, просто представь: люди твердили, что раз Ника герой, он должен делиться с народом мясом!       — И как, он делился?       — Ага. Там выбора не оставили.       — Бога Свободы лишили... выбора?!       — Вот об этом я и говорю!       Удивлённо Марко кивнул, не смея выразить несогласие — его и не было вовсе. В героях слишком уж привыкли видеть лишь свет, доброту и чистосердечную невинность. Люди ошибочно полагают, что каждый спаситель сделает всё ради их жизней — даже если для этого придётся жертвовать собственными желаниями. А если он вдруг откажет, отступит — вмиг заклеймят дезертиром, точно предателем!       Сколь Марко не пытался себе представить, но увидеть нынешнего Нику в роли героя он не мог — слишком уж этот ребёнок свободолюбив, чтобы менять себя ради смертных... Следом мелькнула странная, нежданная мысль: неужели вся та жестокость Бога, о которой твердили газеты и морские пехотинцы — лишь образ, который Ника создал ради собственной свободы? Коли оно так, то сработано впрямь хорошо: не найдётся ныне смертных, что подойдут к нему с требованиями на устах — страх слишком велик.       Из любопытства ли, но Марко раздумывал, пытался понять Бога Солнца, что ныне пинает камни, прыгает с одного встречного дерева на другое, порой останавливается ради глупого рисования на пыли у земли. Но сколь не старайся — тщетно — излишне сложно! Отчего же Ника выбрал именно его, Феникса, для бытия товарищем в столь важном деле — возвратить Монки Д. Луффи? Не лучше ли взять пиратов Соломенной Шляпы, быть может, Эйса и Сабо? Разве не стань они более подходящим людьми?       Быть может, Ника не желал доверять экипажу, собранному лично Луффи? Точно нет, то глупость: случайно встретив Фрэнки в городке, Бог тотчас же обнял его и, казалось, готов был говорить с плотником часами, если бы не Марко, оттянувший его за рубаху. Возможно, он считал братьев Мугивары не способными решить проблему? Невозможно: одного лишь Сабо стало быть достаточным, чтобы разгадать утаённые тайны даже правительства.       Сколь велика вероятность тому, что революционер давно уж заметил перемены в теле его брата, но решил смолчать — понаблюдать? Марко не знает, потому и сам молчит, не желает вступать в чужие решения.       — Ника, — повернул он голову к Богу, игриво кружащему из стороны в сторону, — как думаешь, Мугивара и Харута пропали по одной причине?       — И да, — покачивая головою, чуть смеясь отвечали ему, — и нет. Птичка, ты же уже знаешь, что раньше тут была война, да?       — В книгах вычитал. Жаль только, что понял лишь часть. Древние языки мне ещё не даются...       — И хорошо, — Ника пожал плечами, чуть постоял и следом вновь запрыгнул на спину Феникса. Пират уж не пытался сопротивляться рукам на своей шее, лишь схватился за чужие ноги, возобновив шаги по пустующему серому поле. — Больше знаешь, скучнее живёшь!       До одури непредсказуем, способен ввергнуть в отрешение даже тех, кто своими глазами видел всю странность и безумие мира. Спаситель ли, коль враг с алой кровью на собственных руках? Марко же видел Нику лишь как юнца, столь игривого, казалось, полного детской невинности. Не был он уверен, чему и верить, но одно его разуму было ясно: Ника вовсе не безнравственный Бог, отнюдь не спаситель, вселяющий в сердца рабов надежду. Он не более, чем ребенок — ребенок, понимающий цену сдержанности.       Последние часы, проведенные вместе, стали удивительным откровением для Марко, привыкшего видеть Бога Солнца лишь как объекта слухов и образов. Ника, как выяснилось, терпением обделён — и удивляет не это, вовсе нет! Странно то, что он сдерживает сам себя, но вровень пытается показать, что это не так.       Отчего он, явно сильное и способное существо, известное миру как воплощение свободы, сковывает самого себя?       — Птичка, что смотришь? — чуть склонив голову спросил Ника, ощутив на себе чужой взгляд.       — Ничего.       Незначительные человеческому глазу перемены в движениях Ники приметны глазам Феникса. Сколь Бог не пытался явить свою душу свободной, из раза в раз он чуть медлит, прежде, чем прыгнуть на очередной камень или сказать насмешливую шутку; чуть затормозит пред улыбкою, остановится перед объятиями, сожмёт кулак и только потом позволит себе рассмеяться.       — Пришли? — спросил Марко, уставившись на разбитый храм без части крыши и с отсутствующей стеной, опавшей к земле.       — Знать не знаю! — ахнул Ника, но ступал всё ближе. Приметив ржавый, явно древний символ солнца, частью погребенный завалами, он добавил: — Ладно, знаю. Это храм Бога Солнца.       — Твой храм, — поправил Марко.       — Нет! Ненавижу храмы!       — Это ещё почему?       — Они ужасны! То нельзя, это нельзя, одни запреты! А ещё эти раздражающие молитвы... Хотя, их халаты я бы носил.       Казалось, Ника искренне недолюбливал, точно презирал веру в самого себя, считая её лишь очередными оковами. Подобно малому ребенку он бесился, пинал сухую траву и хмурился — точно дулся! Хоть Марко подобный характер считал глупым, предпочитал малую ответственность, нынче он его не раздражал, скорее наоборот — чужие возмущения казались ему... милыми?       Желание чуть подшутить оказалось сильно, Феникс не любил сдерживаться:       — А я могу зачитать молитвы.       — Не можешь.       — Могу.       С улыбкою на губах и смехом в глазах, Марко глядел на Нику; со смущением Бог сделал шаг назад, и не зря, ведь Феникс, точно чужого раздражения ради, драматично пропел:       — «Молю я, о Солнце, яви нам света лик; спасения миг; надежды век. Сломи оковы наших душ, спаси сердца плененных уст».       — Меня щас стошнит... — притворно заявил Ника, одной рукою прикрывая рот. В следующее мгновение он бодро сбежал в разрушенный храм, скрываясь за кирпичными тресканными стенами.       — Тошнит его, а бегает-то быстро...       Изнутри храм оказался столь же сломленным, сколь наружный: десятки древностей, нынче неузнаваемых, срослись с землёй, и лишь несколько инструментов отдаленно казались узнаваемыми, как в пример:       — Орга́н! — с интересом Марко попытался нажать на клавиши — они отвалились, со стуком пали к ногам, подняв и без того ярую пыль, что в застойном воздухе при свете солнца отражалась лёгкой дымкой.       Пройдя чуть дальше, им предстал молитвенный зал со скамьями, ныне скрытыми бетонными плитами, упавшими с потолка. Лучи солнца освещали им путь к достигающей вершин статуи, столь детализированной, что фальшивая ткань казалась грязным шелком. Каменные руки уверенными сгибами тянулись к пустующему залу, словно пытались что-то сказать, быть может, обратиться с верой к своему народу.       — Есть идея, что это? — спросил Марко, увидев в ладонях статуе странную сферу.       — А? А, это! Чёт-вроде солнца, — пожал плечами Ника, ступая за статую, где он отыскал лестничный спуск под землю. Напоследок взмахнув рукою на манер пехотинца, он скрылся за серостью стен, оставляя за собою лишь стуки сандалий о плиты.       В единении с пылью и трещинами, Марко вздохнул и осторожно осел на пыльную скамью, проверяя, не сломается ли она — благо, уцелела. Глаза метались по храму, с любопытством оглядывали стороны, плиты и незнакомые, столь странные белые лианы, собою укрывшие стены и даже подол тоги на теле статуи, что казалось красивым, родным узором.       Подняв глаза над головою, Марко вдруг вздрогнул, увидев разбитое, сломленное лицо статуи: глаза ли, быть может, хоть нос — не осталось ничего, лишь рваные, грубые порезы, что не сумели скрыть даже объемные волосы, отдаленно похожие на облака. Однако же сколы эти не уродовали идол, лишь украшали, словно дополняя и без того прекрасный облик.       В тишине храма собственные мысли звучали громче любого крика — пришедшее осознание явилось хмуростью: стало быть ясно, что в храме Бога Солнца единственной скульптурой будет столь знакомый, и вровень чужой Ника — вероятно, ушедшей эпохи. Но отчего тогда нашлись те, кто смел рушить облик любимого им Бога — истезать его мраморный лик?       Минула молчаливая минута, за ней сменилась и другая. Марко не приметил, как настоящий, ныне существующий Ника вернулся с улыбкою и, казалось, радостью в розовых глазах.       — Птичка! — прокричал он, подступая ближе и присев рядом, нежданно опустил голову на чужие колени. — Я понял! Нам нужно всего лишь уничтожить остров!       Желание Феникса скинуть тяжесть с собственного тела вмиг стихло, сменилась чистым недоумением:       — Уничтожить... остров?!       — Да!       — Нельзя.       — Чего это, нельзя? — надув губы, Ника старательно выказывал недовольство.       — У людей здесь вся жизнь. Мы не можем просто взять и... забрать её! — уверенно заявил Марко.       — Чего это, не можем? Можем! Мы всё можем, Птичка!       Столь искренняя, счастливая улыбка Бога в свете храма казалась прекрасной; Марко нежданно возжелал, чтобы она сменилась печалью. Радость в сердце Ники, возникшая желанием разрушить привычные устои невинных смертных, казалась удушающей, неправильной на излишне бери лице Мугивары.       Марко не знал, что ему сказать; не понимал, что и делать — потому он лишь наблюдал, как пыль, уподобленая сиянию, неспешно витала в воздухе, кружилась у обломков и оседала к лианам. Рука его невзначай потянулась к чужой голове на его коленях, положила ладонь на чёрные волосы и неспешно поглаживала их, к удивлению каждому. Ника улыбнулся и прикрыл глаза, отдавший нежности спросил:       — Ты жалеешь их?       Марко задумался, покачал головой. После осознал, что Ника его не видит, потому сказал:       — Это не жалость, скорее... понимание.       — Э-э?       — Вероятно, ты даже не заметил, но почти все с городка — бывшие рабы. Просто присмотрись, и заметишь шрамы на шее, руках, даже ногах — везде от кандалов. Разрушив остров, мы лишим их единственного дома. Им больше некуда идти.       — И ты-то, пират, их понимаешь? — Ника задумчиво открыл глаза, уставился на Феникса, что, казалось, даже не замечал его.       — Я был таким же. Столько лет прошло, а помню всё как вчера. Ни имени, ни личности — они называли меня своей Птичкой, держали в клетке. Не было ничего, даже страха. Думаю, я смирился? — Марко чуть стих, но уж чужие волосы гладить не прекращал. — А потом пришёл Отец. Было так светло, я думал, что ослепну. Потом, правда, понял, что был уже вечер! — он чуть усмехнулся собственным воспоминаниям.       Лёгкая тишина, столь спокойная и приятная, укрыла собою храм. Голоса стихли, отдались мыслям. Но нежданно Ника заявил, подняв голову с колен, едва не касаясь своим носом чужого:       — Так вот, откуда ты знаешь те молитвы!       Феникс протянул ладонь и демонстративно отодвинул юное лицо от своего. Ника вновь прилёг на чужие бёдра.       — Это единственное, что ты хочешь спросить?       — Ну... — Бог игриво коснулся собственной щеки, чуть надул губы. — Рабство скучное.       Марко чуть помолчал, глядя в чужое, задумчивое лицо, а после протянул руку и грубо скинул меньшее тело со своего. Звонкий удар о пол поднял осевшую пыль и Ника, от удивления ли, быть может, возмущения, широко раскрытыми глазами уставился на Феникса, улыбчивого и, казалось, довольного.       — Ты... скинул меня!       — Скинул.       — Меня, Бога, в грязь!       — Да-да. И вытри лицо.       Присев на полу храма, Ника потянулся ладонью к щеке и пальцами провёл по коже — рука его оказалась укрытой серой пылью. Коснулся и лба, следом носа — всё в грязи! Бог чуть подумал, казалось, размышлял — а после отдался смеху, столь звонкому и невольному, что Марко невзначай и сам расслабился, позволил себе отдохнуть.       Но сотни мыслей мелькали в разуме, вторили лишь об одном: даже сейчас, смеясь и веселясь, Ника вновь медлит, останавливается, излишне раздумывает. Быть может, это в его характере — просто составляющая личности и тела? Точно нет, невозможно. Марко глядел на чёрные волосы Ники, поглядывал на его чуть смуглую кожу и широкую улыбку, обратил внимание на красную рубаху и соломенную шляпу, что висит на его шее белой лентой. Странно видеть тело Мугивары без соломы на голове — слишком уж эта шляпа отразилась на репутации Императора.       Но Ника её не носит, не пытается даже примерить, ведь он — вовсе не Луффи. Ника слишком свободолюбив для подобного притворства. Ника излишне сдерживает себя же. Ника старается ради того, чтобы... Ника пытается...       — Ника.       — Чего?       — Тебе не нужно пытаться заменить Мугивару.       — Я знаю.       Более он ничего не сказал, смолчал, предпочёл тишину. С ней же они ступили прочь. Покидая разрушенный храм в странной неловкости, погруженные в собственные мысли они неспешно ступали прямо, не ведая, куда идти дальше. Ника явно что-то знает, выяснил, едва спустился в подвал храма — но вряд-ли он расскажет, да и Марко не пытался его разговорить, решил дать больше времени на размышления. Даже если он не уверен, что Бог действительно решит подумать — не в его это характере.

* * *

      Пальцы в чёрной перчатки неспешно постукивали по раме окна, глаза поглядывали на людей, ступающих по городку каждый ради своей цели. Цилиндр, снятый с кудрявых светлых волос, лежал на кровати за спиною — там же лежал и Эйс, что, раскинув тело, спал в одних лишь шортах.       Лишь часом ранее Сабо проснулся, удивлённый тому, что проспал он излишне долго. Виновна тому усталость, накрывшая его разум после развлечений, в которые его втянули братья — хотя, он особо не сопротивлялся, чего скрывать. Щека его все ещё чесалась и, будь у него зеркало, стало бы ясно: то след от подушки остался лёгким покраснением.       Прошлая ночь была весела, напомнила ему о столь прекрасном детстве в кругу братьев — даже если бо́льшая часть воспоминаний была им потеряна. Всё то, что осталось — любимо им. Этого достаточно. Он смеялся, был счастлив тогда, счастлив и сейчас.       Отпуск, взятый им едва ли не под уверенными угрозами Коалы, можно счесть удавшимся. Тело устало, но отнюдь не болело; дышать стало намного легче и вся ответственность, лежавшая на плечах начальника штаба Революционной Армии тяжким грузом, стала казаться не столь значимой. Но отчего-то на душе ему было не спокойно, а сердце то и дело подсказывало: столь неправильно.       Повернувшись к кровати, ступив поближе и подняв собственный цилиндр, Сабо взглянул на брата, что, казалось, даже не думал о пробуждении. И пусть! Эйс всегда плохо спал, пусть отдохнёт!       Поправив шляпу, покинув небольшой двухэтажный дом, отреставрированный плотником его старшего брата, Сабо с интересом оглядывался по сторонам, размышляя о собственных решениях: что ему делать теперь, когда единственная цель — провести время с семьёй — наконец исполнена? Покинуть остров, вернуться на Балтиго?       — Ты же... Сабо, правильно? — послышался звонкий голос девушки с рыжими волосами, что окликнула его, едва приметила.       — Верно. А ты, я полагаю, Кошка-Воровка Нами? — остановив шаги, он с улыбкою осмотрел девушек с команды его брата.       — Да! Рада наконец поговорить с тем, о ком Луффи так много рассказывал.       — Рассказывал, значит... — чуть цокнул революционер. Помнится, он ведь просил что Эйса, что Луффи молчать о нём, старательно объяснял, почему скрытность столь важна для его дела.       — Ага. Ещё он рассказывал о том, как ты просил, чтобы он ничего не рассказывал.       На мгновение Сабо захотелось кричать, возмущаться, но отчего-то он лишь устало улыбнулся и, прикрыв ладонью лицо, сказал:       — Слишком на него похоже...       Нами звонко рассмеялась, уверенно кивала. Она то знает своего капитана, точно понимает.       — Чего это я подошла-то... Ты Луффи не видел?       — Увы, я только проснулся. Сам хочу его найти.       — Странно... — хмурясь, она сложила руки на груди, — его не слышно вот уже часа три. Ничего не сломано, не съедено. Ушёл куда может, и нам не сказал?       Сабо с удивление вскинул бровь, чуть ахнул. Зная Луффи, он бы точно позвал с собою кого-то с команды — иначе ему стало бы скучно уж спустя пару минут ходьбы.       — Я поищу его!       — Правда? — обрадовалась Нами. — Если найдешь, будь добр, скажи ему, чтоб подошёл к Санни.       — Конечно, передам.       — Ох, ты слишком вежлив для того, чтобы быть братом Луффи...       Лишь посмеявшись сказанному, Сабо ступил дальше, то и дело думал о странных, назойливых мыслях, эхом отдающих в голове. В прошлую ночь, проведенную плечом к плечу, Луффи был собою: он смеялся, веселился, точно вёл себя как привычный старший брат. Но отчего-то на странное отторжение проникало на сердце, просило ответов.       И, будучи революционером, своей интуиции Сабо предпочитал доверять. Паранойя ли, предостережение — не впервой, они полезны, неоднократно спасали его из тяжкого положения.       Да и, в конце концов, Луффи силён. Он Император, один из сильнейших людей в столь огромном мире. Ему не нужна защита революции, он не нуждается в поддержке извне — спасать его не нужно! Да и не отчего: он ведь уже ступил во власть тела, сместив Нику, а значит, всё вернулось на волны бриза!       Луффи ведь сам сказал, едва Сабо проявил смущенное беспокойство:       — «Потеряшка, ты слишком много думаешь!»       Тогда революционер лишь кивнул, спорить не стал, решив расслабиться и отдаться ночи смеха и веселья. Однако ныне, вернув себе силы и разум, свободный от алкоголя и ветра, он вдруг осознал, остановился средь городка и пробормотал:       — Луффи никогда не давал мне прозвищ.