Вкус человеческой души. Возвращение господина

18 июля 1921 год. Соннам, провинция Кёнгидо.

Иногда я думаю… если бы всё пошло иначе кем бы я стал в итоге? Это был мой пятый день рождения. Я помню, как воздух дрожал от жары, как цветы в саду пахли сильнее обычного, словно знали, что мне нужно запомнить их аромат навсегда. Это было давно. Больше века назад. Но всё изменилось в один день. Тот день был слишком тихим. Мать за руку привела меня в незнакомое место. Я помню ее губы. Красные, как спелая вишня. Помню, как они двигались, что-то говорили незнакомому мужчине, но слов я тогда не понял. Я стоял рядом, сжимая в руках свой рваный рюкзачок, и смотрел то на нее, то на того мужчину, который вдруг стал для меня «новым папой», как позже объяснили. К слову, своего родного отца я никогда не видел и не знал кто это. А мать всякий раз злилась на меня, когда я спрашивал об этом. Но больше всего я запомнил ее туфли. Красные, на небольшом каблуке. Как они стучали по каменистой дорожке: цок, цок, цок – звук уходящего мира. Я не плакал, а просто стоял и смотрел. Смотрел, как ее фигура удаляется всё дальше от меня, как ее пышная юбка колыхалась при каждом шаге, как ее темные волосы слегка откидывались назад. Она ни разу не обернулась, а потом просто исчезла за углом. Как потом выяснилось мужчина, который меня встретил, был директором этого места Пэк Мункан. Он был среднего возраста, его слегка волнистые, темные волосы с прядями седины по бокам, особенно заметны у висков. Добавляли ему зрелости и жизненного опыта. У него было массивное лицо с прямыми скулами и сильным, тяжелым подбородком. Брови густые, прямые они создавали ощущение хмурости даже в нейтральном выражении. Взгляд всегда был пронзающий, сдержанный и оценивающий. Губы тонкие, твердо сжатые. Нос прямой и крупный. Всё лицо было как будто вытесано: резкое, резонирующее с внутренней силой. Пэк Мункан был властным и расчетливым. Он всегда добивался своего, любой ценой, не считаясь с другими. Холодный, методичен, за его спокойствием всегда скрывалась угроза. Одним словом, он был монстром в человеческом обличии. Итак, я стал жить в приюте под названием «Неувядающая надежда» с уклоном на религию. Знаешь, из тех, где на входе висит распятие, в коридоре пахнет воском и старым деревом, а взрослые улыбаются так, как будто они спасают твой грешный дух. Но на деле это было адом, закованным в рясу. Мы учились там же, в приюте, за пыльными партами. Учились молиться, повиноваться, каяться в грехах, которых мы не успели совершить. А когда не учились мы работали. Работали так, как не должен работать ни один ребенок. Таскали камни, разгружали уголь, мыли полы до кровавых мозолей. Каторга, обернутая в ангельскую песнь. И всё это «на благо Господа», как нам твердили. Там были только мальчики. От таких как я пятилетних, и до тех, кому «повезло» дожить до совершеннолетия. Не всем удавалось. Не все выдерживали. А за стенами приюта все говорили: «Образцовый приют. Благословенное место. Спасение для сирот». Местные жители верили в эту сказку, потому что так было проще. Потому что так удобнее. Да и кто бы стал сомневаться, если заведение финансировали влиятельные семьи, церковь, чиновники. Грязные деньги, отмытые через наше страдание. Некоторых из нас «особенных мальчиков» выбирали для «развлечения» приезжающих гостей. Отвратительные мужчины в дорогих костюмах, у которых на пальцах было больше золота, чем у нас тепла в теле. Это не обсуждали. Это принималось. Все знали, и все молчали. Полиция? Нет, они были заодно и охраняли это место. От кого? От нас же. Чтобы не сбежали. Иногда кто-то исчезал. Просто раз и не пришел на ужин… Мы не задавали вопросов. Мы уже знали, что ответы страшнее, чем молчание. Если кто-то серьезно заболевал его лечили чем попало. Сырыми травами, грязными бинтами, молитвами. Иногда просто закрывали в подвале. Кто не выживал тех выносили ночью, в темные леса или заброшенные склоны гор. Мы это знали. Мы слышали и видели это. Бежать было невозможно. Мы пробовали. Я видел, как ловили тех, кто пытался. Их возвращали…неузнаваемыми. Изуродованными. Ломаными не только снаружи, а и внутри. Приют «Неувядающая надежда» это было место, где дети теряли не только семьи, но и себя. А я…я просто выучился улыбаться и говорить: «Аминь». Сначала я ждал. Каждое утро я вставал с мыслью, что сегодня придет моя мама. Что она передумает. Что скажет: «Малыш, прости, я ошиблась», и заберет меня. Я ждал под дождем, в снег, при утреннем звуке колокола на молитву. Ждал год. Потом еще. Затем еще один… И с каждым прожитым днем надежда угасала, как свеча в ветреной комнате. А когда исчез последний ее огонек во мне поселилось другое. Оно было черное. Жесткое. Обида. Ненависть. Злоба. Я перестал видеть ее лицо. Помнил только ярко-красные губы, такие же туфли и звук ее каблуков. Уходящих прочь. Тот звук не давал мне спать по ночам. Я стал «особенным мальчиком», когда мне было тринадцать. Меня выбрал сам Пэк Мункан. Всё случилось в его кабинете. Однажды он сказал: «Ты красивый, Тэмин. Ты будешь особенным». Это было первое из самых ужасных испытаний. Я не понимал, что происходит. Я плакал, кричал. Я умолял остановиться. Но его пальцы были как железо, а хватка как кандалы. Я пытался вырваться, но он бил в ответ. Смеялся. Давил. И ломал. Мерзкий запах дорогого табака я никогда не забуду. После первого раза я не мог смотреть на свое тело. Я ненавидел его. А себя еще больше. С того дня Пэк Мункан звал к себе снова и снова. В четырнадцать я уже не плакал и не просил остановиться. В пятнадцать я научился играть. Кто улыбается и говорит: «Да, пожалуйста». А потом…в шестнадцать…я начал чувствовать. Что-то, похожее на удовольствие. Как актер, который входит в роль так глубоко, что забывает, кто он. Это было не наслаждение, это было отвращение, обернутое в механическую привычку. И каждый раз, когда всё заканчивалось, я возвращался в спальню, запирался в ванной и наказывал себя. Царапал бедра до крови. Ломал ногти об стену. Я сам себя хлестал ремнем. Сам себя резал. Раз за разом. Пока не хлынет кровь, пока не станет невыносимо больно физически. Потому что душевная боль не уходила. Я ни разу не пытался покончить с собой. Я не хотел умирать. Я хотел, чтобы кто-то заметил. Чтобы кто-то, хоть раз спас меня. Вот о чем я начал молиться глубоко в своем сердце. Я молился без устали. Особенно по ночам, смотря на звездное небо или полную луну. И однажды мое желание осуществилось…

***

Одиннадцать лет спустя. 1932 год.

Спальня напоминала часовню без алтаря. Длинное помещение с высоким сводчатым потолком, с холодными стенами, в которые впитывались крики, шёпоты и ночные рыдания. Пол был устлан зашарпанным ковром, по которому шаги отдавались гулом, будто сама тишина здесь следила за каждым движением. Ряды деревянных кроватей стояли симметрично по пять с каждой стороны. В спальнях жило по десять мальчиков. Всего тридцать на весь приют. Матрацы тонкие, с продавленными углами и грубой тканью, от которой чесалась кожа. Подушки почти плоские, неудобные. Одеяла зеленые, колючие и тяжелые, будто скрывали под собой не только тела, но и тайны. Окна вытянутые, узкие, с решетками. Солнце пробиралось внутрь с трудом, оставляя на полу лишь узкие полосы света. Ночью из них сочился лунный свет, тусклый, бесполезный. На стенах висели деревянные кресты, как напоминание о Боге, который никогда сюда не заглядывал. Над дверью висел образ Девы Марии, но ее лицо было выцветшим, безжизненным, как и всё остальное в этом мире. Воздух в спальне стоял тяжелый. Слабый запах влажности, старого дерева, пота и страха. И всё это давило даже во сне. В шесть утра скрипнула деревянная дверь, и в спальню вошел воспитатель: высокий, плотный мужчина с резкими чертами лица. Его шаги были глухими, но уверенными, как у надсмотрщика. Он остановился в центре спальни и громко произнес: – Подъем, щенки! Время служить Богу. Один за другим мальчики начали просыпаться, потирая глаза и сбрасывая с себя тяжелые одеяла. Они привыкли к этому порядку: ни жалоб, ни лишних слов. Каждый встал на колени рядом со своей кроватью, сложив ладони на тонком зеленом покрывале. Их губы шептали утреннюю молитву, заученную до автоматизма: – Господи, очисти душу мою от зла, научи быть покорным и послушным. Дай силы не роптать, не грешить, не падать в глаза Твои. Аминь! Тэмин тоже опустился на колени, его движения были плавными, почти грациозными, но чужими. Он склонил голову, но губы не шевелились. Внутри него не было молитвы. Он просто смотрел вперед, прямо на деревянный крест. Ненависть закипала в нем, как яд. Юноша чувствовал, как она растекается по венам. Этот крест был символом власти, боли и насилия. Символом той веры, под которой прятались его мучители. Взгляд скользнул вниз на аккуратно сложенную форму, висевшую на спинке кровати. Он невольно сжал кулаки, ногти впились в ладони. Форма была строгой, серой и подчеркнуто безликой, будто специально созданной, чтобы стирать индивидуальность. Белая рубашка, короткие, грубоватые шорты. Мягкий свитер с V-образным вырезом. Серые носки были обязательным символом «чистоты» и «послушания». Обувь: коричневые туфли на шнуровке, натирающие пятки и звучащие глухо на деревянном полу. Это форма делала всех одинаковыми. Не детьми, а винтиками. Маленькими, покорными, обезличенными. Серый цвет вытягивал тепло из кожи, из глаз, из души. Эта форма была частью меня. Не потому, что я хотел, а потому что не было выбора. Каждое утро я натягивал ее на себя, как панцирь. Только он не защищал, он давил. Удушал. Стирая всё, что оставалось во мне живым. Свитер. Серый, как пепел. В углах рукавов собиралась пыль, и иногда свитер пах плесенью, особенно в дождливые сезоны. Шорты…Они были слишком короткими. Кожа бедер часто натиралась до красных пятен, особенно когда приходилось работать на коленях в саду или мыть полы. Ткань жесткая, плотная. Летом в ней было душно, зимой будто ты вообще голый. После «тех дней» в кабинете Мункана я всегда чувствовал, как она жжет. Даже выстиранная. Как будто форма запоминала всё, что со мной делали. Носки. Сначала казались теплыми. Потом оковами. Если натягивать слишком высоко они перетягивали ногу, оставляя следы. Если опустить, то за этим стояло наказание. Я научился носить их идеально. Научился быть идеальным мальчиком. Туфли всегда натирали мне пятки до крови. Я больше чувствовал их звук, чем их вес. Тук…тук…тук… На лестнице, по коридору, в темноте, каждый шаг звучал как приговор. Моя форма пахла железом, потом, страхом и пылью. На ней были пятна, которые не отстирывались. Иногда чужие. Иногда мои. Я ненавидел эту форму и мечтал когда-нибудь снять ее и больше никогда не надевать.  После утренней молитвы наступал следующий, не менее строго регламентированный этап дня. По команде воспитателя мальчики встали с колен и молча начали заправлять кровати. Каждый угол покрывала должен был быть ровным, подушка уложена строго по центру. Кто-то делал это на автомате, кто-то спешил, стараясь не попасться на глаза воспитателю, чье молчаливое присутствие давило сильнее любой угрозы. Тэмин заправил свою постель почти машинально. Он знал, как надо: всё отточено до сантиметра. Под наблюдением строгого взгляда воспитателя дети переоделись в форму. Тэмин также как и все одевался в свою одежду. Никто не болтал, не переговаривался, только шорох ткани, скрип досок и редкие команды. После построения в две колонны они направились в ванную. Это была большая комната, облицованная белой плиткой от пола до потолка. Под потолком тускло гудели лампы. Всё в этом месте отдавало стерильностью, холодом и отчуждением. Вдоль одной стены стоял длинный ряд раковин с облупившимися кранами. По другую сторону стояли душевые кабины, лишенные шторок или дверей. Всё открыто, всё под контролем. Здесь не существовало личного пространства. Когда все закончили утренние процедуры, снова по команде, они направились в столовую. Туда шли молча, в строю, шаг в шаг. Столовая была такой же: серой, строгой. На длинных столах их уже ждал завтрак простой и однообразный. На металлических подносах лежал кусок черного хлеба, немного овсяной каши на воде и кружка с теплой мутной жидкостью, которую называли чаем. Прежде чем сесть и начать есть, мальчики встали у своих мест, склонили головы и снова произнесли молитву: – Благодарим Тебя, Господи, за пищу, которую даруешь нам. Научи нас быть достойными Твоей заботы. Аминь! Тэмин повторил слова, но не вложил в них ни капли веры. Он смотрел на свою порцию и думал, что даже пища здесь будто часть наказания. Всё здесь часть системы, которая отнимала у них человеческое. После молитвы Тэмин, как и все, сел за свое место. Они находились под пристальным взглядом дежурного смотрителя, что стоял у входа. Сегодня это был Квон-сонсэнним: суровый, узколицый мужчина с пустыми глазами и голосом, от которого у мальчиков стыла кровь в жилах. В столовой царила тишина, прерываемая лишь звуками ложек о миски. Тэмин буквально успел съесть пару ложек каши, как вдруг за соседним столом раздалось тихое всхлипывание. Кто-то всхлипывал приглушенно, будто боялся привлечь внимание. Тэмин поднял взгляд. Это был Чону самый младший из всех, ему едва исполнилось восемь. Его тонкие плечи дрожали, ладошка сжимала живот, а глаза были полны слез. Он еле слышно произнес: – Мой живот… Двое мальчиков рядом с ним, старше на пару тройку лет, переглянулись и начали шептать: – Потерпи, Чону, не плачь… – шептал один. – Сейчас всё пройдет, просто посиди спокойно, – добавил другой. – Тише, не смей плакать! – отчаянно шепнул третий, бросая взгляд в сторону входа. Но было поздно. Квон уже шел к ним. – Что тут происходит?! – рявкнул Квон, подойдя к столу. Мальчики моментально отстранились, замолкли. Остальные дети потупили взгляды, никто не хотел попасть под удар. Чону сглотнул, взгляд его метался. Он попытался что-то сказать: – У меня… Тэмин не мог на это смотреть. Юноша знал, чем это может закончиться для малыша: наказанием, криками, возможно избиением. Поэтому он спокойно встал и произнес: – Сонсэнним, это я виноват. Я рассказал ему историю про великомученика из Писания. Он расстроился. Простите… – Тэмин склонил голову. – Я не подумал, что она может напугать младшего. – История? – переспросил Квон. – Да, господин. Про мальчика, что отказался от пищи и терпел боль, чтобы искупить грехи. Я сказал, что это путь праведника. Чону просто слишком впечатлителен. Больше этого не повторится. Смотритель прищурился, будто пытался уловить подвох. Но Тэмин держался спокойно и уверенно, без намека на страх или смущение. – Хм, в следующий раз я не спущу это с рук, – заметил Квон. Пристально глядя на Тэмина. – Да, господин, – ответил юноша и тут же добавил. – Если позволите, я бы хотел отдать свою порцию Чону. Господь учит нас делиться, и я хочу поделиться с Чону. Я всё равно не голоден и моя порция будет ему полезнее, чем мне. Квон смерил его взглядом. Видимо, в голове у него всё укладывалось. Тэмин всегда играл свою роль безупречно. В конце концов, Квон кивнул. – Если ты закончил, то иди в класс. – Да, сонсэнним, – Тэмин взял свой поднос и направился к столу, где сидел маленький Чону. Парень поставил поднос перед ним и, слегка нагнувшись, прошептал. – Всё хорошо…просто ешь, – затем повернулся и вышел из столовой с каменным выражением лица. Никто не знал, что внутри у него всё сжималось. Желудок ныл от голода, голова была тяжелой, но он даже не поморщился. Он умел терпеть. Это была его броня. Тэмин сидел один в холодном классе. Стены были голыми, за исключением большого деревянного распятия над доской и выцветших цитат из Библии. Со временем мальчики заполнили весь класс. Тэ сидел у окна, сложив руки на столе. К нему несмело подошел Чону, всё еще кутаясь в рукава слишком большого серого свитера. – Спасибо, братик, – тихо прошептал ребенок. – Я чуть не попался. И прости что съел твой завтрак. Тэмин с добротой посмотрел на него. Юноша поднял руку и легким жестом потрепал мальчика по волосам. Он чуть улыбнулся ему. – Всё хорошо, малыш. Ты держись ладно? И если у тебя что-то болит сразу говори мне. Чону кивнул, но не успел ничего ответить так как в класс вошел учитель. Высокий мужчина с резкими чертами лица и четкими движениями. Ребенок поспешил на свое место. Тэмин лишь проводил взглядом учителя Кана. Тем временем мужчина дошел до учительского стола. Мальчики поздоровались с ним и вскоре начался урок. – Сегодня мы говорим о грехопадении. О том, как человеческая слабость, искушение и гордыня ведут к вечному осуждению. Помните: грешник достоин страдания. В страдании заложен путь к искуплению, – учитель Кан шагал вдоль рядов, размахивая указкой, словно жезлом. – Господь создал порядок. Мужчина – это глава. Женщина должна быть покорна. Грех против этого порядка мерзость. Все желания, что вне воли Божьей, яд… Тэмин не слушал учителя. Эти слова стали фоном, просто шумом, который он давно перестал воспринимать. Юноша повернул голову к окну. За стеклом простиралось серое небо. Неожиданно на подоконник с той стороны, мягко опустился черный ворон. Птица глядела прямо в его глаза. По крайней мере так ему показалось. Тот вздрогнул. Ворон был огромен, с блестящими перьями и со странным осмысленным взглядом. Будто смотрел в самую суть. Что-то в этом взгляде пронзило юношу. – Ли Тэмин! – громкий голос учителя выдернул его из транса. К тому же учитель Кан ударил указкой по парте, что заставило Тэмина подпрыгнуть на месте от испуга. Учитель стоял над ним, а в глазах читалось раздражение. – Ты не слушаешь Слово Божье? Что ты нашел в этом окне? Парень бросил короткий взгляд назад, но ворона уже не было. – Ничего, учитель, простите меня, – тихо ответил он. От такой дерзости учитель Кан замахнулся и со всей силы ударил Тэмина по лицу. Громкий хлопок прервал каждую мысль в классе. Звонкий звук разнесся по классу, как грозовое эхо. Мальчики замерли. Кто-то всхлипнул, кто-то в страхе опустил голову. Чону прикрыл рот рукой, не в силах скрыть испуг. Никто не посмел шевельнуться. – Посмотри на меня, кусок дерьма! – процедил учитель Кан сквозь зубы, схватив Тэмина за волосы на макушке и рывком заставив поднять голову. Юноша зашипел от боли, но смолчал. Губа была рассечена. Глаза мутные от боли и слез, но всё же смотрели в глаза учителю. – Грешники горят в аду, – яростно зашептал учитель. – Ты тоже хочешь туда? Хочешь в пламя? – Нет, – ответил Тэмин, с трудом сдерживая дыхание. Но через миг добавил хрипло, со злобной искрой в голосе. – Хотя если там будут такие, как вы. Возможно, мне будет веселее. Наступила тишина. На долю секунды: мертвая, тягучая, тяжелая. Учитель Кан побледнел от злости и резко отпустил волосы Тэмина. Затем выпрямился, сжал покрепче указку в своей руке и с силой хлестнул его по спине. Один раз. Второй. Третий. Дерево с глухим треском било по ткани, по телу, по костям. Тэмин не закричал. Он стиснул зубы, напрягся, но не дал боли вырваться наружу. Мальчики в классе сидели, словно изваяния. Их лица были побелевшие, застывшие от ужаса. Некоторые закрыли глаза. Никто не вмешался. Никто не осмелился. Тем временем…Удар. Еще один. И еще…Тэмин смотрел в пол. Всё, что он чувствовал это внутреннее горение. Не от стыда. Не от страха. А от ярости. От той же злобы, что сжигала его изнутри с детства. Когда всё стихло, брюнет медленно выпрямился. Продолжая сидеть, будто ничего не было. Он не вытер кровь с губы. Только его взгляд, направленный на доску, больше напоминал холодное острие ножа. Когда урок закончился, учитель Кан молча покинул класс. Несколько мальчиков краем глаза поглядывали на Тэмина, но отводили взгляд, как только он замечал. Дон У ровесник, и с той же спальни, где жил Тэ, не выдержал. Он подошел. – Ты в порядке? – спросил он. – Этот козел сегодня не в духе, – имея в виду учителя Кана. – Всё хорошо, Дон У, – ответил Тэмин. – Не волнуйся. – Ты не должен был, – парень опустил взгляд. – Этим уродам всё равно когда и за что нас бить. Лучше их не провоцировать. – Мне всё равно, – тихо ответил парень. – Я просто уже не могу по-другому. Когда ты много лет живешь в аду, перестаешь бояться огня, – к сожалению Дон У был согласен со сказанными словами. После обеда, как обычно, мальчиков вывели во двор под строгим контролем двух воспитателей, стоящих у кованных ворот. Тэмин вышел последним. Мальчишки бегали и гоняли импровизированный мяч из тряпья и старых носков. Это была единственная радость, которую они могли себе позволить. Юноша молча прошел через поле и сел под деревом, поджав под себя ноги и обняв себя за колени. Он устало смотрел на тех, кто пытался быть живым. Брюнет не смеялся. Он даже не дышал глубоко. – Эй, Ли Тэмин, – голос был чужой и неприятный. Один из работников: невысокий, с впалыми щеками и жестким взглядом. Этот работник стоял прямо перед ним. – Директор Пэк, вызывает. Сердце пропустило удар. Мир не перевернулся просто он погас еще чуть-чуть. Брюнет медленно поднялся на ноги. «Бешеный пёс» пронеслось в голове. Он всегда звал неожиданно. И это никогда не было просто так. Ноги потяжелели, но выбора не было. Никогда не было. Тэмин пошел за работником, он шел как на казнь. Юноша не обернулся. Хотя чувствовал взгляды мальчиков на себе. Тэмин знал каждый шаг к двери директора это как шаг внутрь пекла. Коридоры приюта всегда были слишком длинными. Шаги отдавались эхом от деревянных полов. Из окон струился только мутный свет, серый и холодный. Юноша шел молча. По пути он прошел класс. Затем кухню. Там уже гремели кастрюли, готовили ужин. Резкий запах старого масла ударил в нос. Снова перловка или что похуже. По пути скрипнула дверь в медкабинет и оттуда вышел медик приюта. Парень не смотрел ему в глаза. Так было безопаснее. Дальше шла лестница. Старая, деревянная, с покосившимися перилами. Под ногами всё скрипело. На втором этаже был другой мир. Пустой, затянутый запахом сырости и дорогого табака. Здесь жили сотрудники. И вскоре они дошли до кабинета директора. Тэмин остановился перед темной дверью. Сделал вдох и выдох. Прежде чем сопровождающий открыл дверь. И вот они вошли внутрь. Кабинет был просторным, но обстановка в нем была суровой. Посреди кабинета стояли два дивана. Между ними стоял низкий журнальный столик. Под стенкой располагался высокий шкаф с книгами, большинство из которых были религиозного содержания. С противоположной стороны стоял массивный письменный стол, за которым восседал директор, как на троне. На одном из диванов сидел учитель Кан. Он выглядел вполне расслабленно. Его взгляд переместился на Тэмина и этот взгляд был презрительным. Как только юноша увидел учителя, всё стало ясно. Тот настучал. Возле окна стоял директор. Мужчина не сразу обернулся. Но сразу же сказал: – Оставьте нас, – этот противный голос был как треск гнилых досок. От которого всё внутри сжималось. Сопровождающий поклонился и молча удалился, прикрыв за собой дверь. Учитель Кан поднялся с дивана. Проходя мимо Тэ, он бросил на него короткий взгляд, наполненный холодным превосходством, почти с отвращением. Его губы тронула довольная усмешка. Учитель ушел, оставив кабинет в напряженной тишине. Директор всё еще стоял у окна, спиной к нему. Отсюда открывался вид на двор. – Подойди ко мне, – произнес Бешеный пёс. Тэмин не сдвинулся с места. На мгновение ему показалось, что если он просто останется стоять, то всё исчезнет. Но реальность не исчезала. – Я сказал, подойди, – уже жестче повторил Пэк Мункан, и тут он обернулся. Проглотив напряжение, сжав пальцы в кулак, Тэмин медленно двинулся вперед. Парень остановился в паре шагов от директора. Глаза в пол. Всё тело кричало: не хочу, но лицо оставалось бесстрастным. Директор Пэк внезапно схватил парня за подбородок, заставляя поднять голову. Его пальцы были грубыми. Он изучал разбитую губу. Крови уже не было, но отек остался. После мужчина отпустил подбородок. – Учитель Кан рассказал про инцидент в классе. Как ты себя вел. Как ты не слушал. Как дерзил. Ты подаешь дурной пример остальным, – голос у него был ядовито спокойным, но за этим спокойствием чувствовалась напряженная ярость, которая могла вспыхнуть в любую секунду. Тэмин молчал. Брюнет знал, чего ждал Пэк. – Может, ты хочешь что-то мне сказать? Или тебе напомнить, кто здесь главный? Тэмин знал эту игру. Парень медленно, смотря в глаза мужчине, опустился перед ним на колени. Так как он уже это делал много раз. Потому что так было нужно. Он обхватил руками его правую ногу, как будто в молитве. Глядя снизу вверх, не отрывая взгляда, ответил: – Прости меня, папочка. Я был не прав, слишком глуп. Я не хотел. Просто…я снова плохо спал. Мне снились кошмары, и я не сдержался. – Тэ знал, что такая «причина» сработает. Самоунижение всегда вызывала у Пэка жесткое снисхождение, но не гнев. Мужчина любил чувствовать власть над сломанными. Директор смотрел на него сверху вниз. В уголках его губ появилась едва заметная улыбка. А в это время в душе парня всё выворачивалось. Стыд, отвращение, и бессилие. Он ненавидел себя за это, но деваться было некуда. Директор не сводил с него взгляда. – Докажи это. Юноша не ответил сразу. Его сердце глухо билось в груди. Брюнет знал, что нужно делать. Он потянулся к штанам Пэка и расстегнул пуговицы, одну за другой. Затем запустил туда руку и вытащил наружу вялый член, а после вобрал в себя и начал ублажать. Пэк провел рукой по волосам, он прикрыл глаза от удовольствия. Лицо расплылось в блаженной улыбке. Тэмин это делал лучше всех, поэтому Бешеный пёс «особенно его любил». В такие моменты Тэмин только об одном думал. Как он откусывает этот грязный член и выплевывает его на пол, а затем перерезает глотку директору и на этом всё заканчивается. Но, к сожалению, он не мог этого сделать, поэтому приходилось сосать вонючий член. Дальше Пэк Мункан не позволил Тэмину довести дело до конца, а схватив его направился к столу. Он быстро спустил с него белье и шорты вниз, развернул к себе спиной, а потом грубо на всю длину вошел. Парень вскрикнул от боли, но тут же стиснул зубы. Он терпел, сдерживая себя. В глазах так и застыли слезы. Директор трахал с особым удовольствием, попутно трогая юные гениталии. В какой-то момент Тэ повернул голову к окну, юноша заметил черное пятно на подоконнике с внешней стороны. Ворон. Птица снова здесь. Всё та же, черная как ночь, с блестящими глазами, полными странного, почти человеческого внимания. Ворон сидел неподвижно, как будто прилетел не просто так. Птица наблюдала за происходящим. Тэмин не мог оторвать взгляда. Их глаза встретились, и всё вокруг будто стало глуше. Брюнет лишь чувствовал, как его телом кто-то двигает и больше ничего. Главным было этот ворон. Что-то дрогнуло внутри, словно птица смотрела сквозь него, в саму душу, в ее глубину. «Ты снова пришел…» – пронеслось в голове Тэмина. Их взгляд удерживался несколько долгих секунд, будто химическая, необъяснимая связь. А потом ворон слегка наклонил голову, грациозно расправил крылья. И исчез, взмыв в серое небо. После акта насилия парень молча натянул на себя белье вместе с шортами. Невыносимо как хотелось в душ, смыть с себя эту грязь. Тэ думал о том вороне. Как это понимать? Почему? В это время весьма довольный Пэк прошел к стеллажу, и налил себе полстакана янтарной жидкости и опустился на диван. Сделав первый глоток, директор Пэк откинулся на диване, поигрывая стаканом в пальцах. – Кстати… – лениво произнес он. – На следующей неделе вы с «остальными мальчиками» поедете на дачу. Спонсоры приедут и они хотят теплый прием.  Тэмин знал, что это значит. Знал слишком хорошо. Холод пробежал по спине. Грудь сдавило. Воспоминания всплыли в голове сами: тот дом за городом, слишком уютный снаружи и слишком гнилой изнутри. Противный смех, шорох шелка, запах алкоголя и табака, чужие руки на теле, фальшивые улыбки и та самая грязь, от которой не отмыться. Тот дом был не просто местом, он был символом полного разврата. Адом, обернутым в обертку праздника. Пэк сделал еще один глоток. – К вам присоединится Чону. Услышав за Чону, Тэмин впал в шок. Мир будто остановился. Чону которому недавно исполнилось восемь. Так нельзя. Парень шагнул вперед, не осознавая. – Нет, – выдохнул он, с трудом находя голос. – Пожалуйста, не надо. Чону еще ребенок. Он не должен видеть эту грязь… Но юноша не успел договорить так как Пэк с яростью запустил стакан в стену. Осколки хрусталя рассыпались по полу, и по нему сразу разлился янтарный виски. Тэмин вздрогнул всем телом. Он замер на месте. Директор Пэк встал. – Умеешь же ты настроение испортить, – мужчина подошел к испугавшемуся Тэ и без предупреждения, его тяжелая рука взвилась в воздухе и хлестнула по лицу брюнета. Щека вспыхнула огнем. Один удар. Второй. Третий. Тэмин повалился на пол, он не закрывался. Потому что знал, что если подставить руки, если увернуться, будет хуже. Поэтому он просто терпел. В ушах звенело. Во рту появился привкус крови. Один из осколков губы надорвался. – Щенок неблагодарный! – процедил Пэк. – Я тебя вырастил. А ты смеешь перечить мне?! – парень лишь шипел от боли. Тело реагировало на физическую боль, но внутри была пустота. Та, к которой он привык. Та, в которую он всегда уходил после каждого такого приступа. Устав избивать директор Пэк отшатнулся, вытирая ладонь о пиджак. Его дыхание было тяжелым. – БонСик! – выкрикнул мужчина. В тот же миг в кабинет вошел сопровождающий, тот самый, что привел Тэ. – Да, директор. – Отведи его в подвал. До завтрашнего утра. Без еды и воды, – бросил директор, словно выносил приговор. Затем он опустил взгляд вниз. – Подумай теперь за что ты получил наказание, – директор Пэк вернул взгляд на БонСика. – И пришли кого-нибудь, чтобы убрали здесь, – добавил мужчина, брезгливо глядя на пятно виски и осколки. Сопровождающий кивнул. Он подошел к Тэмину, нагнулся и твердо взял его за плечо. – Пошли, – коротко сказал он.

***

Подвал встретил сыростью и тяжелым воздухом, пропитанным плесенью и холодом. Здесь не было ни мебели, ни нормального света, только каменные стены, пахнущие землей, и пол, на котором приходилось спать. Единственное окно, которое было не больше квадратного люка, находилось под самым потолком. За ним, словно равнодушный свидетель, светила полная луна. Ее бледный свет пробивался сквозь металлическую решетку и ложился неровным пятном на пол. Тэмин лежал на спине, раскинув руки. Его губа саднила, лицо еще помнило силу ударов. Юноша смотрел в пустоту, туда, где тускло светилось пятно лунного света. В подвале было тихо. Только где-то капала вода, мерно и упрямо. Тэ не плакал. Слезы были бессмысленны. Он знал, как пережить ночь. Нужно просто отключиться. Тело давно замерло, а сознание уплыло куда-то далеко. В то место, где его не били, не унижали, не насиловали. Где не существовало Пэка. Где не было ни молитв, ни голода, ни боли. – Неужели в этом мире нет ни одной силы, способной меня защитить? – почти беззвучно произнес Тэ, глядя в потолок. Голос его растворился в глухой тишине, не встретив ни ответа, ни утешения. Он замолчал. Минута тянулась вечностью. Пальцы машинально сжались в кулаки. И всё же он добавил, почти шёпотом, но достаточно отчетливо. Всё равно уже терять нечего. – За эту возможность я бы душу свою отдал… – слова повисли в воздухе, оставляя за собой странный холод. Будто сама тьма в подвале стала плотнее и внимательнее. В этот самый момент он не был один. За ним пристально наблюдали. To be continued...