Немного унизить

Арсений стабильный, у него все по расписанию, все по полочкам. Любые изменения он принимает близко к сердцу. Наливает коньяк с валерьянкой или валерьянку с коньяком, медленно выдыхает и идет на перекур — наперекор этой извилистой жизни тоже. Антон ворвался в его жизнь давно, упорно, красочно разными носками, не сочетающимися по цвету и стилю, и так хаосом и осел, ко осёл. Арсений даже и влюбляться-то не собирался. Во-первых, не мечтал о партнере, — у него карьера, помилуйте. Во-вторых, его воротило от мачо-самцовых альф, — дома он сидеть не собирался, детей растить — шиш вам! В-третьих, с ним хер уживешься — что и так понятно, с его-то педантичностью. Но у Арсения случились овуляция и тактильная голодовка. Чудом, он согласился посмотреть фильм. Антон сразу поделился и тем, что ему не хватает объятий, что подрочить вообще-то можно и самому, а вот полежать на диване вместе, переплестись коленками, потереться с щеками — без человека никак. И в первую же встречу рассказал и о маме в Воронеже, и о мечте играть на музыкальном инструменте, и об изжоге, и о поносе, что Арсению стало как-то безопасно, смешно и доверительно. И в итоге на этом-то диване они следующие полгода и встречались — исключительно для обнимательных целей, разумеется! Антону было посрать на то, что у Арсения были планы. Антон полюбился, приголубился, осел где-то рядышком так, что уже через год Арсений обнаружил на шее метку и зачеркнул пункт «никаких партнеров». А потом Антон глубокомысленно покивал на планы Арсения работать, на отсутствие детей, и вообще оказался настолько далек от мужественно-грозных альф, что сердце Арсения растаяло, он ощутил себя в безопасности. Но время шло. Сейчас, когда Арсению дарят цветы, когда на телевидении свое шоу, когда Шаст всегда под боком, стало чего-то не хватать. Арсений побывал у Кати и Димы на дне рождении Савины. Там же засел замершим в кустах опоссумом и оказался обласкан нежным подергиванием за пряди, заливистым смехом от мягкого «боп» крошечным пальчиком по носу. И стал вздыхать гнать эти опасные мысли взашей. Алгоритмы ютуба стали давать ему — ненужную! — информацию о том, как важно понятие золотого часа для матери, что сразу после родов уровень окситоцина настолько высок, что формируется связь мама-ребенок, и не было — по крайней мере, для омеги на интервью — момента счастливее. Потом, он стал слушать молодого врача, который говорил о том, как укачивать ля-леч-ку, — окстись, Арсений, этот маленький визжащий комочек вообще не твоя проблема! — и учил различать по интонациям ее крики. Арсений закрыл вкладки, выматерился и переключился на видео с котятами. Только вот наряду с котятами стали попадаться видео с беременными мамами-кошками! Ну, форменное издевательство, не иначе. И прямо сейчас Арсений уже извелся так, что под крышкой кипит и булькает, норовя вылиться наружу. Дни-недели-месяцы стали складываться в постоянную тоску и тягу по чему-то, что он давно сам для себя решил: нет и ни в коем разе! Вылилось во вздыхание, пассивно-агрессивное переключение каналов с детскими передачами и отказ встречаться с Позовыми на постоянной основе. Апогей наступает в гримерке. Его позвали попробоваться ведущим на детскую передачу на СТС, и он сидит в гримерке и плачет, потому что — сука! — он, кажется, идиот. Антон врывается и прикрывает за собой дверь. — Коть, ты чего? — подходит он и обнимает со спины. Антон шепчет на ушко ласковости, и Арсений виснет на нем, как коала на ветвях, хлюпая и плача. — Я хочу детей. Антон замирает на секунду. Тик-так. Капелька золотистого меда, тянется-тянется-тянется. Хочется скорее вырваться, сбежать, спрятаться, так, чтобы спрятать это разворошенно уязвимое куда подальше. Антон вырваться не дает, продолжает поглаживать и успокаивает тихим: «Тч-тч-тч». Арсения от этого почему-то еще больше разрывает. Он утыкается носом в теплый ворс осеннего свитера, цепляется колючкой репейника и дрожит. Нежностью захлебывает. Он всхлипывает, сопит и хлюпает, а огромные ладони жмут к себе и не отпускают. Он замирает так, пока не остается медитативной опустелости после скапывающих с носа слез и соплей. — А в чем проблема, Арс? Арсению почему-то легче и сложнее одновременно, потому что Арсений знает, что Антон — гипотетически потрясающий отец, заботливый и веселый, идеально гармонирующий с более строгим и требовательным Арсением. И потому что Арсений не сильно сомневается в нем, он гораздо больше сомневается в себе. — Ну же, коть, давай, поговори со мной, — ластится он щекой к щеке. — Я так долго к этому шел, Шаст, — признается он. — К телевидению, к тому, что я могу ни от кого не зависеть, иметь метку и не быть замужем, быть не хуже вас, альф, в юморе. — Ты лучше, — перебивает Антон. — Ты уже всем все доказал, ты чего? Сердце почему-то скрипит и разваливается на части. Тает на снежинки. Останавливается на миг. — А вдруг я буду такой же, Шаст? Вдруг я не смогу после пеленок вернуться? Вдруг меня больше не позовут? — Арс, ну я же знаю тебя, ты же по сцене будешь гоголем скакать даже на девятом месяце, а если не будешь… — чешет он нос, — я укутаю тебя одеялом и засяду с тобой подносить тебе тазики для блевотни. Арсений морщится от брезгливой подробности. — А если я отупею на гормонах? — Даже если ты отупеешь, Арс, я не замечу, потому что ты умнее меня в сто тысяч раз. Щеки заливает теплом; Арсений спрашивает уже без прежней торопливости, будто падать не страшно, если внизу теплая страховочная сеть готовых поймать рук. — А если послеродовая депрессия?.. Антон по интонации различает, что накал пройден и Арсений успокоен. — Брошу тебя, конечно. А ты бы что сделал? — Арсений пихает его в бок. — Таблетки будут, я, няня. У Арсения сердце почти останавливается от этих нежностей. — И даже… посидишь, если я захочу работать? — Арс, это наш ребенок. Я не собираюсь с ним сидеть, я собираюсь воспитывать, — назидательно бурчит он. — Ты поэтому такой нервный был. — Нет. — Ну, конечно, нет. Не нервный. Не был. Не Арсений. В голове у Арсения все еще множество загонов и комплексов, их одним разговором позади не оставить, но Антон рядом, и он начинает разрешать себе смотреть передачи, скачивать статьи о беременности, задерживаться взглядом на магазине игрушек и детской одежды. Антон поглядывает с любопытством, и — наученный болезненным опытом — не донимает. *** Они продолжают этот разговор в другой раз во время ужина. — Тебе стыдно быть омегой? — спрашивает Антон. Арсений морщится, втыкает вилку агрессивно в салат и бурчит: — Нет. — А что стыдно? — Быть слабым. Антон это уже знает. Они все шероховатости друг об друга обточили, чтобы пазухи в выемки, выемки — в пазухи. Разговор этот теннисным матчем на повторе. Арсений волнуется и неумело подает мячи-страхи, Антон ловит. В итоге, он пережевывает огурец в грузинском салате, который нарезал для них обоих Антон. Арсений категорично отказывался заниматься омежьими домашними делами в начале их отношений. И Антон, у которого таланта к готовке нет, научился готовить. И тем не менее, ведь взялся же Антон за эти «омежьи слабости», и не сделали его ни на каплю хуже эти умения нарезать-пожарить-отварить. — Арс, ты думаешь, я знаю, каково это? — Арсений пока даже не понимает, о чем он, но мотает головой. — Представь, вырастить в себе живое существо. Живое, Арс! Носить его в себе двадцать четыре на семь, кормить, чувствовать, что тело меняется, хочешь ты того или нет. По Арсению пробегает дрожь от осознания потери контроля, которое безусловно последует за беременностью, но восхищение в Антоне заставляет все внутри покрыться ледяной корочкой и замереть. — Ты думаешь, есть что-либо сильнее, чем все это пережить? И это все, — взмахивает Антон рукой с энтузиазмом, — и токсикоз, и гормоны, и кормление грудью, и… не знаю, вытащить из себя что-то размером с футбольный мяч… Ох ты ж Господи! А ведь он прав! И у Арсения в голове включается защитный механизм, который просто отказывается представлять себе, насколько это больно. — Арс, все эти неидеальности, растяжки, переживания, не знаю, потеря формы — не слабость. Арсений начинает смотреть на ситуацию по-новому, и ему почему-то вдруг становится глубоко стыдно перед другими омегами, которых он принижал за желание сидеть дома внутри себя и — как ему казалось — за отсутствие амбиций. Шаст берет его за руку, поглаживает, тянет на себя и целует в костяшки. — Коть, я могу тебя поддержать, правда могу, но ты мне скажи, ты сам хочешь? — Да, Шаст, — краснеет он. — Хочу смотреть на частичку тебя и меня, как щеночек растет, развивается, как пучит глаза, как Савина на погремушку. А ты? — Да, Арс. Пока был молодой, не хотел, а потом… это твое решение, не мое. Кисло как-то становится, грустно от того, что Антон мог ведь навсегда отказаться от мечты и даже не поделиться с ним, сокрыть, и от этой жертвы тяжко на душе, грузно. — И ты бы мне даже не сказал? Антон виновато смотрит куда-то в угол. — И дурак. — Тот виновато кивает в ответ. — Давай в течку попробуем? Антон расцветает, клюет в щеку и кивает. И почему-то становится легче. Арсеньевская реальность не настолько объективна, как кажется изнутри. Он не один. *** Шаст становится ласковее. Предвкушающе мягкий, ходящий хвостиком, принюхивающийся — а не течка ли?.. Не пора ли?.. Он встречает Арсения из театра с цветами, таскает шоколадки и любимые эклеры с темным шоколадом. И будто из-за этой откровенности возвращается на начальный этап их отношений, когда нравилось все и хотелось романтики. Арсений, конечно же, отплевывается, но втайне млеет. Зажимает Антона на парковке после съемок, встает на колени и получает этот щемяще влюбленный взгляд откуда-то сверху. Он пытается не торопить ни себя, ни Антона, читает статьи о том, что иногда не одна течка нужна, чтобы забеременеть, но черта с два это избавляет их обоих от дрожи в ногах и предвкушения будущего зачатия. Арсений как раз разучивает сценарий, когда Антон садится ему в ноги и начинает тереться щеками о его бедра. Буквы путаются, а слова так и не запоминаются. — Господи, солнышко… — облизывается Антон, принюхиваясь. — Ты пахнешь… Арсений мычит, перебирает Антоновы пряди и сглатывает: течка — как не вовремя! — пришла, а у него представление в театре совсем скоро. У Антона зеленые глаза, мягкий прищур и пухлые губы. А еще вездесущие руки, которые раздвигают полы домашнего халата. Арсений дрожит под касанием и тянет макушку ближе, утыкая носом в пах. К черту листочки, — а что с ними уже сделаешь? — Арсений откладывает стопку бумаг на тумбочку. Антон хихикает, тянет за завязки и утыкается носом в нижнее белье. Он закрывает глаза и так и замирает на долгие секунды, вдыхая густой запах карамели. Трепетное касание рождает дрожь. Арсений, который терпеть не может ни смущение, ни промедление, тянет ладони вниз, чтобы опустить бельё самому и перестать томиться, но его запястья нежно перехватывают и просяще тянут: — Кот, не торопись. Не мельтеши, дай мне запомнить, как я оставлю нашего щеночка в тебе, — говорит он и просит: — Ляг на живот, Арс. Арсений, у которого море загонов в голове и который не может позволить себе быть залюбленным и занеженным, эту позу любит больше всего. В ней эта ласка и сахарность будто не к нему применимы. И вообще это исключительно из-за того, что Антон хозяйничает беспрецедентно нагло. Язык обводит ягодицы прямо через белье, и он воет. — Такая хорошая омега, такая послушная для меня. Арсений пихает его в бок пяткой, но Антон этот маневр знает: ловит и пришпиливает своим весом. Арсений как-то Антону признался, в ночи, но словами и через рот, что чем больше он распален, тем больше ему эти нежности нужны и важны. Ноздри дрожат: Антон пахнет сильнее, более вязко и с принуждающей ноткой в аромате — на Антона, который вообще не занимается обычно проецированием командного голоса и контролирует себя до малейшего инстинкта, это непохоже. И Арсений... подставляется. Антон лижет обильно, мокро, жадно. В какой-то момент, подобно котам, которые кусаются в переизбытке чувств, вцепляется в ягодицу. Пораженный «ох», пинок под ребра, — Антон заходится рыком. Арсений расплывается в усмешке: вот это ему по душе, вот это ему принять легко, сдаться в борьбе, проиграть заслуженно. За годы вместе научился принимать эти слабые сладости и признавать то, как их обожает, но не вслух и не без подстрекательных выпадов. Проблема в том, что сдаться с головой, с самого начала, как обнажиться и прийти на исповедь — слишком уязвимо. Только в разгар течки Арсений на это способен. Антон отпускает его ноги и стягивает трусы. И будто мало ему этого: он раздвигает ноги Арсения и забирается в истекающий карамельной смазкой анус языком, мажет слюной и лижет-лижет-лижет. Арсений засовывает в рот кулак, приглушая стон. Хорошо. Нравится. Щетина колется, но эти проворные юркие движения настолько манящие, что он, физически неспособный отказаться от них, подается назад, и Антон — зараза такая! — ласково курлычет. Как смеет он наслаждаться арсеньевской слабостью! Щеки рдеют. Антон лишь забирается в отверстие носом, размазывает смазку щеками, ворочает головой так, что Арсений ощущает его не только в узком пространстве промеж ягодиц, но и выше — на пояснице и боках. Он задыхается собственными пальцами. Ладони на бедрах не дают и дернуться — Антон не из тех, кто разрешит остановить мучение нежностями на полпути, — и Арсений расслабляется. И тем не менее в его голосе нетерпение, а не мольба: — Засунь уже пальцы, Шаст, сколько можно?! Шаст откуда-то позади хихикает в кожу. Он ложится Арсению на ноги, чтобы не шевелился и не дергался, и так и продолжает дразниться языком. — Скотина такая! Ах! — дрожит он и сдается, — пожалуйста. Антон встает и наконец-то засовывает в Арсения два пальца. Он подтягивается выше, прикладываясь языком к метке, будто каждым действием заявляя свои права. — Господи, ты же такой круглый будешь, — мурчит ему на ухо Антон, и Арсений зарывается носом глубже в обивку дивана, чтобы не слышать. — Мой-мой-мой. И щеночек — мой. — Хватит! — скулит он. — Помолчи, Шаст, бога ради. Но его разве заткнешь?.. И зачем Арсению так нужны были пальцы, лучше бы лизался, чем шептал прямо в уши. Антон двигает пальцами, растягивает нежные стенки в стороны. — Ш-шаст, — скулит он, — можно уже, давай. — Я готовлю тебя под узел, омега, — целует его Антон, и Арсений млеет, — а потом и под щеночка, большого, крупного, взявшего лучшее от тебя и меня. Арсений тяжело дышит, подается назад и возражает из последних сил: — Он пока что будет двумя клетками, дурачина, под ребенка не надо растягивать. — А я буду растягивать, — дует он на свежевылизанное пятнышко на шее, пуская дрожь по коже. — Буду сейчас, буду потом, буду, когда у тебя воды отойдут. Карамель стоит плотным туманом между ними. Они оба задыхаются, но уносит не от течки. Она вот-вот началась, не может еще слова так путать, до иррациональности, нет, тут что-то большее. Но Арсений не может на большем сосредоточиться и сформулировать однозначно, пока ему в бедро тычется член, а внутри с хлюпами туда-сюда ездят уже три пальца. Антон оставляет засосы, но даже засосы у него приторные, едва ощутимые. Арсения бьет током от каждого. Их мало-мало-мало. И их так много, что он уже может представить красное полотно кожи, усеянное десятками маленьких отметок. — На руках тебя буду носить, — лижет он, — будешь из машины выходить, а все увидят, что ты на сносях, что не влазишь на водительское, — аж задыхается в мечте он, и Арсений разрешает себе в эту мечту вместе с ним погрузиться, — не влазишь, и тебя я везу. Арсений пытается дернуться: слишком хочется большего, слишком хочется насадиться не на пальцы — глубже, — а на член. Антон трется, встает и прикладывает наконец головку к хлюпающему анальному отверстию. Дразнится, не вставляет, шепчет: — Мой щеночек, понимаешь? И Арсений подается назад, насаживается, заставляя и Антона сорвать голос. Так хорошо, невыносимо, что Арсений не замечает позорно слетающее с губ «Твой».